Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
Рубрики
Поэзия [45568]
Проза [9075]
У автора произведений: 52
Показано произведений: 1-50
Страницы: 1 2 »



Начало смотрите на моей страничке.

6.
Так прошёл первый сезон. На следующий год весной выяснилось, что рубль за зиму сильно обесценился, и большая часть денег, собранных на бурение водяной скважины, пропала по недосмотру председателя. Возмущению садоводов не было предела. Ведь первый закон инфляции в те годы знал любой и каждый: денег у тебя не должно быть в принципе! Получил копеечку – тут же вложи её в любой ходовой товар. Например, в «жидкую валюту» – в водку, которой тогда напрямую расплачивались за что угодно. В крайнем случае – хоть контейнер с зубными щётками купи! Потом продашь, и не пропадут твои денежки.
Кстати, многие дельцы, которых презрительно называли «купи-продай», так и делали. Товар лежал на складе, постепенно увеличиваясь в цене, и использовался в качестве своеобразной валюты, время от времени переходя от одного хозяина к другому. Бартер поначалу правил бал в России – натуральный обмен! Потом появились баксы-доллары, и жизнь торгашей потихоньку наладилась. Найти выход из любого затруднительного положения – это про нас. Голь на выдумку хитра!

Председатель на голубом глазу доказывал, что «он не знал», и слабо отбивался от наседавших на него женщин. К нему трудно было придраться, но все понимали, что этот деляга неплохо нажился на трудовых копейках, которые садоводы со скрипом выкраивали из своих мизерных зарплат. Из тех самых, которые работодатель задерживал на полгода и более. Судиться с негодяем было бесполезно. Какой уж тут может быть суд? Выбрали нового главу садового кооператива, но история повторилась с пугающим единообразием. Собранные деньги, будто по мановению волшебной палочки, исчезали в карманах проходимцев. Третьему председателю пришлось убеждать каждого лично, что он сделает всё возможное, чтобы вода пришла, наконец, на иссушенные участки отчаявшихся садоводов. Не знаю как, но ему поверили. И только на третий год дело, наконец, сдвинулось с мёртвой точки…

Время летело быстро. Жизнь на «Поле чудес» вошла, наконец, в свою широкую накатанную колею. Постепенно люди привыкли к переполненным электричкам, к каторжному труду на неблагодарной «тяжёлой» земле, к набегам огородных воров, многие из которых обитали здесь же в брошенных сараях и домушках. Глухих заборов не было, и до прихода первого поезда «душманы» собирали свою скорбную дань с тем, чтобы, не откладывая в долгий ящик, продать наворованное на городском рынке. К вечеру возвращались «домой» навеселе и с запасом спиртного. Их били иногда, а женщин, потерявших стыд, с криками и улюлюканьем выпускали на дорогу – в чём мать родила. Это помогало, но ненадолго. Появлялись новые любители лёгкой наживы, и всё повторялось сызнова...

Зимой приходили «металлисты». Медь, силумин, алюминий принимали на каждом углу, и «прикрыть» сей супервыгодный бизнес было некому. Видимо, «крыша» у гнусных барыг, скупавших металл, была превосходная: порою бандитская, но чаще – от властных структур. Добавлю, что родной городок Володи находился на стыке трёх областей, и цветмет сюда привозили ещё и от соседей, у которых сдать ворованное было труднее.
Каждую весну то здесь, то там обнаруживалась пропажа алюминиевых проводов со столбов подводящих линий. Приходилось за свой счёт восстанавливать электроснабжение, без которого не работали насосы, не текла вода по трубам, а на участках вступала в свои права засуха – этакая вредная старуха с клюкой. В некоторых обществах наловчились ближе к зиме снимать свой драгоценный цветмет, сматывать его в бухты и увозить в город. Но на «поле чудес» совершить подобную операцию было затруднительно по причине большой протяжённости линий. И оставалось нашим «садистам» только одно: надеяться на бога милосердного, на то, что рано или поздно отольются бандюгам-«металлистам» слёзы обиженных ими женщин и детей.

Не только зимой, но зачастую и летом творили враги рода человеческого своё чёрное дело. Взламывали домушки, искали там алюминиевую посуду: миски, ложки, котелки, лопаты из нержавейки и титана. Брали также инструмент, хорошую одежду, ценную утварь. Этим обычные воры отличались от цыган, которые тащили всё подряд. Кому, например, придёт в голову украсть мешок сухарей или старый голубиный помёт?
В соседнем садовом обществе, где люди были побогаче, один мужичок привёз на участок водяной бак из нержавейки – новый, практически вечный. Несколько раз наведывались к нему «металлисты», да всё как-то неудачно. И тогда, чтобы предотвратить неизбежное, хозяин собственноручно разрезал автогеном своё сокровище и сдал его в пункт приёма. Другой умелец решил обнести сад изгородью. А для прочности оплёл творение рук своих толстой алюминиевой проволокой. О том, откуда к нему попал сей дефицитный материал, история умалчивает, но всего за одну только ночь безмерно обожаемый «душманами» цветмет был демонтирован и отбыл в неизвестном направлении – вместе с забором…

7.
…В тот день Володя, уезжая вечером в город, заботливо прополол и подрыхлил лук. Урожай в этом году был отменный. Супруга Лена уже прикидывала, сколько денег они сэкономят на покупке продуктов, но не тут-то было! Когда на следующее утро трудолюбивые дачники снова прибыли на свой участок, то ужаснулись тому, что увидели: луковые грядки были вытоптаны и пусты. Следы от воровской тележки вели к железнодорожной платформе, а поезд, на котором огородные воры, как правило, вывозили добычу, ушёл совсем недавно.

