Глава 1

Дом магиссы Есении притаился в диких, ничейных землях, которые Бог явно создавал в дурном расположении духа. Здесь даже королевские мытари теряли след, а дороги рассыпались, превращаясь в сеть гнилых тропинок. Путники, занесённые сюда коварным ветром, не задерживались долго: те, кто приходил за помощью, оставляли Есении золото, а те, кто приходил со злом… что ж, местное болото умело хранить секреты куда надёжнее, чем самые искусные чародеи.

Я попала к ней, когда мне исполнилось семь лет. Спустя годы я узнала правду о том дне, а тогда мало что понимала.
Хельга-трактирщица, у которой я жила с рождения, и чей кулак заменял мне колыбельную, полдня тащила меня к этому дому. Я помню, как мы шли по тракту, который, казалось, устал бороться с наступающим лесом и вёл нас прямиком в объятия забвения. Хельга сжимала мою руку с такой хваткой, с какой торговец вцепляется в кошелёк, намереваясь вытрясти из него последнюю монету. Мы продирались сквозь заросли вековых деревьев, пока перед нами не выросла изгородь из серого камня. За этим бастионом, вопреки здравому смыслу, возвышался дом. Он был вызывающе красив, как огромный самородок, лежащий в дорожной грязи.
У самых ворот, прямая и тонкая, стояла она. Есения. В её осанке было столько природного величия и дерзкого спокойствия, что даже грубая Хельга на мгновение оробела. Но жадность быстро взяла верх, и трактирщица расплылась в такой подобострастной улыбке, которую приберегают для богатых покровителей.

– Ох, госпожа, а я уж, грешным делом, подумала, что эти проклятые тропы завели нас в преисподнюю. Вот она, я привела её, как мы и рядили. Платите, как обещали.
Есения ничего не ответила, просто посмотрела на Хельгу, долго, не мигая, словно стирала пыль со старого сундука. В тот миг в голове трактирщицы, вероятно, что-то щёлкнуло. Память о девчонке, годами драившей её котлы, осыпалась пеплом. Хельга моргнула, поправила косынку на голове и зашагала дальше. Она забыла моё имя и голос прежде, чем скрылась за поворотом.
Я тогда не поняла, что произошло. Но страх, который был моим верным спутником много лет, вдруг отступил, как бывает от осознания того, что самое страшное уже случилось.

Есения изучала меня долго. Её взгляд, надменный и красивый, обжигал холодом, словно зимний дождь, затёкший за шиворот. Похожим образом бывалые конюхи осматривают чужую лошадь, ища скрытые изъяны и прикидывая цену. Я тоже мерила её взглядом. На вид ей было около тридцати – молодая женщина в самом соку, статная, с прямой спиной и тяжёлыми чёрными волосами.
– Спрятала мысли-то, ишь какая, – сказала она, вытирая руки о вышитое полотенце, висевшее у неё на плече. – Но раз я не вижу, значит, и другие не разглядят. Скрытность в наших краях ценится дороже, чем честность.

Я вздрогнула. А она лишь криво усмехнулась, обнажив ряд белоснежных зубов.
– Шагай в дом. Только постолы на крыльце сними. Мои ковры не привыкли к такой вульгарной грязи. Если принесла на подошвах проклятие или дурные вести – оставь снаружи. Не люблю вонь.

Я шла за ней, оглушённая и растерянная, не в силах осмыслить странные речи о проклятиях. Но, коснувшись босыми ногами прохладного пола, я всем своим существом почувствовала: прежняя жизнь, пропахшая кухонным чадом, страхом и болью, осталась там, за изгородью.
Так оно и случилось. Жизнь в одночасье сбросила старое обличие, и я оказалась внутри огромного дома, который казался мне не жильём, а величественным храмом неведомого бога. Каждая ступенька из тёмного, натёртого до зеркального блеска дерева, каждый изгиб барочной лепнины на потолках кричали о том, что нищету и грязь здесь презирают. Этот дом не прощал человеческих слабостей и не терпел изъянов.
Воздух в комнатах был пропитан сладким ароматом каких-то неведомых мне трав. Этот запах не обещал спасения, но он нравился и порождал во мне смутное предчувствие – будто судьба приготовила ловушку, из которой уже не выбраться.

Есения оказалась по-своему щедрой, и теперь у меня появилась своя спальня. Она не была такой красочной, как другие комнаты этого дома; в её убранстве сквозило равнодушие, а само расположение в самом дальнем конце длинного коридора красноречиво говорило о том, что моё присутствие здесь – досадная необходимость, которую предпочли спрятать за закрытыми дверями.
Но после тесного, пропахшего кислым элем, закутка в трактире Хельги, в этом дальнем углу, в окружении вещей, которым не было до меня дела, я впервые осознала: здесь я в безопасности, хотя бы просто потому, что меня не заметят. Ну, что ж… это было хорошо.

Помню, как я вытерла ладони о подол своего старого платья, в последний раз оглянулась на дверь и шагнула вглубь комнаты, готовая принять правила новой, непонятной пока игры.

Есения зарабатывала тем, что готовила драгоценные лечебные мази и ароматные притирания. Её крема, как она любила говорить, обладали магической силой: они могли придать женскому телу такой манящий аромат, что в самом бесчувственном мужчине начинали пробуждаться образы, о которых он не смел упоминать даже на исповеди.

Когда я немного подросла, то быстро осознала, что магические свойства этих кремов были сильно преувеличены. Да, её притирки действительно пахли божественно, кружа голову, но всё остальное… О, Есения была великим мастером придумывать легенды! И всё только ради того, чтобы подороже сбыть товар тем, у кого лупсов было больше, чем здравого смысла.

Дважды в месяц, с той же методичностью, с какой землевладелец объезжает свои пастбища, она снаряжала лошадь и отправлялась в Стромвейк. Столица Гарнхальда ждала её, как стадо овец – пастуха. Там, в сияющих гостиных, она с невозмутимым видом «впихивала» свои баночки богатым дамам, которые были готовы платить любую цену за призрачную надежду стать ещё прекраснее.
Возвращалась она неизменно в великолепном расположении духа, с туго набитым кошельком и ворохом покупок, среди которых обязательно были дорогие духи, вино и шёлк.

Мне она тоже всегда что-то привозила – изящное, из тонкого сукна пальтишко, узкие лакированные туфли, в которых страшно было даже дышать, или какую-нибудь дорогую безделицу, которой совсем не место было в руках лесной девчонки. Я принимала эти дары без лишних восторгов. Носить такие вещи было попросту негде: здесь, в глуши, куда надёжнее служили крепкие ботинки и грубые мужские штаны.
И я уже тогда понимала: эти редкие проявления заботы не были зовом сердца. Это была её аккуратная, выверенная плата за право оставаться ко мне равнодушной. Почему она платила столь исправно и что именно она пыталась заглушить этим долгом, я узнала гораздо позже.
Иногда сырыми вечерами, когда пухлый туман вплотную подступал к окнам, пытаясь поглотить тепло нашего дома, Есения снисходила до разговоров со мной. В такие часы, сидя у камина с бокалом тёмного вина, она щелчком пальцев вызывала из пустоты музыку, и что-то говорила своим негромким неторопливым голосом.

Однажды, она так увлеклась, что открылась чуть больше, чем того желала – оказывается, она была сиротой и выросла в приюте. Есения ненавидела это прошлое до оскомины, которая заставляет людей совершать невозможное, лишь бы никогда больше не чувствовать запаха вонючей недельной каши и одиночества застиранных простыней.

И да, она не верила в святость. Она вообще не жаловала высокие слова, считая, что они годятся лишь для проповедей и эпитафий, которые со временем всё равно зарастают мхом и плесенью.
– В каждом человеке, девочка, будь он трижды маг, нет ни добра, ни зла, – сказала она как-то мне, помешивая в тонкой серебряной реторте эликсир, который пах горьким миндалем и хитростью старой библиотеки. – Есть только поступки. Одни – удобные, другие – неизбежные. И почти всегда они оставляют на руках грязь, которую не смыть никаким щёлоком.

Спустя время в нашем доме появился ещё один жилец. Лари. Есения притащила его после очередной поездки в Стромвейк. Она отправилась туда ради оперной музыки, которую обожала, находя в её чопорном драматизме отражение собственных подавленных страстей.
Это был эльф. Вернее, то, что от него осталось после того, как люди преподали ему урок «любви к ближнему». В свои тридцать пять он выглядел на пятьдесят. Время и чужая злоба жадно вгрызались в него, оставляя шрамы везде, куда смогли дотянуться.
Белёсая полоса рассекала левую бровь, а кончики когда-то острых ушей были грубо обрубленными. В его молчании сквозила странная сила; он не задавал вопросов, и в доме, где каждый угол пропитался тайнами, это казалось высшей формой вежливости.
– Его хотели зарезать прямо в подворотне, неподалёку от рынка, – сказала Есения, едва переступив порог и небрежно сбрасывая на руки Лари свои дорожные перчатки. – Пусть поживёт у нас. Мужская сила нам не помешает.

Так он и остался – молчаливый страж лесного убежища, ставший ещё одной деталью в сложном натюрморте жизни Есении.
Теперь на Лари легла добрая часть домашних забот. Он принял их без жалоб, с молчаливой сосредоточенностью, словно негласный хозяин, который наконец-то обрёл дом. Трижды в день он готовил еду – простую, сытную, пахнущую пищей, а не магическими притирками Есении. Он латал крышу, чинил забор и с упорством существа, строящего своё будущее на века, возводил на заднем дворе сарай. Лари мечтал развести там кур и уток; в мире, полном призраков и недомолвок, ему отчаянно не хватало чего-то осязаемого, живого и понятного.
Иногда на несколько дней он исчезал. Есения никогда не спрашивала, чьи кони тревожно ржут в лесной чаще под покровом ночи и откуда на его ноже появляются новые зазубрины. В этом доме молчание ценилось дороже золота, и я быстро усвоила главный урок этой науки: не суй нос в чужую бездну, и тогда твоя собственная, быть может, пройдёт мимо, не заметив тебя.