Это был шок. Нет, не лук украли у добропорядочных супругов злодеи! Они похитили надежду на светлое будущее, сделали бессмысленным нелёгкий самоотверженный труд на этой земле. Нет, не грядки «обчистили» жалкие неопохмелённые «душманы»! Они души человеческие истоптали своими погаными грязными сапожищами. Разрушили самое главное – веру в справедливость. Ни Володя, ни Лена не знали, как после этого бесцеремонного и, главное, безнаказанного вторжения можно будет сказать детям, что мир – не без добрых людей?..

Владимир вспомнил, с каким желанием ребята перебирали весной семена, как сажали их в тёплую майскую землю, как радовались первым всходам… И ему вдруг стало невыносимо грустно и больно от жалости к себе, к супруге, к своим неоперившимся пока ещё наследникам, которые усвоили сегодня весьма наглядный урок бессердечия. И от кого? От человекоподобной мрази, которая совершила подлость, а теперь будет ходить где-то рядом и радоваться своему мнимому превосходству!..

В милицию идти было бесполезно. Ходили уже, видели. Там перед безвестным посетителем человек в погонах, как правило, делал «морду кирпичом» и вежливо объяснял, что в УК РФ прописана определённая сумма, сверх которой воровать нельзя: «Украл больше – посадят. Украл меньше – отпустят. Закон – есть закон!»
И куда крестьянину податься? Труженикам с «поля чудес», по сути, предлагали самим ловить «душманов» и сдавать их в милицию. Мартышкин труд! Ведь после суда этих паразитов всё равно отпустят на свободу, поскольку крадут они понемногу. Им главное – чтобы на бутылку хватило.

«И оштрафовать их тоже не получится, – объясняли садоводам в адвокатской конторе, – они ведь нигде не работают! Почему? Безработица в стране, не знали?»
Знать-то знали, только никак не могли понять честные труженики, с какой такой радости родное государство не хочет разбираться с мелкими огородными воришками?!
Самые «упёртые» правдоискатели пытались зайти с другой стороны: писали жалобы, говорили властям о том, что лук и чеснок ворюги несут прямиком на мясокомбинат, где открыт сезонный приём сырья. Но тут – опять же – всё упиралось в малые объёмы отдельных краж, и выхода из этого тупика не было.
Никто не хотел возиться с такой мелочёвкой. Куда проще и выгоднее было «крышевать» наркодилеров – торговцев смертью. Сколько молодых ребят в те годы переселилось на кладбище, получив «передоз» героина либо иной наркодури! Они и сейчас там лежат. При желании можно сходить и проверить, кого хоронили в «лихие» девяностые. А ещё подумать о том, кто на этом грел руки?!

Стараясь всё же помочь, начальник отделения милиции в звании капитана несколько раз приезжал на «поле чудес», а однажды лично задержал двоих воров в электричке. Вместе с таким же неравнодушным председателем садового общества он попытался «повесить» на этих жуликов украденную кем-то дорогостоящую алюминиевую теплицу. Но ни один садовод не согласился стать лжесвидетелем по этому не до конца ещё сфабрикованному делу. Отказались даже те, кого много раз обирали бессовестные «душманы». Это были настоящие люди советской закалки, не способные на подлость. Честь им и хвала!
«Что же, не посадили, так напугали!» – резюмировал капитан результат своей бурной деятельности. И воровство после этого случая, действительно, прекратилось, но ненадолго…

День, когда украли лук, прошёл в траурном молчании. Володя сосредоточенно трудился на грядках, дети отправились на ручей, а у Лены в который раз за последнее время разболелось сердце. Приняв лекарство, она кое-как завершила огородные дела, и супруги отправились восвояси. В электричке было душно, но женщина терпела. Придя домой, Володя отлучился ненадолго и вернулся с бутылкой самогона (благо, найти это дешёвое зелье не составляло особого труда). Вообще-то он пил редко, но тут решил снять стресс и… Возможно, именно этот необдуманный шаг привёл к тем фатальным последствиям, предугадать которые не мог никто.

Лена, как и многие её подруги, терпеть не могла, когда муж выпивал: даже с друзьями, даже в большие праздники. Она прекрасно понимала, чем это может закончиться: слишком много было вокруг спившихся мужчин. Вот и в тот роковой вечер уставшая за день женщина невольно огорчилась, когда увидела на столе «злодейку с наклейкой». Володя не хотел идти против воли супруги, но всё же сделал по-своему. Выпил немного, и на душе стало легче. Правда, ненадолго…
Ни один человек не знает, где и когда суждено ему завершить свой земной путь, сколько лет, часов и минут осталось до финиша? Вот и Елена в тот памятный вечер ни о чём таком не думала, когда вдруг почувствовала сильную боль в подреберье. Вызвали «скорую», фельдшер сделал укол и уехал, а через час пришлось звонить снова. Больную отвезли в реанимацию, но было поздно: обширный инфаркт не оставил ей ни единого шанса…

Да и то сказать: далеко не все смогли пережить многочисленные стрессы и перегрузки, выпавшие на долю вынужденных «садистов» в те незабвенные лихие девяностые. Много было тогда убийств, самоубийств и таких вот нечаянных смертей. Выжили лишь сильные телом и духом, а остальные… «иных уж нет, а те уже далече!» Добавлю, что прирождённый деревенский землепашец многое способен вынести на своих широких плечах… в отличие от непривычного к сельскому труду горожанина. В смерти подруги Володя, конечно, винил себя. Во-первых – из-за купленной не ко времени бутылки, а главное – из-за того, что втравил своих близких в эту печальную авантюру на обманчиво-завлекательном «Поле чудес».