Вечерами Есения заставляла тишину замолчать, включая музыку. Она утверждала, что тишина – самая опасная тварь на свете. В тишине люди начинают думать. А думы ведут к воспоминаниям. Воспоминания – к жалости.
– А жалость, Млада, – сказала она, глядя в огонь камина, – это самая бесполезная блажь из всех, что придумали люди, когда были пьяны. Она не лечит раны, а только заставляет их дольше гноиться.

Тогда я верила ей безоговорочно. Я верила, что её сердце – это кусок бездушного гранита. Много позже я поняла, что ошиблась – она лгала.
Но лгала она так же, как и жила: не ради изящества, а чтобы прохудившаяся крыша, которую называют жизнью, не рухнула ей на голову раньше, чем она успела бы допить своё вино.
Осознав, что я тоже наделена проклятым Даром магии, Есения принялась за моё обучение. Она не торопилась; выдавая мне знания крошечными, выверенными порциями, словно приучала моё нутро к яду, чтобы я не свалилась замертво при первой же встрече с настоящим миром.
Однажды, когда я в очередной раз не справилась с простейшим заговором, она отставила в сторону свои аптекарские весы и посмотрела на меня, как на таракана, которого ей захотелось раздавить.

– Послушай меня, Млада, – сказала она буднично, не отрываясь от своих склянок, – магия – это не фокусы на ярмарке. Это прежде всего дисциплина. А у тебя такой бардак в голове, что я порой диву даюсь. Ох, нет, это выше моих сил…
Учитель из неё вышел паршивый. Она злилась на каждую мою неудачу, плевалась от досады и стремительно уходила, боясь окончательно выйти из себя и отлупить меня. Оттого магисса из меня выходила никудышная. Каждое действие забирало до капли силы: из носа принималась хлестать кровь, голова разламывалась от боли, а случайные искры то и дело срывались с кончиков пальцев, оставляя на коже чёрные точки ожогов.
Однажды, когда я в очередной раз не удержала всплеск, воздух в комнате вдруг стал таким резким, что я начала задыхаться. Есения даже не шелохнулась. Она стояла рядом, прямая, как скала, и просто ждала, пока я сама, одной лишь яростной силой воли, втяну этот вихрь обратно в себя.
Когда мне это наконец удалось, я рухнула на пол, хватая ртом воздух. Кровь заливала губы, в глазах темнело.
– Хорошо, – презрительно бросила она, даже не обернувшись на мой хрип. – Сегодня ты не сожгла дом. Попробуй завтра не сжечь своё собственное тело.

Лари стал моей второй школой, суровой и беспощадной. Если Есения заставляла меня подчинять разум, то он взялся за моё тело. Лари не тратил слов на нотации. Он часами заставлял меня держать равновесие на скользких, обросших мхом корягах, учил слушать дыхание леса задолго до того, как под чьим-то сапогом хрустнет сухая ветка, и до боли вбивал в мои мышцы память о каждом движении.
Рядом с ним я усвоила главный урок: голова может сомневаться и ошибаться, но тело, научившееся действовать быстрее мысли, не подведёт никогда.

В такие дни, когда усталость наливала ноги, мы иногда разговаривали.
– Почему ты не уходишь? – спросила я его однажды. Есения как раз укатила в ближайший город за «приличным вином и новостями, от которых, как она говорила, «не тянет блевать».
Лари посмотрел на меня своими каменными глазами, где давно не осталось места для надежды.
– Куда? Мир снаружи, девочка, это место, где за мой скальп дают больше, чем за тушу кабана. А здесь... здесь я просто тень. А тени не горят на кострах. Пока что.

Продолжение следует.

Раз в полгода, игнорируя здравый смысл, но держа курс на чудо, Элен появлялась на Сиреневой улице. Там, в тишине, которую осмеливались нарушать только редкие трамваи, высился столетний исполин. Это было дерево, чьё истинное имя стёрлось из памяти ботаников, но которое она величала не иначе как «Святобор».
Бабка Эллен, женщина с широкой душой, богатым воображением и вечно пустым кошельком, когда-то открыла внучке секрет: если потереться спиной о шершавую кору этого великана и загадать желание, судьба включит режим «а почему бы и нет».
– Во всяком случае, на кусок хлеба всегда появится копеечка, – приговаривала она с видом бывалого инвестора в чудеса.
Но, представьте себе, стоило Элен пять лет честно попотеть над университетскими книжками, а потом ради мифического опыта ещё пять лет поработать впроголодь в сомнительных конторках, как древесный механизм включился на всю катушку. Он начал выдавать результаты с щедростью арабских шейхов. И, вопреки скромным прогнозам бабули, вместо копеечек на девушку посыпались вполне осязаемые бонусы: и служба в почтенном месте, и жалованье, и – о, предел мечтаний! – квартира с французскими окнами. Там, кутаясь в шаль, она пила кофе с корицей, рифмовала «розы» с «грёзами», полагая, что счастье окончательно прописалось в её комнатах.
Но однажды в бухгалтерской книге желаний в графе «душевное отопление» обнаружилась дыра. Эллен отчаянно захотелось встретить «того самого парня», с которым можно пить вино по пятницам, в субботу обнаруживать его в своей постели, а в воскресенье обсудить счета за продукты.
По старой привычке она поехала к Святобору, но магия дала осечку. Месяцы шли, а на пороге не появлялся никто – ни олигарх на лимузине, ни хотя бы заблудившийся доставщик пиццы на хромом «форде».
Похоже, лесные духи, пролистав её личное дело, решили, что работы и квартиры – достаточно для одной романтичной особы.
Вместо рокового героя под ногами путался лишь друг детства, некто Джек, – личность совершенно прозаическая. Он помогал ей в сражениях с ремонтом, перетаскивал узлы с вещами, смиренно поливал герань в её отсутствие и выслушивал бесконечные жалобы на начальство. В выходные он вёз её к родителям и, пока женщины хлопотали у плиты, пропадал в гараже с отцом, по колено в мазуте. На обратном пути она плакалась ему в плечо на своё одиночество.
– Джек, отчего Святобор перестал отвечать?
Джек, не отвлекаясь от дороги, сухо ответил:
– Знаешь, белка… а ведь он никогда и не отвечал. Старик просто удобно устроился: ты пашешь как проклятая, а вся слава достаётся трухлявому дереву. Хочешь парня? Просто начни смотреть по сторонам, а не в кору.
Элен лишь раздраженно отмахнулась:
– Вечно ты всё портишь своими фактами, Джек. Ты скучный и предсказуемый, как… инструкция к пылесосу.

В один из дней Эллен вновь поспешила к своему зелёному алтарю за очередной порцией надежды. Но на углу Сиреневой её ждала декорация к трагедии: вместо могучей кроны – истерзанная земля и разбитый грузовик.
– Подумать только! – донёсся до девушки голос дамы, которая явно наслаждалась ролью вестника апокалипсиса. – Утренний ураган повалил дерево прямо поперёк шоссе. Если бы этот пенсионер не лёг костьми на пути грузовика, тот врезался бы прямиком в автобус с гимназистами. Говорят, что водитель был мертвецки пьян.
Дерево погибло, совершив свой последний и самый эффектный трюк – в кои-то веки оно спасло жизни, а не просто поработало массажёром для спины Элен.
Мир стал горьким, и только один адрес в этом городе обещал утешение.
Уничтожая на пару с Эллен запасы вина, Джек был внимательным слушателем. Когда же фонтан красноречия девушки наконец иссяк, он посмотрел на неё с глубоким выражением лица, с которым опытные сантехники смотрят на антикварный смеситель: починить трудно, а выбрасывать жалко. И выдал:
– Знаешь, что... белка… Сегодня пятница, и ты пьёшь вино. А это, как ни крути, база. И, исходя из сюжета, в субботу тебе придётся обнаружить меня в своей постели. А в воскресенье… что там у тебя было насчёт счетов за продукты? Я начал забывать подробности, нужно освежить память на практике.
И Джек, не дожидаясь официального разрешения, притянул её к себе. Он целовал её так решительно, что шансов переписать сценарий у судьбы не осталось.

Город N был из тех гиблых мест, где небо цвета нестираной ветоши придавливает крыши к земле, а вместо снега Господь одаряет жителей липкой ледяной крошкой. Никаких тебе оленей из рождественских открыток и сверкающей ёлки на городской площади.
Единственным местом, которое сулило надежду, была убогая церквушка с облупившейся штукатуркой. Оливия зашла туда под вечер, думая о том, что жизнь её рухнула.
Этот день не задался с самого утра, будто кто-то наверху решил вытрясти из неё последние остатки смысла. Всё началось с того, что разбилась хозяйская кружка – дрянная, в сущности, вещь, но, как оказалось, хозяйка была привязана к ней чуть ли не с младенчества. Оттого она подняла своё жирное, как у пингвина, тело и начала кричать, размахивая руками.

– Со следующего месяца я подниму оплату. Одни убытки от тебя! Никчёмная молодёжь!
В обед Оливия узнала, что мир её хозяев: господина Томсона и его жены пошёл ко дну. А это значило, что весь устоявшийся порядок, где Оливия нянчила троих детей, вытирая им носы и читая сказки, рассыпался в труху. Томсоны были разорены. Совсем. Настолько, что даже те гроши, которые они платили Оливии, стали для них неподъёмной роскошью.

А вечером, в довершение этого парада нелепостей, нарисовался Марк.
Он стоял, весь такой из себя – светлый костюм, туфли сияли, как зубы нувориша. А пахло от него так, что становилось ясно: этот парфюм стоит дороже, чем всё её будущее.
Марк был из таких мужчин, рядом с которыми нужно не жить, а нести вахту: следить за осанкой, словами и выдавливать из себя светский смех, когда хочется просто выть.
Но сейчас Оливия смотрела на него и ей хотелось, чтобы он – этот манекен в наглаженных брюках – взял её за руку и выдал какую-нибудь банальную чепуху, что «чашки бьются к счастью», «работа находится» и вообще «всё будет хорошо».
Но у Марка лицо было как из мрамора, добытого в каменоломнях тщеславия.