8.
Бабушка – мать Лены – взяла на себя все заботы о детях. Тяжко пришлось бы без неё молодому вдовцу. Но усилиями любимой тёщи ребятишки были ухожены, накормлены, вовремя отправлены в школу и в садик. Володя тоже занимался с ними, играл, иногда все вместе они выезжали на тот самый приснопамятный садовый участок – не работать, а просто отдохнуть.
В общем, свободного времени у одинокого папаши не было совсем, и это оказалось даже к лучшему. Первое время мучила тоска, терзали угрызения совести, но он терпел. Не спился, не покончил с собой, и жизнь постепенно стала налаживаться, правда, пока только чисто внешне: душевные раны всё ещё саднили. Работая в саду, он ни на минуту не забывал об ушедшей супруге. Смотрел, к примеру, на разросшийся куст смородины и вспоминал о том, как они сажали его вместе с Леной, как окучивали, поливали, а теперь… вот ягоды краснеют среди листвы, а любимая ушла от него навсегда, бросила на произвол судьбы, и детей тоже...

Участок на «поле чудес» стал для Володи эдакой отдушиной, благодаря которой он хотя бы на время покидал наш суетный мир: общался мысленно с супругой, и от этого ему становилось легче. Тем более сказал ему как-то знающий человек, что земля наша, работа на ней восстанавливает расшатанную психику: снимает душевную боль, возвращает самообладание, даёт желание жить и верить в будущее...
Друзья пытались знакомить безутешного вдовца с одинокими женщинами, но всё как-то без толку: так он ни с одной и не сошёлся. Не захотел отдавать детей под опеку постороннего человека. Бабушка для них всё-таки была роднее.

Прошли годы. Дети подросли немного. Дима учился в институте, Настя – пока ещё в школе, а Володя по-прежнему безвылазно пропадал на своём «драгоценном» садовом участке. Девяностые пролетели, будто дурной сон. Железная дорога постепенно выходила из того убожества и запустения, в котором она оказалась в смутное лихое время.
Никто не вспоминал больше об ужасных авариях, когда целые поезда сходили с рельсов только из-за того, что ослабли костыли в прогнивших шпалах или не были вовремя подтянуты гайки. Но многие свидетели описываемых событий, возможно, до сих пор помнят, как огромные нефтяные цистерны – благо пустые – валялись вверх тормашками вдоль неухоженного железнодорожного полотна, а весёленькая кирпичная будка на переезде красовалась среди груды искорёженного металла – целая и невредимая. Какие высшие силы её сохранили? Для чего? Бог знает. Вот так же и с людьми: кто-то выживет несмотря ни на что, а кто-то уходит от нас без возврата…

Если в самом начале огородного бума проезд был почти бесплатный, то по мере наведения порядка стали появляться в электричках ревизоры. Реакция пассажиров на эту новую напасть была двоякой. Многие стремительно перебегали на станциях из одного вагона в другой, минуя тот, где в данный момент проводилась проверка. Но основная масса железнодорожных «зайцев» лавиной двигалась в конец поезда и толпилась там, не давая возможности пройти контролирующей инстанции. Безбилетный пассажир должен был оплатить не только проезд, но ещё и штраф. Однако контролёры понимали, что такую относительно крупную сумму выбить из нищих «садистов» не удастся. Поэтому они собирали деньги – буквально кто сколько даст – и выписывали общую штрафную квитанцию на весь вагон.

Не секрет, что билетёры в электричках часть изъятых рублей оставляли себе. За это их презирали и даже ненавидели, но никого это не удивляло. Так уж было заведено у нас ещё со времён Горбачёва и даже ранее: на чём сидишь, то и несёшь с работы к себе домой. Поварам, кондитерам, продавцам советских продмагов зарплату назначали мизерную, но их места всегда считались хлебными. Видимо, кто-то на самом верху прекрасно знал, что люди на этих должностях прокормятся и без денег. Такая вот она была – плановая экономика…

9.
Прошло ещё несколько лет, и обитатели «поля чудес» постепенно привыкли к тому, что за проезд лучше платить контролёрам в электричке. Штрафовать к тому времени перестали. При этом многим удавалось проехать бесплатно – «зайцами». Но вот однажды утром случилось непредвиденное. Поезд, как обычно, подошёл к платформе, однако пройти в вагоны люди не смогли: у каждой открывшейся двери стоял ОМОНовец устрашающего вида: в чёрной униформе и с палкой на боку.
Чернорубашечники, как прозвали в народе этих суровых ребят, пропускали только тех, кто мог предъявить проездные документы. А посему уехали на этот раз немногие. Видя такой расклад, народ тут же ринулся к кассе, чтобы гарантированно попасть в родные пенаты на следующей электричке, и кассирша едва не сошла с ума от нежданного наплыва огромной толпы. Однако через три с лишним часа поезд пришёл не только без ОМОНовцев, но и без контролёров. Зато все пассажиры были с билетами.

На чём свет стоит, ругали железнодорожное начальство обитатели «поля чудес», обманутые таким хитроумным способом. Но ничего нельзя было изменить. Чернорубашечники больше месяца приезжали на разных поездах в самое неподходящее время. И никто не мог сказать заранее, когда же они появятся снова?
Однако голь на выдумку хитра: люди стали брать билеты на минимальное расстояние, проезжая вторую половину пути бесплатно. Но и с этой напастью справился начальник железной дороги. Он объединил две зоны в одну, увеличив оплату за неё вдвое. Соломоново решение! Теперь от дешёвых билетов осталось только лишь воспоминание!

Деятеля, который так ловко опустошал карманы нищих садоводов, в народе прозвали Азер. Его проклинали, ему желали всех бед, но сделать с ним ничего не могли. Именно он олицетворял для обитателей «Поля чудес» возродившийся «звериный оскал капитализма», которым семьдесят с лишним лет пугали граждан СССР. Это был не человек, но функция. Он повышал рентабельность пригородных перевозок всеми доступными средствами, не отвлекаясь при этом на «лирику». А стоило бы подумать и о людях тоже!
Чернорубашечники – это, конечно, был хит Азера. И когда их не стало, наши «садисты» вздохнули с облегчением. Но не тут-то было! Спустя малое время на проблемных станциях пассажиров стали пускать в поезд исключительно через переднюю дверь первого вагона с обязательной проверкой проездных документов. Сначала это нововведение практиковалось повсеместно, но не везде оно прижилось. Дело в том, что при большом наплыве людей нарушался график движения.

Тогда решили проверять проездные документы при входе на платформу. Установили турникеты, специальные вертушки, а большие станции огородили заборами так, что попасть на них безбилетникам стало практически невозможно. Время от времени отменяли остановки там, где до этого продавалось мало билетов. А несколько лет спустя вообще убрали из расписания «лишние» поезда, не приносившие прибыли новым хозяевам железной дороги.
Возникает законный вопрос, а почему бы садоводам честно не платить за проезд? Многие так и делали, но оказалось, что овчинка выделки не стоит. Покупать овощи и фрукты на рынке с некоторых пор стало выгоднее, нежели выращивать их самостоятельно.

В какой-то момент люди, наконец, поняли, что результаты их труда уходят на оплату проезда, электричества, воды для полива или попросту разворовываются бомжами. И тогда пустеть стало садовое общество. Всё больше участков зарастало к осени нескошенной высоченной травой, которая вызревала на остатках навоза и прочих некогда вложенных в землю удобрений. «Поле чудес» постепенно теряло своих владельцев. Но даже бывшие «садисты» вынуждены были исправно платить государству земельный налог. Ведь избавиться от некогда желанной дачи или продать её с некоторых пор стало почти невозможно. Такая вот вышла казуистика.

Однако несмотря ни на что многие горожане продолжали обрабатывать ставшие родными участки. Ближе к осени Володя уставал душевно и физически, но весной, как только сходил снег, с новыми силами принимался за привычное дело, как бы ни было тяжело после «зимней спячки». Ласковое майское солнышко придавало сил и уверенности в том, что всё в его жизни будет хорошо, всё наладится. Надо только посадить картошку, разметить грядки и вообще привести в порядок свой драгоценный участок.
Причём, бездумно сажать овощи, ягоды и кустарники наш одинокий землестрадалец перестал давно. Приходилось исхитряться и всё делать так, чтобы огородные воры обходили его владения стороной.

Можно долго рассказывать о том, к каким ухищрениям прибегал Володя, пытаясь оставить с носом наглых «душманов»: насколько хитрые у него были замки, как он сажал и собирал помидоры, когда окучивал картошку… Однако, думаю, все эти подробности лишь утомят далёких от сельского хозяйства читателей. Для меня главное – чтобы помнили люди о том лихом времени, которое – даст бог – никогда больше не вернётся на нашу святую землю!..

10.
Нулевые годы ознаменовались бесконечно медленным отползанием от края той бездонной пропасти, в которую вольно или невольно направили страну обезумевшие разрушители советского прошлого. Несладко жилось нашим садоводам, а потому с каждым годом их становилось всё меньше и меньше. Железнодорожный беспредел способствовал этому самым наилучшим образом. Кататься на электричках приходилось едва ли не каждый день, и люди как-то приспосабливались к новой реальности. Одни покупали поддельные или даже настоящие удостоверения, дающие право на бесплатный проезд, другие отдавали кассирам половину стоимости билета и ехали на птичьих правах, третьи безвылазно жили в садовых домиках и сараях, отказываясь от благ цивилизации... в общем, голь на выдумку хитра!

Володя вместе с немногочисленной бригадой таких же, как он, классических «зайцев» бегал от контролёров. Ждал в тамбуре приближения проверяющих, а когда поезд подходил к очередной станции, выпрыгивал на платформу и стремительно мчался туда, где пассажиры были уже обилечены. Железнодорожники в большинстве своём старались не обращать внимания на подобные заячьи кульбиты. Понимали, что не от хорошей жизни скачут ушастые пассажиры по электричкам.
Но вот, наконец, наступил момент, когда большая часть садового общества стала бесхозной. Конечно, оставшиеся «садисты» знали, что голодное подлое время уходит, и пора бы им заняться чем-то более важным и нужным, нежели обработка земли с помощью лопаты и мотыги. Но привычка – вторая натура. Тем более – у пенсионеров, составлявших к тому времени основной костяк садового общества.