– Детка, – произнёс он, и это «детка» не сулило ничего хорошего. – У меня новости. Ошеломительные, если честно.
Он даже не спросил, почему у неё дрожат руки и почему её глаза похожи на две выгоревшие лампочки.
– Я женюсь… Это мой шанс, детка. Прииски, конюшни, сеть лавок по всему побережью... Это мой единственный шанс стать тем, кем я всегда себя воображал. Ты же умная девочка, ты поймёшь.

Оливия даже не плюнула ему под ноги. Зачем? Просто посмотрела в его глаза – бесцветные, как пуговицы на рубашке, – развернулась и ушла…

Она шла в церковь, чувствуя себя такой же пустой, как её гобеленовая сумка, в которой не завалялось даже лишней монетки на яд. Плакать она не умела – этот навык потерялся ещё в приюте, в том самом чулане, где её заперли за кражу браслета, которого она и в глаза не видела.
Церковь встретила её запахом сырости и тоски. Здесь не было Бога. Он, видимо, покинул этот район вместе с последним приличным мануфактурщиком в начале прошлого века. Оливия опустилась на скамью, которая скрипнула под ней с застарелым упрёком.

Мысли о финале жизни пришли буднично, без пафоса. В голове замаячил пузырёк с каплями – теми самыми, что хозяйка с натруженным хрипом вливала в себя перед сном. Несколько глотков этой горькой дряни – и всё. Не будет ни Марка с его приисками, ни города N с его ледяной крошкой за шиворотом. Никто не потребует платы за комнату, никто не уволит, не предаст, не обвинит в краже браслета.

– Всё решается просто, ведь так? – за спиной Оливии раздался глубокий и рокочущий голос, как старый виниловый диск, заезженный на самой печальной песне. – Словно жизнь – это корзиночка с безе на веранде у тётушки. Слопал и нет её.

Оливия обернулась. Перед ней стоял старик, возникший из церковного полумрака, будто сама сырость и пыль этих стен обрели плоть. Пальто до пят, засаленное на локтях, шапка в катышках, а из-под неё торчали уши – острые, как у старого фавна, видевшего ещё Троянскую войну.
– Я – Карго, – представился он. – Меня называют по-разному, в зависимости от того, насколько глубоко человек увяз в собственном дерьме. Мой дом с черепичной крышей и флюгером в виде петушка стоит прямо за церковью, возле реки. Его хорошо видно в туман.

Он помолчал, разглядывая девушку, как антиквар разглядывает битую старинную вазу.
– Так вот, Оливия – а я знаю, что ты Оливия, – жизнь это не подарочный набор с бантом и не проклятие цыганки с вокзала. Это просто пыльная тропа. И она, представь себе, не обрывается только оттого, что дрянной приятель решил променять твою чистую душу на лавку и конюшни. Тропа тянется дальше, пока не упрётся в трассу, ведущую к самому Началу. Если, конечно, у тебя хватит выдержки идти по ней прямо, по-человечески, а не сдохнуть в кювете, свернувшись жалким клубком.

Оливия выдавила улыбку – кривую, жалкую, как трещина на дешевом фарфоре. Её знобило. Но не от холода, а от той страшной трезвости, которая наступает, когда надежда окончательно испускает дух.
Карго вдруг потянулся к ней, взял её ладонь в свою – старую и жёсткую, как подошва заношенного сапога, и вложил туда маленький камень. Обычный серый голыш, каких тысячи под ногами.

– Держись за него, – буркнул старик, и в его глазах блеснуло что-то, напоминающее отблеск далёкого пожара. – Он знает путь к трассе. А ты уж постарайся не споткнуться на ровном месте.
Утром Оливия, похожая на привидение в своём выцветшем пальто, прочесала весь берег. Никакого дома с черепичной крышей и флюгером в виде петушка. Только серый ил, битое стекло и равнодушная вода. Местные обыватели крутили пальцем у виска: какой ещё старик Карго? Что за дрянь ты вчера пила, малышка?

А потом всё покатилось по какой-то другой колее. Через пару дней пришло письмо – сухая, пахнущая канцелярией бумага. Оливию звали в столицу. И та встретила её как положено: шумом, грязью и безумным ритмом, в котором нет места ни памяти, ни сентиментальным фавнам.
Через год она вышла замуж. Муж оказался человеком основательным, монументальным и невыносимо скучным, как чугунная ограда городского парка.

По воскресеньям они, как и положено добропорядочным обывателям, ходили в церковь. Там, под аккомпанемент заученных молитв и запаха воска, она иногда пыталась что-то вспомнить. Лицо старика или серый камень, который давно затерялся на дне ящика с нитками… Впрочем, она почти ничего не вспоминала. В этой новой, правильно сконструированной жизни для чудес просто не осталось вакансий.

Мичуринская улица, киоск,
в котором Цой сменяется Мадонной.
Прокуренное небо разлилось,
и тьма неосвещённая бездонна.

Сейчас там возвели торговый дом.
А в памяти всплывает то и дело –
сосед-мальчишка робким влажным ртом
щеки моей касается несмело.

Идём. Без передышки говорим.
Ведут дороги с улицы рабочей
в поштучно-сигаретный-новый-Рим –
в стихийную торговлю у обочин.

Бессмертные бессовестные мы,
всесильные в любви непобедимой,
дымим, поём, не чувствуя, что мир
пропитан нищетой, разрухой, дымом.

Стране уже не выжить, всюду лимб.
Не бойся – сникерсни и выпей водки.
Мы с мальчиком восходим на Олимп –
на крышу засыпающей хрущёвки.

Садимся, свесив ноги на карниз.
И там, под стук последнего трамвая,
целуемся. А небо смотрит вниз,
и плачет, ничего не понимая.

Ни вспомнить, ни забыть наверняка
колючесть трав и мягкость пиджака,
вбирающего пыль земли, покуда
рождалось в нас непознанное чудо;
ни танец рук, ни чуткость тишины,
которой были мы защищены
от мира, слыша шорохи лещины,
шум камышей и оклик петушиный,
несущийся из сердца старых дач;
ни влажность губ, ни соловьиный плач;
ни жажду приближенья тёплой ночи,
соединявшей медленно и прочно
нас, робко постигающих себя,
где чувства, словно зёрнышки, дробя,
витало неизвестное… Мы спали
на пиджаке, познав такие дали,
в которых был сокрыт сакральный свет,
войдёшь в него и знаешь: смерти нет.

Хищный ветер воду в реке мутил,
над рекой тревожно скрипел настил,
на угрюмый берег спускались ели.

Боль – не кровь, не смоешь за сотню лет.
Валуны, прижавшись, хранят просвет,
где тускнеет пуговка от шинели.
Век потерь и горя преодолев,
в ней, как пыль, скопился столетний гнев.
Помнит всё, что помнить необходимо:
как шинель впервые надел солдат
и кричала женщина: «Боже свят!
На войну меня променял любимый!»
Пуля – дура, впрочем, дурак и штык.
И шинель с убитого снял лесник
и принёс домой. Всё ходил да охал.
Одурев от божеской глухоты,
повторял жене: «Виновата ты –
родила не дочек для нас, дурёха!»
Коль война звенит, как в кармане медь,
сыновья рождаются умереть –
только к смерти тянется их дорога…

Как-то ночью, страшной зимой, тайком
дезертир попал в стариковский дом –
офицер, дошедший душой до Бога.
До весны вникал он в лесничий быт,
говорил, что «ближнего возлюбить» –
это значит вынуть себя из мрака,
что любовь и мудрость он брал из книг.
И шинель ему подарил старик,
а прощаясь – плакал. Впервые плакал.
И чернели ночи, текла вода.
Офицер от пули погиб, когда
говорил о чести, о горькой чаше.
Говорил, что смерти за смертью нет.
И с шинели пуговица в просвет
меж камней слетела… вдруг оторвавшись.

Шёл снег сто дней бесперебойно
то торопясь, то неспеша,
и было маетно и больно,
как будто вымерзла душа.

Как будто в снежном постоянстве,
у непогоды под пятой,
многоэтажное пространство
оборотилось пустотой.

Не воздавая мир и милость,
(чтоб стало горше и больней)
Бог не спасал. И не молилось
мне эти горькие сто дней.

Плыла планета в монохроме
под песни «Сплина», потому
казалось мне в незрячем доме,
что белым снегом множат тьму.

Но там, где ныло и сквозило,
где одиночество текло,
вдруг проросла иная сила,
производящая тепло,

когда пришёл ты: «Здесь я, слышишь?»
и отключил словами мглу.
И солнце скатывалось с крыши
и замирало на полу.

Дождь и грязь – осеннее ассорти.
Никому не вымолить, не спасти
обречённых завтра сорваться с веток.
Выйдешь в путь, подземка кишит людьми,
трубадур там песню поёт, что мир
темноту попутал с небесным светом,
потому веками он слеп и глух,
в нём крысиный нрав и мышиный дух,
потому под масками прячет лица.
Постоишь, послушаешь эту песнь
и подумаешь: «Господи, дай мне днесь
не послать всех к чёрту и не напиться».

В музыке спрятаны жизнь и тайна,
шёпот времён, их далёкий свет.
…Он эту комнату снял случайно –
так говорили спустя сто лет.
Всюду солома, на стенах – плесень,
стулья обшиты дрянным сукном.
Эхо церквей, голубиных песен,
илистый запах ползли в окно.
В каменных уличных коридорах –
старый сквозняк подражал сычу.

В полночь, проснувшись, услышав шорох,
наш постоялец зажёг свечу.
Что он увидел! За клавесином
(Боже Всевышний, помилуй мя)
статная женщина в платье синем
гордо сидела. И меркла тьма.
Господи, как же она играла –
вихрем взвивался и таял звук,
в дух проникал – то колол, как жало,
то разливался истомой вдруг.
Женщина встала (упали ноты):
– Осень и зиму дарю. Бери!
И растворилась. Кричал он:
– Кто ты?
Долго ходил от окна к двери.

Утром, забыв про покой, он ворох
нотных бумаг перебрал. Потом
к морю пошёл, пил целебный воздух,
плакал, себя осенял крестом.
Ночью не спал:
– Дорогая, где ты? Звуки летят, как стрекозий рой.
Дай мне весну!
– Я отдам и лето. Чувствуй меня! Говори со мной!
Скрипка дышала, шуршало платье.
Губы ловили движенья губ.
Господи, благо Твоё – проклятье,
если постичь его суть и глубь.
Можно коснуться Тебя, наверно,
если себя отыскать в себе.

…Время разрушит потом таверну,
радости сменятся циклом бед.
Всё переменится: смыслы, люди,
темы молитв отойдут в века.
Музыка только бессменной будет.
Будет бессмертной… наверняка.

"Ты, девочка! ты, с ангельским лицом..."
И.Бунин

Тревожен город, пахнущий мацой,
но звёзды стали ласковей и гуще.
Ты, девочка, ты с ангельском лицом,
ещё не знаешь смерти вездесущей.

Отпугивая свечкой полумглу,
её шаги и злые отголоски,
ты, сидя на соломенном полу,
неслышно лепишь куколку из воска.

Сыночка лепишь. Сказки наизусть
поёт ему придуманное эхо,
ещё не повернуло время в грусть,
ещё оно полно тепла и смеха.

Благая тишина вокруг. Глядишь
на маленькое слепленное тело.
Скажи тебе сейчас, что эту тишь
однажды оборвут остервенело,

ты не поверишь горькой ворожбе,
не закричишь от горя и обиды,
не чувствуя, что маетно уже
земле от Вифлеема до Халкиды.

Не нужно знать тебе, что будет вой,
что будет боль, и никуда не деться,
пока в ладонях мальчик восковой,
и ты его качаешь как младенца.

Когда мне было плохо, он впотьмах
пришёл, и отступила злая сила,
исчезли суеверие и страх.
А впрочем, всё не так происходило…
Не встав с кровати, я пошла с ним в дом,
запрятанный в ущелье, за плотину.
Молитвы там, как сныть, под потолком,
висели и качали паутину.
Сквозняк меня пронизывал насквозь.
На вязаном ковре пылилось утро,
и музыка – хранительница слёз
на плечи опускалась нам… как будто.
И, ощущая жар над головой,
во времени, где всё средневеково,
я чай пила – не Lipton, а другой,
заваренный с бессмертным древним словом.

Он, вытащив из подпола свечу
и книгу «Об исполненном Законе»,
сказал мне вдруг: «Не я тебя лечу,
но Тот, Кто путь и истина, запомни!
Не верь, что зло тождественно добру,
что тьма такой же свет с другого бока».
И войны прошагали по ковру,
и сделалось темно и одиноко.
Ещё сказал: «Страшись мышей и крыс,
однако не иди за крысоловом».
Молитвы с потолка взметнулись ввысь,
как гончие, подстёгнутые зовом.

И благо разлилось, как молоко.
Я кожей ощущала мир и милость,
поэтому спокойно и легко
мне с каждою минутой становилось.
Гляжу, вот снова мой привычный быт,
в зашторенную спальню бьётся солнце,
на стуле врач, он маме говорит,
что кризис миновал и не вернётся.
Всё, как всегда: январь, кровать, окно.
Всё, как всегда: щелкунчик спит под елью,
и снег идёт, и крысы за стеной,
и крысолов играет на свирели.

Моим прабабушке и прадедушке
Выходцевым Анне и Самойлу
посвящается

Ты спишь, моя Аннушка? В этом часу вам боязно дома и жутко тоскливо,
дрожит под окошком китайская ива, молясь саранче и плешивому псу.
Я знаю – у страха колючая шерсть и чёрная пасть с жестяными клыками.
Он силу копил, сатанея веками, и жизнью пугал, и засеивал смерть.
Он к нам постучался тяжёлой рукой, шептал про расстрел, обескровливал лица:
"Корова у вас, кукуруза, пшеница. Достаток у вас, тишина и покой".
Под властью его, поднимая детей, сгребая пожитки в остывшую простынь,
мы видели энкавэдэшную осень, бесправность, безумность и тьму у дверей.

Спасаясь, мы шли к пограничной реке, где били в набат беспокойные воды,
и рыбы рабам не желали свободы, и берег Китая чернел вдалеке.
Светила луна и, меняя окрас, алтайское небо моргало от боли,
тряслось и гремело: «Бояться доколе?» И лодка, заныв, опрокинула нас.
Не стало троих из несчастных восьми – река забрала наших мальчиков, Анна.
Но здесь, где повсюду олива и манна, и солнце обшито подобьем тесьмы,
я с ними. И дочери, те, что пришли чуть позже, не выдержав тифа, страданий,
гуляют по райскому саду, как лани, и Вождь им поёт в безъязыкой тиши.

Но ты не сдавайся, мой свет. Береги себя и детей, что остались с тобою,
и нас поминая молитвой скупою, подолгу не стой у всесильной реки.
Всё тленно: секира и холод оков, война и нужда, что приходит босая.
И страх прогоняй, вспоминая Исайю: «Не бойтесь, Я с вами во веки веков!»

______________________________________________
Из семейной родословной:
Выходцевы попали в Юго-Западный Алтай (на территорию Казахстана) из-под Рязани в 18 веке. Это были староверы – люди честные, богобоязненные, трудолюбивые.
Самойло отслужил в армии 4 года, участвовал в Первой мировой войне, потом в Гражданской. Вернувшись, женился на землячке Анне, вместе с которой построили дом и завели хозяйство.
В 1930 году в Советском Союзе начались коллективизация и раскулачивание, в жернова которой попал и Самойло. Оказав сопротивление властям, он был посажен в тюрьму и приговорен к расстрелу. Ночью двоюродный брат Самойло, служивший в НКВД, выпустил его из тюрьмы. Семья приняла решение бежать в Китай, граница с которым находилась в двадцати километрах от дома – страны разделяла горная река. Когда переплывали реку, лодка перевернулась и утонуло трое из восьми детей. В Китае от голода в этом же году умер Самойло и две дочери. Его жена – Анна вырастила троих оставшихся детей.

Когда тебе слегка за двадцать и в твоём кошельке вторая в жизни зарплата – спроси у тебя, какой корень в слове «работа», ты, не задумываясь, ответишь – воля. Ибо эта самая воля парит повсюду и пахнет новыми духами, шуршит свежекупленным платьем, имеет вкус стейка и отражается на твоём лице гордостью.
И вот с этой самой гордостью, в белом платье, благоухающая, как сирень, я ожидала своего жениха, стоя на углу самой обесславленной и провокационной улице города. О последнем я – краснодипломница юридического универа, новоиспечённый лейтенант миграционной службы, а по сути – девочка из обособленного правильного мира, не знала. Точнее, что-то где-то когда-то я слышала, но мне казалось, что мир разврата – это область фантастики. Покажи мне сейчас женщину древнейшей профессии, я бы восприняла её точно так же, как знаменитую актрису: с удивлением и любопытством. Конечно же, с таким наивным и неопытным взглядом на мир, стоять в белом платье на улице красных фонарей, было небезопасно. Но я стояла: молодая, красивая, с широко распахнутыми глазами, думая о прекрасной новенькой полицейской форме, как вдруг возле меня остановилась машина. Открылось окно водителя, и я увидела симпатичного мужчину. Он слегка улыбнулся мне и по-деловому спросил:
– Работаешь?
Никто никогда ещё не начинал со мной разговор с такого вопроса. И я слегка смутилась. Но тут же подумала: «Вероятно, по мне уже видно, что я не сопливая студентка. Может быть, это работодатель и он набирает в свою фирму работников». И, успокоившись, вспомнив о зарплате, форме и жёлтеньких звёздочках на погонах, я с гордостью ответила:
– Работаю!
По глазам мужчины было понятно, что ответом он доволен. Мне стало приятно, и я ему улыбнулась.
– Сколько? – снова спросил мужчина.
Я удивилась. Зачем ему знать, сколько времени я работаю? А, ну да! Чтобы понимать мой стаж. Если у него фирма и ему нужны работники, то это же логично. Два месяца мне показались достаточным стажем, и я вновь с гордостью сказала:
– Два месяца!
Мужчина перестал улыбаться:
– Что два месяца?
– Ну, вы спросили сколько времени я работаю… я ответила, что два месяца, – пояснила я.
Мужчина прищурил глаза:
– Я спросил сколько ты стоишь!
Иногда мы взрослеем настолько неожиданно, что сами того не замечаем –, стоит лишь оказаться в нужном месте и встретить нужных или ненужных людей. Вот и моя наивность испарилась так быстро, что я до сих пор удивляюсь, что она вообще была. И, вспомнив, как на курсах первоначальной полицейской подготовки Нездемковский учил нас разбирать и собирать пистолет Макарова, я начала смеяться:
– Знаете, стоимость моя, по-видимому, не очень большая, судя по полицейской зарплате, но стреляю я неплохо. По стрельбе у меня пятёрка.
Презрительный взгляд мужчины завершил нашу с ним встречу. Он поднял окно и уехал. А мне стало хорошо и весело потому, что я была в белом платье, вкусно пахла и работала… уже два месяца!