Красиво смотрелось с обрыва заросшее зеленью бывшее колхозное поле. Однако теперь едва ли не каждую весну подсохшая трава полыхала ярким пламенем, нанося невосполнимый ущерб тем, кто с осени не позаботился о противопожарной безопасности: не уничтожил по периметру своего участка всё, что могло гореть.
Обычно, разводя костры, садоводы вольно или невольно сами поджигали сухой, будто порох, ковёр из полёглой травы, устилавший не до конца ещё просохшую весеннюю землю. И если случалась такая оплошность, то долго потом гуляло по одичавшему «чудесному полю» вырвавшееся на свободу бесовское пламя, методично уничтожая всё без разбора.
Стихия двигалась вперёд широким фронтом, оставляя за собой лишь выжженную почерневшую от копоти землю. И если попадался на её пути дом, сарай или хотя бы поленница дров, то огонь сначала замирал на мгновение, будто приседая перед прыжком, а затем разгорался с новой силой, охватывая обречённое строение со всех сторон, и оно вдруг вспыхивало и начинало светиться в беснующихся языках кроваво-красного пламени.

Пожарных не вызывали: весной добраться до чудесной долины по бездорожью было почти невозможно. Ведь в это время года даже самые маленькие ручейки превращались в бурные потоки вешних вод. И лишь немногочисленные «садисты» противостояли огненной стихии в меру своих сил и возможностей. Но что могли сделать единицы или даже десятки слабосильных пенсионеров против надвигающегося на них огненного фронта? Голыми руками такой пожар не потушишь!
Володя приспособился сбивать пламя обрывком старого одеяла. Это хорошо получалось, если горела полёглая реденькая травка. Ну, а в самое жаркое полымя наш герой предпочитал не соваться. Энергично размахивая достаточной длины байковым «огнетушителем», он проходил метров двадцать вдоль пылающего багрового фронта, затем возвращался, уничтожая остатки дьявольского пламени, и убедившись, что в этом месте пожар потушен, спешил к следующему участку.

Главное в этом деле было – не подпустить огонь к своему драгоценному клочку земли: к сараю, к грядкам, к яблоням и сливам. С большим трудом, но это ему, как правило, удавалось. И когда победа была, наконец, одержана, наш огнеборец в изнеможении падал на спасённую от тотального выгорания прошлогоднюю сухую траву и смотрел, как с воем и характерным потрескиванием разъярённое пламя уничтожает деревянные постройки на соседних участках. Хотелось продолжить борьбу, помочь людям, но единственное, на что он в этот момент был способен – это творить обожжёнными губами молитвы, выражая искреннюю благодарность Господу за чудесное избавление от разбушевавшейся беспощадной стихии.
Теперь каждую весну и осень Володя в обязательном порядке собирал высохшую траву и копал защитную полосу, чтобы уберечь от пожара свой старенький сарай, на постройку которого ушло столько сил…

11.
Много лет пролетело после смерти дражайшей супруги нашего героя, но он так и не нашёл ей достойной замены. Были, конечно, определённые симпатии, увлечения, но ни одной женщине не удалось стать матерью его подросших детей. При этом никто не считал Владимира таким уж закоренелым холостяком. Жил он вместе со своими ребятами и любимой тёщей, которая стирала, убирала, готовила. А если хотелось молодому ещё мужчине женской ласки, то можно было пойти к очередной фаворитке, коих имелось у него предостаточно.
Одно время сей упрямый несговорчивый отшельник сблизился с Татьяной, домик которой стоял на «поле чудес» неподалёку от его огородной «резиденции». Знакомы они были давно, а сошлись при следующих обстоятельствах.

Татьяна, в отличие от Володи, была натурой общительной и знала себе цену. Как только родное предприятие стало дышать на ладан, она тут же без сожаления уволилась и нашла подходящую работу в областном центре. Так же по-деловому развелась бесстрашная женщина с мужем, не пожелавшим перестраиваться на новый лад. Детей-подростков оставила матери, сдала освободившуюся в родном городе квартиру и переехала жить на съёмную – поближе к новой работе.
Решив таким кардинальным образом квартирный вопрос, молодая красавица и в остальном навела полный порядок. Новый муж её неплохо зарабатывал, хотя звёзд с неба не хватал. Соединив усилия, они построили прехорошенький домик на её участке, огородили его аккуратным крепким забором с пропущенной поверху колючей проволокой, а выходные теперь проводили вместе: работали на грядках, жарили шашлыки и вообще питались по-домашнему. Готовили на небольшой печурке, которая стояла в дальнем углу сада.

Мирное сосуществование у новоиспечённой четы было плодотворным, но недолгим. Мужчина запил от такого излишне правильного образа жизни, после чего, недолго думая, пару раз сходил «налево». Татьяна – понятное дело – не стерпела измены, и разошлись они, как в море корабли. Осталась молодая энергичная женщина одна со своим домиком-игрушкой, но горевала недолго. Пришла весна, и найденный за зиму очередной супруг с энтузиазмом перекопал её образцово-показательный участок. Вместе они посадили картофель, сделали грядки. Но и этот избранник недолго продержался у очаровательных ножек «железной леди»: после нескольких месяцев образцово-показательного поведения он с горя стал втихаря закладывать за воротник, и не только по праздникам. Естественно, с ним тоже пришлось расстаться. Так методом проб и ошибок Татьяна почти уверилась в том, что нет на свете мужчины, который был бы достоин её руки.