Юлька обладала редкостным даром – она умела в другом человеке пробуждать смех. С ней всегда было весело, даже если было грустно. Как она это делала, я не знаю, но в её присутствии хотелось и моглось смеяться. А учитывая, что мы учились в одном классе и наши дома разделяла всего одна небольшая дорога, то смеялась я постоянно.
Помню, сидим мы с ней на уроке музыки. Учительница молодая, но нервная, она кричит, чего-то злится и периодически устраивает контрольные. И вот как раз – контрольная. Первое задание: написать всех иностранных композиторов, которых мы знаем.
Я пишу: «Моцарт, Бах, Бетховен, Шопен, Шуберт…» На этом мои познания заканчиваются. Я заглядываю в Юлькину тетрадь и вижу нового композитора – «Петуховина» …
Хм… иностранец с русской фамилией. Разве такой был? Но ведь не стала бы Юлька зря писать, значит – знает, значит – был. И я аккуратненько добавляю к своему списку загадочного Петуховина.
– Юлька, – всё же не выдерживаю я, – а кто такой Петуховин?
Юлькин ответ меня потрясает:
– Не знаю! Я у тебя списала.
Помню, что на секунду я потеряла дар речи. Потом меня осеняет: Юлька же близорукая. Видать, заглянула ко мне, увидела что-то…
– Мой Бетховен – это твой Петуховин?
Я падаю на парту лицом вниз, Юлька падает рядом.
И в эту же минуту возле моего уха раздаётся страшный женский крик, принадлежащий, как на зло, училке:
– Уварова!!! Ещё одно замечание и я выгоню вас из класса.
Мы с Юлькой берём себя в руки и… приступаем ко второму заданию: нужно послушать музыку и письменно назвать композитора. Я слушаю и понимаю, что это может быть кто угодно: от какого-нибудь неизвестного мне Дебюсси до школьного дворника… но есть подозрение, что это… и я ставлю номер задания, потом рисую две волнистые линии и пишу – «Чайковский». Юлька копирует мой текст: две волнистые линии, фамилия композитора. Потом она наклоняется ко мне и шепчет:
– А что означают эти две волнистые линии?
– В математике – это знак приблизительного равенства. Этим я хотела сказать, что приблизительно это Чайковский.
Юлькины плечи начинают предательски трястись и заражают этим мои. Мы больше не в состоянии оставаться незамеченными, слишком громко играет в нас собственная музыка. Учительница слышит её и не одобряет:
– Выйдите вон! Обе!
Мы снова с Юлькой берём себя в руки, сдаём тетради с контрольной, где Петуховин и приблизительный Чайковский, и выходим за дверь, туда, где нам никто не запретит радоваться жизни, кроме самой жизни… Но это произойдёт гораздо позже.

Из цикла "Семейные истории "

То лето пришло огненным алма-атинским солнцем, маминым отпуском и нашим семейным отъездом в Петропавловку к бабушке и дедушке, до которых нужно было добираться на поезде.

Папа с нами ехать не мог, зато вместо него ехала мамина сестра и мой двоюродный братик.

С раннего утра в доме господствовала суета: мама с тётей пересчитывали сумки, перекладывали вещи, умоляли нас – своих балованных детей – переродиться и стать молчаливыми статуями, ворчали на моего папу, который то курил, то болтал с соседкой и никак не соглашался прогревать за три часа до отъезда машину.

Узкая коробка, называемая квартирой, наполнилась шумом, весельем, тревогой, детским смехом, женским криком и папиными мыслями: «Потерпи, Володя, вечером отдохнёшь».

На вокзал было решено ехать заранее – мало ли что. Это решение папе очень понравилось, и он тут же перетаскал сумки и детей в машину. Мама с тётей тоже торопились, поэтому мы ждали их в душном автомобиле всего каких-то полчаса.

На перроне папа всех выгрузил, усадил на лавочку напротив железнодорожных рельсов, где стояли зелёные поезда, сказал внимательно слушать объявления и исчез.

Минут пять мы сидели, лопали яблоки и наблюдали, как с первого пути отходит поезд. А когда он уехал и взору открылись дали, то мы увидели, что на третьих путях, чуть в стороне, стоит другой состав, и не просто другой, а тот самый, который должен везти нас в Петропавловку. И вдруг он запыхтел и начал медленно двигаться.

О, что тут началось! Мама с тётей соскочили, замахали руками, схватили поклажу.

– Дети, наш поезд уходит! Бежим! – приказала тётя.

И мы все побежали. Неуклюжие, навьюченные чемоданами, авоськами, рюкзаками, мы перелазили через рельсы, падали, вопили. Проводник, стоявший в открытых дверях нашего поезда, закричал:

– Куда вы лезете?

– Не ваше дело! – парировала на бегу мама и скомандовала ему – Хватайте детей!

И он, поддавшись настроению толпы, стал ловить детей, сумки и помогать двум ошалевшим женщинам взбираться на ступеньки двигающегося поезда. Наконец все оказались в тамбуре. Тяжело дыша, тётя уселась на один чемодан, мама на другой. И вдруг поезд ахнул, дёрнулся и остановился.

– Ну вот и приехали, – сказал проводник и зевнул, – будем сорок минут стоять, можете оставить вещи и погулять. Впрочем, нет. Сидите лучше в купе и до конца маршрута не выходите!

– Как сорок минут стоять? А отчего же он ехал? – возмутилась мама.

– Не ехал он, а немного пододвинулся, чтобы людям было удобно подходить к нему – ответил проводник и вышел на улицу.

А мы остались в душном вагоне рассуждать об изменчивости жизни, и сорок минут наблюдали через окно, как по комфортной асфальтированной дорожке, не спеша, улыбаясь, к поезду шёл народ.

В город, в котором пели виолончели,
мы пробирались тайно и там горели
так, как горят две лампочки в двести ватт.
Пили вино на крыше, где видно дали,
спали в обнимку… впрочем, почти не спали –
сбой был тогда в системах координат.

Счастье всегда вне графиков, вне религий.
Май расцветал дождями, смывал улики,
по водостокам неба текла вода.
И, забирая запах весенней прели,
голос консьержки, песни виолончелей,
мы каждый раз прощались там… навсегда.

В детстве я жила в двухэтажном кирпичном доме, который был построен пленными японцами в сороковых годах двадцатого столетия. Рядом, образуя большой квадратный двор, стояли его родные братья – такие же жёлтенькие, местами облупившиеся домики, разделённые на маленькие квартирки с дворцовыми потолками. Их обитатели, как и всякие другие, оказавшиеся в подобном пространстве, знали друг о друге всё. Новости здесь разносились за считанные минуты.
К слову сказать, самой ближайшей соседкой нашей семьи была баба Мира – высокая старая женщина, согнувшаяся под гнётом бед и хронического одиночества. В любое время года можно было увидеть её, сидящую на отдалённой лавочке, в дырявой длинной шубе с неизменной папиросой в бесцветных губах. Она никогда не сплетничала, никого не осуждала, но знала обо всём, что происходило в пределах дворового колодца. Правда, в силу возраста и невесёлых игр мозга, эту информацию она передавала всегда по-своему, забывая важные или добавляя несуществующие детали.
И вот в одно прекрасное утро мой папа оторвал лист календаря и увидел, что на дворе – о-го-го – первое апреля. И это было не просто первое апреля, а к великой папиной радости ещё и суббота, ибо то, что он тут же задумал, требовало присутствия соседей. Глаза его загорелись, как у всякого шкодного тридцатилетнего мальчишки, а в животе полетели… таракашки. Папа, напевая под нос «Будет весна, полагаете вы?» вышел на улицу, где уже вовсю кипела жизнь. Кто-то развешивал постиранное бельё, кто-то курил, кто-то выгуливал детей.
– Водой все запаслись? – небрежно обронил папа, улучив момент, когда его могло услышать большинство.
– Что значит запаслись водой? – насторожилась тётя Соня – боевая хваткая женщина, со следами на лице прежней красоты, усталости и разочарования.
– Так отключат через час, – зевнул папа, – и холодную, и горячую. Из ЖЭКа же звонили. Ремонт труб. Дня два будем обезвожены.
О, что тут началось. Двор загудел, как улей, в который ткнули палкой. Через час в каждой квартире, кроме нашей, водой было наполнено всё, что можно наполнить: кастрюли, вёдра, чайники, тазики, ванны. Папа стоял на улице, с удовольствием наблюдая, как быстро и плодотворно расползается придуманная им новость. Когда же соседи запаслись не пивом, но другой полезной жидкостью, и снова вышли вдохнуть свежий апрельский воздух, когда они наперебой стали делиться своими переживаниями и тем, что «ну какой ремонт в апреле, это же беспредел», папа не выдержал:
– Никто не напомнит мне, какое сегодня число? – громко спросил он.
– Первое апреля, Володя! – поспешил ответ.
– Ну так, с первым апрелем вас, господа-любители-запасаться-водой.
Двор снова загудел. Папу хотели побить, но он смеялся так, что заразил других. А зараженные смехом никого побить уже не могут. И довольный жизнью папа пошёл домой. Возле подъезда, в одиночестве, как всегда, сидела баба Мира. Дым наполовину выкуренной папиросы окутывал её худую старушечью фигуру, одетую в рваную шубу.
– Володя, – позвала она папу, – ты запасся водой? Отключат сегодня. И горячую, и холодную.
Папа улыбнулся и вздохнул:
– Баба Мира, да это я выдумал про воду. Первое апреля же.
Ответ бабы Миры, умевшую забывать важные и помнить несуществующие детали, папу потряс:
– Не знаю, что ты там выдумал. Лично я эту новость слышала по радио!
И баба Мира поднялась с лавочки и пошла запасаться водой – ибо радио врать не будет!

Эта история могла бы закончиться в этом месте, но нет.
Соседи, позлившиеся на папу, а потом простившие его, один за другим освободили свои жилища от ненужного количества H2O, все, кроме бабы Миры, которой казалось, как мы помним, что эту новость она услышала по радио. Конечно, по радио никто ничего подобного не объявлял, как и из ЖЭКа никто не позвонил, когда к вечеру во всех наших маленьких, словно японки, домиках отключили и горячую, и холодную воду. Папа тогда справедливости ради заметил, что то, что начинается с шутки, вполне себе может закончиться аварией.
На следующий день баба Мира охотно делилась с соседями водой и не знала, что с лёгкой руки своего ближайшего соседа, с тех пор все её называли мировой женщиной или женщиной мира.

Таине Ким

Когда во мне завывает вьюга,
и вместо солнца – седой клубок,
ты мне звонишь: «Не боись, подруга!
В спокойных мыслях ночует Бог!
Мы много раз проходили это –
шагали к свету, укрывшись тьмой.
Обычный принцип: приходит лето
за каждой выкуренной зимой.
Печали – в топку, беде – импичмент,
на несогласных – забить болты».

Мне слышно в трубке, как шепчут спички,
как дышит чайник до хрипоты.
Мурлычет Боня, гремит посуда,
сверчком стрекочет пустой пакет.
И вой сирены из ниоткуда…
И вой сирены из ниоткуда,
и грохот падающих ракет.

На сочельник снег дотемна маячил,
а когда замёл он моё крыльцо,
в ледяную дверь постучался мальчик –
невысокий, щуплый, с рябым лицом.

Говорил тревожно, ступал несмело,
наблюдал с опаской, исподтишка.
Сел у печки. Печка  безмолвно пела,
как поёт старуха без языка.
 