Но надежда, как говорится, умирает последней. А посему, выдержав достаточно длинную паузу, красавица в очередной раз окинула хозяйским взором окрестности и обратила свой пытливо-испытующий взор на героя нашего повествования. Действительно, тот не пил, не курил, женщины его интересовали постольку-поскольку… в общем, он по всем статьям подходил для супружеской жизни в её понимании.
Очаровать нового избранника не составило особого труда для столь умной и опытной сердцеедки, и вскоре они гуляли под ручку по аллеям городского парка, жарили шашлыки на её участке и вообще вели себя так, будто сто лет прожили вместе. Володя, изголодавшийся по семейному теплу, начал потихоньку оттаивать, и впервые после смерти Лены он не только телом, но и душой прилепился к новой подруге. Откровенные беседы способствовали этому наилучшим образом, и казалось ему, что они понимают друг друга. Тёща, дети, которые в скором времени должны были вылететь из родного гнезда, – все одобряли выбор Володи.

– Татьяна – женщина самостоятельная. С ней не пропадёшь, да и ребятам твоим будет на кого опереться, – говорила ему пожилая дама. – А я уж старая. Сколько мне осталось? Умру – кто тогда тебя пригреет, приласкает?
В результате уговоров и долгих мучительных раздумий наш герой окончательно решил соединить свою судьбу с деловой бесстрашной подругой, но… человек предполагает, а располагают им, похоже, какие-то иные силы…

…После суровой малоснежной зимы конец апреля выдался сухим и солнечным. Володя взял отгул, чтобы навести порядок на своём ненаглядном участке. Душа его пела, просыпаясь после зимней спячки, а сам он ощущал огромный прилив сил и желание как следует поработать. Траву возле домика новой супруги мужчина убрал заранее, а теперь с удовольствием думал о том, какие трудовые подвиги ему предстоит совершить сегодня. Яркое весеннее солнышко и лёгкий ветерок быстро сушили влажную пока ещё землю. Погрузившись в вереницу неотложных дел, наш трудолюбивый «садист» не сразу обратил внимание на слабое потрескивание, доносившееся со стороны оврага. Но едва заметный запах гари и летящие по воздуху частицы серого пепла заставили его обернуться.

Дьявольская полоса низового огня медленно перемещалась по высохшей полёглой траве садового общества, методично превращая рыжеватую поверхность земли – в угольно-чёрную. Ветер слегка усилился, и это показалось Володе дурным знаком. Тем более что теперь он должен был защищать от пожара не один, а два участка. Вспомнив об этом, мужчина без промедления схватил свои старые рабочие брюки и бросился туда, где оплывающей свечой уже пылал соседский полуразвалившийся сарай. Кто-то из садоводов спешил ему на помощь, но ни вдвоём, ни даже втроём тут невозможно было управиться: раздуваемый порывами ветра изогнутый полыхающий фронт протянулся больше, чем на сто метров, и борьба с ним предстояла нешуточная.
Быстро сбив своим матерчатым «огнетушителем» колючие языки пламени в старом малиннике, Володя приступил к обработке следующего участка, но тут вдруг заметил, что рыжая полоса вплотную подошла к саду Татьяны. У домика, конечно, всё было чисто, но вот забор… Ненасытные языки раскалённой субстанции неслышно подкрались к нему, и дощато-бревенчатая ограда вдруг вспыхнула, разгораясь всё сильнее. Столбы пылали, будто свечи на грандиозном кроваво-красном подсвечнике, а между ними неистовая первородная стихия с наслаждением поглощала высохшие на солнце доски, увитые сухим, будто порох, прошлогодним ползучим вьюном и колючей проволокой.

«Эх, поленился траву с забора убрать», – с горечью подумал Володя. Но сожалеть было поздно. Раздуваемый ветром искристый жар горящей изгороди легко мог перекинуться на крышу сарая, а оттуда и до домика было рукой подать. Позабыв обо всём на свете, наш герой бросился к участку Татьяны, но вспомнил вдруг, что калитка там закрыта на замок.
Возвращаться за ключами? Упустишь время! Оставалось одно – попробовать перемахнуть через ограду. Благо, она не вся ещё была объята огнём. Первая попытка завершилась неудачей: штанину брюк он разорвал колючей проволокой, а из глубокой царапины на ноге сочилась кровь. Владимир разогнался для повторного прыжка, но передумал. Понял, что пылающий неприступный прямоугольник забора может стать для него смертельной ловушкой. Сбить пламя с горящих столбов тоже не вышло: жарко, не подойти. Домик находился метрах в пяти от эпицентра стихии, и Володе вдруг показалось, что большой опасности для него нет. Вполне возможно, что наш огнеборец был прав, вот только усилившийся порывистый ветер спутал ему все карты.

Тем временем, взметнувшись на ветхий придорожный плетень, огонь каким-то непостижимым образом буквально перелетел через не просохшую пока ещё колею дороги. Это была прямая угроза для участка Володи. А потому, оставив всё как есть, наш неутомимый «садист» бросился спасать свою драгоценную собственность. И только когда опасность миновала, он поднял глаза на дом супруги и буквально обомлел от ужаса: строение было объято пламенем от фундамента до самой крыши.
Стены и перегородки почти прогорели, а жадные всепоглощающие багровые языки с наслаждением лизали голый каркас здания. Были видны деревья, овраги, кусты за трепетным кроваво-красным огнём пожарища, и весь этот далёкий иссиня-розовый пейзаж смотрелся, будто призрак иного мира…

Когда на следующий день Татьяна узнала все подробности случившегося, она не плакала, не переживала, а спокойно так подошла к Володе и спросила, знает ли он, во что обошёлся ей этот дом? Потом тем же ровным почти беспристрастным голосом поинтересовалась, за какие деньги он мог бы продать свою гнилую хибару? Цифры оказались абсолютно несопоставимыми, и железная леди тут же вынесла вердикт, который поразил Володю, будто гром среди ясного неба:
– Выходит, ты решил спасать свой копеечный сарай, оставив на произвол судьбы дом, который был на порядок дороже?! Милый мой, я думала, что ты умнее. Я заблуждалась, и… всё на этом. Ты свободен! Больше не хочу тебя видеть!
Так по-деловому без лишних эмоций закончился их роман. Но только сидя за столом у тёщи и приняв неприемлемые для теперь уже бывшей супруги успокоительные сто грамм, Володя окончательно понял, что его вышвырнули за порог, будто нашкодившего котёнка – безжалостно и бесповоротно.