Погадать просил. Растирая пальцы,
отогрелся, скинул с себя тулуп.
Я в него глядела: вот церковь, плацы…
и проклятья с чьих-то слетают губ.

Кто ты, мальчик? Выйди ко мне, не прячась.
Два пути на линии жизни есть.
На одном – ты зряч, но идёшь к незрячим,
и несёшь смиренно благую весть.
 
На другом, который вот здесь, где палец,
ты - слепец,  и сеешь повсюду смерть.
Кто ты, мальчик? Кто ты, худой страдалец?
Отчего так страшно в тебя глядеть?

Выбирай судьбу! Впрочем, ты не властен.
Или властен? Вот же – не разобрать!
За тобой – лукавый с драконьей пастью,
но и Бог, в которого верит мать.
 
Выбрав свет, погибнешь, как лёд на солнце.
Жив останешься, встав на безбожный путь,
одержимость властью в тебе проснётся,
от которой в сторону не свернуть –

так в ушко иглы не пролезть верблюду.
И тогда хоть сотню лет проживи:
будет плач и скрежет зубов повсюду.
Будет кровь…и слава твоя… в крови.
 
Он сидел, на плечи тулуп набросив,
словно мёрз, но пот выступал на лбу.
И глумилась ночь: «Выбирай, Иосиф,
если сможешь выбрать свою судьбу».

Холодным мартовским утром рыжая молодая дворняжка Фрида произвела на свет двух щенят. Став матерью, она впервые ощутила тревогу, крепнувшую и усилившуюся с каждым днём. Теперь её беспокоили шумные ледяные сквозняки, заползающие в деревянную будку, соседские собаки, снующие ночами по чужим дворам, даже большой Хозяин, который стал недобро и странно посматривать в её сторону.
Лишь когда она ложилась возле своих пищащих малышей, а они, нащупав её соски, начинали жадно сосать, тыкаясь тёплыми мордочками в худой живот, ей становилось спокойно. Она обнюхивала и облизывала их с такой нежностью и лаской, о существовании которых раньше не догадывалась. А малыши не догадывались о её тревоге, им было спокойно, безопасно, тепло и сытно. «Безопасность и еда – это мама».
А она почти забыла свою мать. Когда-то они жили в трубе заброшенной канавы на краю рабочего посёлка. Мать долго не разрешала им с братом вылазить из трубы. Но со временем труба стала казаться щенкам тесной и скучной, а мир за ней – огромным и удивительным. Фрида принялась нарушать запреты, сперва робко и осторожно, не отходя далеко от дома, а потом всё смелее и увереннее. Однажды она забылась, увлеклась и ушла слишком далеко. Наверняка, она нашла бы дорогу назад, если бы её ни заметил маленький Хозяин. Мальчик был очарован рыжим пухлым щенком с круглыми любопытными глазами и мягким языком, лизнувшим его в нос. Он взял маленькую Фриду на руки и унёс в новый мир, далеко от канавы, трубы и матери. С тех пор она жила на цепи, в тёплой конуре, стоящей возле саманного дома большого Хозяина.
Большой Хозяин был угрюм и неласков. Иногда он прикрикивал на Фриду и бил палкой, если, например, она, не различая его друзей от недругов, отчаянно лаяла. В такие минуты он сердито говорил: «Дурная псина, надо же было ей попасться на глаза моему сорванцу. Ох, не чета она погибшему Дику. Тот был умён и красив. А эта…дурная псина».
Но большой Хозяин исправно кормил её и иногда отпускал на волю. Именно воля и подарила Фриде два скулящих комочка, а вместе с ними и неведанное чувство, превосходившее по своей силе всё, что она испытывала раньше: привязанность, голод и страх, и чувство это было – материнство. Его великая мощь, пробудившаяся в ней, делала смелой и уязвимой, сильной и слабой, счастливой и… тревожной.
На пятое утро после рождения малышей, беспокойство, живущее во Фриде, бьющееся вместе с сердцем, приобрело цвет: оно стало серым, таким же, как мартовское небо, лежащее на крыше собачьей будки, как холщовый мешок в руках большого Хозяина, как его холодные глаза, которыми он заглянул в её материнскую душу. Нет, она ничего не поняла, просто почувствовала болезненное серое беспокойство. Большой Хозяин отстегнул цепь и, вытащив Фриду из конуры, повёл в сарай. Она рычала и оглядывалась на щенков, оставшихся позади. Серое беспокойство темнело, пока не стало чёрным. Графитовые тяжёлые тучи прорвались дождём. Фрида, закрытая в чёрном сарае, кидалась на дверь, надрываясь от мучительного лая. Чернота разливалась в ней и приносила боль, не известную до сей поры. В щель между неплотно прилегающими досками двери, она видела, что большой Хозяин вытащил щенков из будки, положил в мешок и скрылся за железными воротами. Она видела, как маленький Хозяин, громко плача, выскочил из дома и побежал вслед за отцом. Но остановленный властным криком отца, он скоро вернулся. Его плач перешёл в рёв, от которого Фриде стало страшно. В отчаянии, она царапала когтями землю, металась, кусала черенки лопат, натыкалась в темноте на вёдра, которые с шумом опрокидывались. Но по мере того, как шло время, энергия её утихала. И вот наконец, ослабевшая, она легла возле двери и закрыла глаза.
Когда большой Хозяин выпустил её, был уже полдень.
Трое суток Фрида ничего не ела, только скулила, скулила, скулила. Маленький Хозяин смотрел на неё с горьким сочувствием, от которого ей становилось так тяжело, что она начинала выть. Взгляд же большого Хозяина: холодный и колючий, словно штырь, за который была закреплена собачья цепь, не изменился. За сорок лет человеческого существования большой Хозяин убедился, что жажда жизни почти всегда сильнее боли и страданий. А время побеждает любую тоску и меланхолию. Он был уверен, что совсем скоро Фрида станет прежней, а потому однажды она снова доставит ему хлопоты, произведя на свет несчастные ненужные рты, и, возможно, что он вновь…Впрочем, так далеко он не размышлял.

Давай мечтать – вот вьюга, и покуда
предчувствие не магии, но чуда,
мы спрятаны за пазухой глуши.
Там дом и печь. Нам весело и жарко.
В углу сверкает хвойная дикарка,
и коврик с антилопами шуршит.

Там запертый сквозняк поёт в подвале,
и песнь его чудесна, но едва ли
с классическими звуками в родстве.
Кровать, две табуретки, стынет ужин.
Ты мужествен, но мной обезоружен
в придуманном сегодня Рождестве.

И ночь черна, как в банке листья чая.
Мы чувствуем её, не замечая,
что эфемерны эти глушь и дом.
Снимаем с губ медовую настойку.
Спокойно нам. Нам хорошо и только…
И только снег колдует за окном.

Ах, эти милые магазинчики, где у каждой вещицы есть душа и история. Стоит мне зайти внутрь, как все они начинают верещать, перебивая друг друга:
– В дождливые дни цветы на моём абажуре превращаются из голубых в синие. Купите меня, и я стану скрашивать ваши вечера!
– Представляете, вчера какой-то невоспитанный господин назвал меня шторой, а я портьера. Вы-то ведь разбираетесь в подобных тонкостях?
– Раньше я был отвратительного коричневого цвета, но хозяйка покрасила меня в тёмно-зеленый, и теперь я совершенно винтажный комод, не правда ли?
Как-то раз в одном из таких суетливо-весёлых мест я увидела удивительную лампу. Она имела респектабельный, слегка надменный вид, под её элегантным абажуром стояла фарфоровая пара, принадлежащая высшему европейскому средневековому свету. Лампа сказала мне вежливо:
– Здравствуйте. Не будете ли вы так любезны поплотнее закрыть дверь? Дело в том, что сквозняки вредят моему здоровью.
Я была очарована. Никогда раньше мне не доводилось встречать в своём восточном городе столь утончённую аристократку.
– Сколько стоит эта дама? – спросила я у продавщицы, намереваясь купить лампу во что бы то ни стало.
– О, она не продаётся. Мне принесли её, чтобы перешить абажур…и вот уже год хозяйка не возвращается. Но я надеюсь… понимаете?
Я глянула на лампу. Она тяжело вздохнула и с тоской уставилась в окно.
– Вы великолепны, – шепнула я ей, уходя.
Лампа благодарственно кивнула мне и тоже прошептала:
– В городе есть мои сёстры, поищите, возможно кто-то решит продать одну из них.
Мы попрощались.
Несколько месяцев я мысленно возвращалась к своей новой таинственной знакомой. Что-то сказочное виделось мне в её облике…А потом я решилась найти и приобрести похожую, чтобы в обыденные скучные вечера зажигать в своём маленьком мире волшебство. Мне это удалось, моя новая лампа любит смеяться и приговаривать: "Элен-Элен, поднимись с колен. Их бин дайна, загадывай желанья".
Такие волшебные дела...

Бабу Сагир'у я побаивалась. У неё всегда был суровый неулыбчивый вид, вдобавок она резко прищуривала один глаз, отчего становилась похожа на пирата. Однажды она то ли попросила, то ли приказала мне резать мясо на манты. Я не посмела ей отказать, хотя в свои двадцать три года была глубоко убеждена, что это не женское занятие. Режу и недовольно поглядываю на её уставшее лицо, изборождённое морщинами.

– Ууу, собака, – ласково говорит она моему маленькому сыночку, игравшему рядом.

Я обиделась, подумала: «Сама ты собака». Баба Сагира повернулась ко мне, улыбнулась одними уголками сухого рта:

– У нас, у казахов, нельзя говорить приятное ребёнку, чтобы не сглазить. Молодая ты, девочка, все мысли, как на ладони.

Ничего я не поняла, поглядела на свои руки, стёртые до мозолей от тупого ножа и нескончаемого мяса, покосилась на бабушку, снова подумав: «Сама ты собака».

А потом баба Сагира слегла с давлением. Приехала я к ней, села возле кровати, набралась смелости и говорю: «Хочу помолиться о вас Иисусу. Можно?»

Она смотрит на меня таким мудрым материнским взглядом, словно чувствует меня лучше тех, кто со мной всегда мягок и добродушен.