Нас учили во времена СССР, что «человек человеку – друг, товарищ и брат». Эти слова из «Морального кодекса строителя коммунизма» были известны любому и каждому. Однако Страна Советов канула в Лету, а вместе с ней ушли те добрые доверительные отношения, которые считались в Союзе чем-то само собой разумеющимся.
Жители новой России – не все, но многие – увидели в своих близких, друзьях и знакомых не милые сердцу родственные души, но предмет для достижения корыстных целей, неиссякаемый источник личного обогащения. Это поистине чудовищное перерождение происходило исподволь, незаметно. Но тем ужаснее оно выглядело в глазах тех, кто сумел сохранить лучшие душевные качества, кто не изменил своим убеждениям, всему тому, что люди впитывают с молоком матери.

А Татьяна… что же, она без колебаний приняла правила новой игры. Голый расчёт не оставил в её душе места для чувств и переживаний, а слово «нравственность» стало для неё пустым звуком.
Время лечит, и спустя год воспоминания об описанных событиях вызывали у Володи лишь лёгкую кривую усмешку. Но осадок, как говорится, остался, и надолго. Что имеем – не храним, потерявши – плачем…

12.
Весенние пожары очень сильно ударили по жизнеспособности садового общества. Погорельцы не имели никакого желания восстанавливать свои строения, поэтому брошенных участков с каждым годом становилось всё больше и больше.
Сложности с железной дорогой также не способствовали увеличению поголовья «садистов». Билеты год от года дорожали, двойная зона не позволяла проехать за полцены, а от контролёров не стало житья добропорядочным «зайцам». К тому же, летом пригородные поезда ходили крайне нерегулярно ввиду планового ремонта путей. Утром садоводов привозили на место, а уехать они могли только вечером. Никто не возмущался, не жаловался, и со временем дневные электрички вообще убрали из расписания.

На опустевшем «Поле чудес» активизировались «металлисты». Собственно, они были там всегда. Сначала собирали цветмет, а потом «докатились» до чугуна и стали. Чёрный металл всегда был в цене, и Володя несколько раз встречал в городе неопохмелённых бомжей, которые, матерясь и охая, тащили в приёмный пункт какие-то неподъёмные железяки. Однако сии дилетанты и в подмётки не годились тем матёрым профессионалам, которые орудовали в садовых обществах. Рано утром женщины частенько видели каких-то мужиков на небольшой газели, которые собирали с заброшенных участков старые бочки, ржавые баки, прогнившее кровельное железо.

Сии умельцы с помощью специальных приспособлений выдёргивали из земли металлические столбы, разрезали автогеном железные будки, демонтировали алюминиевые провода… в общем, делали деньги на чужой беде. Однажды в начале зимы они расчленили и вывезли по частям половину железнодорожной цистерны, оставив соседнее садовое общество без воды на целое лето. Милиция приезжала, но никого найти не удалось. (?!!) Безнаказанность порождает вседозволенность, и спустя год непойманные «джентльмены удачи» «прихвастизировали» остатки того, что не смогли увезти ранее.

Главным условием существования любого садового общества является наличие воды на участках. Понятно, что без электричества насос в артезианской скважине работать не будет. А это значит, что нужны столбы, провода, трансформаторы, подключение к сети, финансы… эти и многие другие проблемы решил в своё время Председатель. Не каждый тогда был на это способен!
Он много лет проработал на «Поле чудес», получая небольшую зарплату. Собирал взносы, давал людям живительную влагу и вполне ожидаемо приворовывал потихоньку. (Кто из нас без греха?) Поначалу на его шалости не обращали внимания, но с годами обрабатываемых участков и собранных с них денег становилось всё меньше. И вот однажды оставшиеся в обществе немногочисленные пенсионеры вдруг поняли, что их регулярно обсчитывают. Так закончилась спокойная жизнь у вполне себе компетентного, но нечистого на руку «колхозного головы».

Поначалу он отбивался, как мог, но после очередного разоблачения несколько человек наотрез отказались платить членские взносы. Председатель возмущался, ругался, требовал, а однажды надолго отключил воду всему обществу – как бы за неуплату. Но настырные «колхозники» открыли вентили самостоятельно. Такое наглое самоуправство вывело «Хозяина» из себя, и он полностью обесточил водяные насосы.
В ответ ушлые «садисты» совершили то, что им не следовало делать ни при каких обстоятельствах – сожгли домушку упрямого «Головы». Ну, просто поставили ему шах и мат! Обиженный погорелец, хлопнув дверью, ушёл в другое садовое общество на аналогичную должность, негласно прихватив с собой инструмент, запасные насосы, краны… в общем всё, что было нажито «непосильным» трудом за долгие годы: мол, это я покупал на свои деньги. На новом месте ему дали участок, хорошую зарплату, а «Поле чудес», которое он поднял с нуля, пришло к окончательному упадку и запустению...