– А я верю в Иисуса, – отвечает мне. – Он дочку мою спас. - Жили мы с моим Шракбеком в колхозе. Вокруг степь да бураны. Врачей нет, зато шайтанов полно. Рожаю я, а мои мальчики не доживают до трех лет, один за другим…трое. Сильный сглаз наложили на меня…. И вот доченька появилась, Майя. Растёт цветочек мой, глаз радует. Я думаю, лишь бы перешагнула она через проклятый возраст. Ан нет, заболела в один день. Ни с того, ни с сего. На глазах гаснет. Криком орала я, заставила Шракбека везти нас на телеге к русскому знахарю в другое село. Пятьдесят километров – шутка ли…с больным ребёнком. Когда увидел знахарь нас, сказал: «Вовремя приехали, ещё день – не спас бы». И стал он молитвы читать, и имя Иисуса Христа призывать. Долго читал, не помню сколько времени прошло… долго…Я рядом стою, смотрю, а девочка моя в себя приходит. И сказал мне знахарь: «Не я, а Христос спас твою дочь. Не забывай этого». Как тут забудешь? Верю я в Иисуса! Как могу верю. И ты верь, родная (это баба Сагира уже ко мне обращается).

Наклонилась я к ней, обнялись крепко, помолились. Так и осталась она у меня в памяти: мудрая, утомлённая жизнью, негромкая в своей спокойной вере, с пиратским взглядом и большим сердцем, в которое она поместила и меня.

Мне хочется остаться здесь, с тобой,
в уездном мире, сумрачной метели,
где краски за столетья помутнели,
но тот же снег на той же мостовой.

И надпись у аптеки – «Жив Господь» –
входящего пугает неизменно.
Всё, как всегда. Здесь время ко Вселенной,
как бабочку, сумели приколоть.

Оно на нас глядит из темноты,
на лавочки, старушечью аллею,
на дом, где, словно лампочки, желтеют
тревожные, уставшие цветы.

Забудем их и выйдем на плато
под ритмы танго в городе угрюмом,
который пахнет счастьем и парфюмом,
покуда я дышу в твоё пальто.

Стихи стихают, улицы черны,
холодный воздух слеп и неподвижен.
Мы так близки. Но были бы мы ближе,
не будь мы на других обречены?

Где летним жаром занавешены
твой город, лес и водоём,
и облака отяжелевшие
не прорываются дождём,
приходят призраки вечерние,
в шофары древние трубя.
И на дороге всходят тернии –
от Назарета до тебя.
Дрожит осина тонкорукая.
Голодный старый суховей
листву качает и баюкает
дремучей музыкой своей.
Боль не исчезла, только прячется,
спит под корой минувших лет,
Гроза. И тучи, как захватчицы,
осатанело гасят свет.
Страх, словно крест, взвалил на плечи ты.
Не бойся! Вон, не скрытый тьмой,
шагает Бог очеловеченный,
обожествляя нас с тобой.

Мы в городе, случайном и ночном,
где тьма полузаброшенных гостиниц
ведёт в кафе. Там старый кабардинец
лепёшками торгует и вином.

Там сад, в котором музыка и пыль,
и лампочки, похожие на груши.
Дышать бы вечно осенью и слушать,
как жалобно поёт о нас камыль.

Мы вскоре разойдёмся, но пока
пропитан воздух музыкой и чачей,
ешь виноград из рук моих горячих,
срывай моё дыханье с языка.

Сиди в грушёво-лампочном плену,
где Бог ещё не чопорный, не строгий,
и наши параллельные дороги
соединяет мысленно в одну.

Под грузом ладана, халвы,
приправ для хумуса и плова,
шли мы с тобой, а не волхвы,
к Тому, Кто был в начале Словом.

Пустыни, каменный бурьян,
оглохший лес, слепые чащи.
Рассвет был зол, закат был пьян.
Маячил свет кровоточащий.

Как ворон каркал воробей,
провозглашая неудачи:
«Бегите! Ибо «не «убей»
здесь ничего уже не значит.

Вам обесточат провода,
как всем, поднявшимся над бездной!»
Но шестипалая звезда
звала нас лампочкой подъездной,

мопедной фарой, фонарём,
свечным огарком-горемыкой,
шуршащим, тлеющим огнём
в костровой пасти безъязыкой.

Нам говорили: «Небеса
полны водой, а не любовью».
А мы меняли адреса,
искали хижину воловью,

и шли с темна и до темна,
в гремящем холоде чугунном
туда, где зрела тишина
и обещала тишину нам.

Уходя от зимы запасными путями,
укрываясь от бед,
поднимается солнце в холщовой панаме
на Тянь-Шаньский хребет,
где, проснувшись, шуршат и качаются ели,
тишину распоров,
где ни вьюжного плача, ни стона метелей,
только шёпот ветров.
Только память, в которой морозы стеная,
заграждали мне путь.
Только голос Господний: «Не бойся, родная».
И не страшно ничуть.

"...и мрамором слоноподобных арок..."
А.А. Пурин

И мрамором слоноподобных арок,
и царственным размахом анфилад
гордится Рим – создатель коммуналок.
О, нищий дух! О, варварский уклад!

Тут всё пьянит, тут всё средневеково,
тут, мысли высекая, как гранит,
седой Тацит, рождённый в Черемхово,
о русской тирании говорит:

«Очнитесь, дети тьмы и ширпотреба,
испили вы невежество сполна!»
Но чернь желает зрелища и хлеба,
распятия Святого и вина.

Ещё тоску, а большего не надо.
Здесь вбито в них: в страдании – награда.

«В начале было Слово...»
Евангелие от Иоанна

Вначале было слово. А потом –
печальный сад, тропа, казённый дом
с решётками, прибитыми на окна,
где время останавливало бег,
где мальчик-часовой курил «Казбек»,
а ночь сплетала дымные волокна.

Звенел трамвай, чернел апрельский дождь,
казённый дом дрожал под небесами.
Был арестант, а рядом – Ирод-вождь
с тяжелыми колючими глазами.

Он много говорил и призывал
служить ему. Что в праведности толку,
поскольку всяк пастух ничтожно мал,
пока его отара внемлет волку?

Услышь, как громко пахнет серебро!
Бери его, как женщину, не споря!
Здесь каждый саддукей в политбюро
имеет дом в Ливадии у моря!

Вначале было слово… и оно
вождя тянуло медленно на дно –
безжалостно, без устали, сурово.
Он злился и смеялся напоказ,
когда из арестантских тёплых глаз
шёл свет. И это тоже было слово…

Тень от решётки выползла крестом,
точней, крестами, и легла под ноги.
И мальчик-часовой вздыхал о том,
что всякий суд вершит не Бог, а боги.

Вставало солнце. Радугой согрет
был траурный заплаканный рассвет.
Уставшая земля очнулась снова.
И шли волхвы навьюченной гурьбой
вдоль Яузы за утренней звездой,
твердя себе: "В начале было Слово"...

«Не осанной была эта полночь полна,
А глухим канцелярским злоречьем.
Головешкою тлела над нами луна,
И золой осыпалась на плечи.

Не дождавшись свободы, войны, мятежа,
Попрощавшись с непрочным покоем,
Мы глядели, как Тот, Кто учил побеждать,
Проиграв, уходил под конвоем.

И пока Он виднелся, не скрывшись впотьмах,
Было жутко нам, горько и душно.
Улюлюкала смерть на остывших камнях
Под печальную дудку пастушью.

Всё бессмысленным стало для нас. Оттого,
Пошатнулась нестойкая вера:
Если гибнет вожак, то и стая его,
Словно пыль разлетится от ветра.

Но случилось не так…» – говорил в никуда
Бородатый старик в «Мастер-Сити».
И фонарик в кармане его, как звезда,
Полыхал сквозь хлопчатые нити.

Он молился и шёл мимо кассы. За ним
Чертыхался кассир бестолковый:
И казалось тому, что серебряный нимб
Над макушкой висит стариковой.

А старик, не касаясь ногами земли,
Шёл в пасхальную ночь торопливо.
И качалась победно берёза вдали,
Но завмаг утверждал, что – олива.

Кинь в рюкзак горчинку алкоголя,
дым шашлычный, пляску саранчи,
выйдем к побережью Алаколя
в шорохах арктической ночи.

Чтобы там, на холоде трескучем,
темень опрокинулась ничком,
чтобы налились пустые тучи
среднеазиатским молоком.

Пусть луна штурмует сонный берег,
(где ни откровений, ни души),
рыхлая, как манго в Актубеке,
бледная, как персики в Акши.

«Посреди оглохших и незрячих, —
скажет, опустившись на причал, —
не отыщут вас, не перепрячут,
не осудят вас, не разлучат».

Он тихим был, но в голосе его звучала мощь не арфы, а кимвала –
казалось, даже вьюга оттого молилась и по-бабьи завывала.

Он говорил: «Когда восстала мгла и смерть глядела жадно и пытливо,
металась лихорадочно ветла, скрипела обессиленно олива.
Сплетались страх и плач, хамсин и пыль. Прошенья были... Были бесполезны.
С небес глядела мрачная Рахиль на правнуков, блуждающих у бездны».

Подсев к печи, к желанному теплу, он кутался, надрывно сухо кашлял.
Вечерний снег, стекавший по стеклу, от голода казался манной кашей.
Но голод не страшней доносов, лжи, пока здесь пахнет домом сладковато,
пока письмо от матери лежит в кармане залоснённого бушлата.

Сверяя речь с исписанным листком, замёрзшие ладони растирая,
он говорил: «Представьте за окном Голгофу вместо ветхого сарая.
Покуда мрак плодился в суете, рассаднике страданий и печали,
где Бог висел, распятый на кресте, неузнанный своими палачами,
где в душах было скверно и темно, где солнце почерневшее страшило,
уже рвалось в завесе волокно, уже в века летело: «Совершилось!»»

Он кашлял вновь, бумагой шелестя. И, просочившись в запертые двери,
сквозняк, как непослушное дитя, раскачивал подобие портьеры.
Привычная за много горьких лет дверная щель, в мороз, была, как жало.
Но то, что согревало Назарет, и ссыльный Яренск тоже согревало.
Нам было слышно, как издалека бежит впотьмах собачья злая стая.
Но белый свет спускался с потолка, слепил глаза, кружился и не таял.

Не грусти, не время финальных точек,
Расставаний, жалоб, судебных исков,
Хоть кредит Амуру давно просрочен,
И любовь без правил и без прописок.  

Ну и пусть икают Федот и Яков,
А в сети про нас сочиняют басни.
Мы ещё не бросили в море якорь,
Просто стали опытней и опасней.  

Пусть звонки пропущены, как пенальти,
Мы всегда в онлайне, в доступном шаге.
Прорастаем фальками на асфальте,
Возникаем фетами на бумаге.  

Как ни бейся, всё, что нам остаётся,
Танцевать, покуда вокруг цунами.
Но пока включается наше солнце,
И стихи, и химия между нами.

Жизнь приходит засухой и циклоном,
то молчит, то жжёт нецензурной бранью.
Помнишь наши встречи под Безансоном,
где закаты стыли в горшках герани,
где глухие окна врезались в крышу
и глядели в заросли винограда,
где читавший Фрейда портье-мальчишка
ободрял нас добрым лукавым взглядом?
В небе между звёзд прорастал физалис,
в чьей утробе зрела луна большая.
Мы шагали к речке и целовались,
ничего друг другу не обещая.

Но проснувшись утром, мы понимали —
ни реки, ни тёплого Безансона
просто нет, а рядом такие дали,
что нам Фрейд и звёзды не по сезону.
Ни портье, ни музыки, ни накала,
за окном – заснеженная черешня,
между нами пропасть и одеяло,
да и то лишь в мыслях: благих и грешных.

На полях, где пели птицы, из столетнего зерна
прорастала не пшеница, а отборная война.
Забавлялся чернокнижник, зубоскалил бес когда
день за днём в колосьях рыжих зрела злачная беда.

Всюду ложь мололи, чтобы – от рассвета до зари –
умножались лихоробы, войнопашцы-плугари,
чтобы в братьях видел каждый неприятельскую рать,
ненавидел и однажды стал готовым убивать.

Время шло. Сожжённым летом, корни выпачкав золой,
скороспелые ракеты поднимались над землёй.
Их опавшие крупицы оставляли чёрный след,
чтобы смертью возродиться через сотню мирных лет.

Путь земной подчас уводит в бездну.
Помнишь сад, где нас коснулось зло,
где нам было маетно и тесно,
потому что сытно и тепло?
И, когда солдат небесной роты
с нимбом из немого воронья
отпер золочёные ворота
нашего постылого жилья,
мы под шёпот плачущей оливы,
скрытые туманом и дождём,
с радостью пошли неторопливо
по великой пустоши вдвоём.

В тишине, под песни небосвода,
не имея пищи и воды,
стали мы свободны. Но свобода
соткана, как рабство, из беды.
Оттого ночами зачастую,
видя ненавистное жнивье,
мы хвалили клетку золотую,
позабыв хозяина её.

…Знал ли Он, к рабам не тяготея,
что наш старший мальчик у реки
кормит обездомленного змея,
как щенка, с заботливой руки?

Мне вдали от дома снится чаще,
и не отмахнуться, хоть убей,
Алмата, лежащая, как в чаше,
у тянь-шаньских каменных цепей.

В зелень, как в чапан, она одета,
капает с макушки пыльный зной
в сонное черешневое лето
с вызревшей единственной звездой.

Вон базар, потеющий от жара,
манит и зовёт издалека.
Маленькую пери из Талгара
вижу в продавщице молока.

Тяжело вздыхаю без причины.
Сон плывёт, цикадами звеня,
и луна с глазами Темучина
по-родному смотрит на меня.

Там, где мир у дьявола под пятой,
тьма порой не кажется темнотой.
Там гуляет женщина в белом платье,
у которой очи, как виноград,
потому так сладок лукавый взгляд,
потому так манят её объятья.

Безмятежным утром слова чисты.
Как детей, целует она цветы,
и несёт в ладонях живую воду.
Но потом с цепи отпускает ад,
и в огне зенитном легко горят
цветники, внимавшие цветоводу.

Позволяя смертным любую блажь,
надевает женщина камуфляж –
не спугнёшь, не спутаешь с тварью тленной.
И тогда печали земля полна.
Отовсюду слышно: «Идёт она!»
И война идёт по своей вселенной.

Давай всё будет так: падёт Аид,
и небо, словно банка жестяная,
торжественно над нами загремит,
мы примем кофе, жизнь, довольный вид,
и май придёт в кроссовках из Китая.

Асфальт начистит, будто мельхиор.
Дождями застучит, чтоб уважали.
И пусть там будет город наш и двор,
скамеечно-старушечий набор
и песни Шевчука за гаражами.

Мы выйдем из привычной конуры
какой-нибудь лимонно-мятной ночью,
когда ещё не жалят комары,
в помине нет ни лени, ни хандры,
и ангелы пьют пепси у обочин.

Не выпросив свет у старухи-Москвы,
чьё солнце мало, как лимонная долька,
мы выстоим! Выстоим ради листвы,
грачиных хитов под окном… и не только.
Добавь в этот список полуденный миг,
в котором ни боли, ни спама, ни хроник;
вкус латте, печенья, прочитанных книг,
положенных башенкой на
подоконник.

Покажется, будто плывут в пустоте
чернильные будни, слепая дорога,
но всякий Иона, сидящий в ките,
способен и там достучаться до Бога.
На крыши прольётся рассветная медь,
асфальт заиграет полосками света.
И будет грачиха с птенцами лететь
в большое хлопчатобумажное лето.

http://litset.ru/publ/16-1-0-75110

"Я помню эти берега
Базальтовой породы".
(Sheffield)

Жизнь непомерно дорога
и столь же уязвима.
Ты помнишь наши берега,
продрогшие за зиму?
Апрель. Предместье тихих рощ,
томящихся от скуки,
где зяблик зяб, а первый дождь,
как пёс, лизал нам руки.
И сверху виден был причал
с рядами чёрных брешей.
Там рассыхался и ворчал
баркас осиротевший.
Ни дождь, однако, ни баркас,
ни прочие печали
не крали музыку у нас,
и нас у нас не крали.
Качалась лунная фольга,
земля вбирала воды,
и мы врастали в берега
базальтовой породы.

Осенний парк бездушен и свинцов –
забыл про садоводов и птенцов.
И ты меня забыл, как всяких прочих.
Брожу вокруг да около ракит,
где падший лист земле благоволит
и собственное тление пророчит.

Из всех живых в колючей полумгле –
лишь я и птичий ангел на ветле,
два местных постояльца-нелегала.
Он молчалив, и я не говорю.
Неслышно первый снег крадёт зарю
и в лужи опускается устало.

И в тишине, где тьма во тьму стекла,
мне кажется, что не было тепла,
ни нас с тобой, пригретых на скамейке,
ни августов, ни прочей лабуды.

Глядишь, у нашей памятной звезды
от холода садятся батарейки.

Где черти пестуют чертят
в суровый вечер,
и сквозняки со зла скулят
по-человечьи,
где приобщили тишь да гладь
к мечтам о чуде,
я отвыкаю привыкать
к вещам и людям.
Я отвыкаю. В горле ком,
в мозгах морзянка,
а город пахнет табаком
и валерьянкой.
Иду, прошитая бедой,
на сердце – пластырь,
покуда овнов на убой
уводит пастырь.

Сижу под небом черноликим,
сбежав от пропасти и лжи
туда, где осень с птичьим криком
летит за чьи-то гаражи.

Где обескровленное солнце,
как точка серая впотьмах.
И одиночество крадётся
с ружьём в охотничьих руках.

Сквозь гобеленовую слякоть
чужая музыка плывёт.
А где-то дом, и впору плакать,
рифмуя сутки напролёт

подъезды, лестницы, фронтоны,
застывший призрак у дверей,
чьё фото в старом телефоне,
как вспышка памяти твоей.

Осенью закончились грачи,
словно их и не было в природе.
Дождь идёт, земля кровоточит,
мир сошёл с ума и сумасбродит.

В сердцевине холода и тьмы,
паники, помноженной на хаос,
мы ещё не поняли, что «мы» –
не местоимение, а статус.

Не горим, не греемся теплом
влажных губ и маленьких гостиниц.
Но уже шагает за углом
нежность, как отважный пехотинец.

И уже не буря во дворе,
а стихи, где хочется остаться,
где рука, зажатая в руке, –
это строчка нового абзаца.

То, что было – нам со счетов не сбросить.
Подари слова мне, в которых осень
с ноября подёрнута белизной,
а внутри неё колокольни, срубы.
Мы, продрогнув, греем губами губы
на мосту, в бессоннице затяжной.
Псиный лай и холод вокруг собачий.
И луна, как сдутый футбольный мячик,

до утра качается в полынье.
Подари слова, не скупись на звуки.
Наша встреча пахнет всегда разлукой,
чьим-то домом, музыкой, оливье
(оливье вписалось сюда для рифмы).
У любви двойные для нас тарифы,
для неё ни поводов, ни основ.
Потому и смотрит она свинцово.
Ну и пусть! Отдай мне её, как слово,
то, в котором спрятано много слов.

Светлане Пешковой

Свет мой, Света, холодно мне, не спится.
Небо сеет снежную чечевицу
в здешней белокоменной не-глуши.
Мысли, как смола, и темны, и вязки.

Помнишь, оказавшись в единой связке,
мы калининградили от души?
Отключали связь, заводили связи.
А стихов там было, как в Саки – грязи,
были волны, брют и «Жатецкий гусь».
Мы ходили в лавочки и киоски.
Молодой Арсений, но не Тарковский,
нам читал Тарковского наизусть.
Помнишь, посреди вековых магнолий
было много смеха и мало боли,
и весна, пролистанная на треть?
Но ушла она из небесных скважин.
Прошлый день, по сути, уже неважен,
важно в новом, господи, не сгореть.
Не впустить в себя ни тоску, ни зверя,
научиться заново жить и верить,
обретая в ближних уют и тыл.

Света, свет мой, знаешь, что очень страшно –
знать, когда мы встретимся вдруг однажды,
мир уже не будет таким, как был.