Раньше все знали, что если заплатить взносы, то вода непременно забулькает в кранах. Теперь по понятным причинам из первого вовсе не следовало второе, и вместо уверенности в завтрашнем дне появилась у людей удручающая неопределённость. Главным бузотёром в деле изгнания «Хозяина» была кассирша садового общества по имени Ольга. Именно у неё не сошёлся дебет с кредитом, после чего сия красавица громче всех кричала, что Председатель – вор. А когда страсти немного улеглись, она же и заняла освободившееся вакантное место. Прочим «лидерам протеста» хватило ума отказаться.

Но языком болтать – не гири ворочать. Ольга не разбиралась ни в насосах, ни в скважинах, и спустя пару месяцев ушлые слесаря обвели её вокруг пальца, выманив с таким трудом собранные у садоводов деньги. Дело было так: в самые жаркие дни июля вдруг вышел из строя насос. Прекратилась подача воды на участки. Что было делать? Собрали деньги, приобрели новый, но по непонятной причине он оказался бракованным. Пришлось искать третий. Всё шло своим чередом – не шатко, не валко. Старший слесарь хитро улыбался в свои пышные седеющие усы, а «медной горы хозяйка», как негласно прозвали нового Председателя, жутко переживала по поводу затянувшегося ремонта. Так сильно, что к концу рукотворной засухи на неё было страшно смотреть. Несчастная женщина похудела, спала с лица, и только ввалившиеся выразительные глаза её горели неукротимым огнём – будто у загнанного зверя.

– Боже мой, зачем я за это взялась? – шептала она, поднимаясь вечером на железнодорожную платформу.
С каждым днём несчастной мученице было всё труднее проходить сквозь «строй» вымотавшихся усталых садоводов, ловить на себе вопросительные взгляды немощных стариков и старух. Тех, кто тщетно ждал от неё помощи и защиты, кто ей верил… совсем недавно. А в это время внизу на «поле чудес» медленно, но верно «загибалось» от засухи всё то, что было посажено этой весной, во что было вложено столько сил, труда и призрачных не сбывшихся надежд.

– Да уж, отнимать и делить мы недурственно насобачились, а вот, к примеру, что-нибудь умножить или прибавить – сия наука нам пока неведома! – нарушил тягостное молчание удручённых «садистов» слегка подвыпивший мужичонка.
Шутка разрядила драматизм ситуации. Кто-то улыбнулся, кто-то хмыкнул – без юмора у нас никак! С ума можно сойти, если принимать близко к сердцу всё то, что мешает жить, что не даёт в полной мере ощутить уверенность в себе…
Никогда, даже в минуты самой дикой безысходности не стоит предаваться отчаянию и унынию. Верно говорят умные люди, что девяносто процентов всех проблем решаются сами собой. Остальные десять – просто неразрешимы. Вот и на этот раз всё закончилось благополучно. Ночью где-то за горизонтом громыхал гром, сверкали молнии, а утром прошёл обильный животворящий ливень: небеса покровительствуют оптимистам…

Эпилог.
Воду, конечно, со временем дали. И «поле чудес» ещё долго радовало своей изменчивой красотой и щедростью тех немногих энтузиастов, которые остались ему верны. Вот только Володя не выдержал очередного испытания и «сломался», будто ветка старой яблони под тяжестью прожитых лет.
Вокруг ничего не изменилось, и лишь в глубине его мятежной души вдруг перещёлкнулся какой-то непонятный тумблер: стало абсолютно безразлично, помилует или сожжёт палящее солнце всё то, что он с бесконечной любовью сажал на своём участке этой весной? Лет десять назад потеря урожая стала бы трагедией для любого садовода, а теперь овощи, ягоды и фрукты без проблем можно было купить на базаре либо в супермаркете…

Наш герой стоял на краю платформы, смотрел в простиравшуюся у его ног безбрежную даль и чувствовал, что не может больше без содрогания наблюдать за тем, с чем ему приходилось мириться долгие годы рукотворного лихолетья. Да разве только ему? Сколько умных честных энергичных людей закопали в эту проклятую землю свои знания, силы, свой бесценный талант! А могли бы сотворить что-то нужное и полезное для страны, для общества, для человеческой цивилизации, в конце концов!

Вспомнился неимоверно разросшийся городской рынок, где много лет стояли у прилавков бывшие учителя, инженеры, врачи. Обстоятельства вынудили этих умных образованных людей на собственном горбу возить из-за рубежа турецкий, китайский и прочий ширпотреб, а затем продавать его, чтобы таким вот диким способом заработать на жизнь, прокормить свои семьи!
Ушлые газетчики, не стесняясь, называли это возмутительное уродство весьма благообразно: челночный бизнес. А Владимир смотрел порой в потускневшие глаза вынужденных торгашей – бывшей элиты общества – и на ум ему приходила горькая мысль о том, что «микроскопом тоже можно гвозди заколачивать: подставка у него… тяжёлая!»

«Эх, садисты мы, садисты! – сверлила голову одинокого мужчины навязчивая неприятная мысль. – Просадили мы на этих участках своё счастье, молодость, здоровье… да что там, всю жизнь свою спустили в унитаз! Бросили нам с барского плеча – по куску земли каждому, будто собаке кость. И вцепились мы в эту подачку мёртвой хваткой. Работали, надеялись, верили в лучшее, а что получили взамен?..
Сколько сил потрачено зря, сколько бесценного невосполнимого времени кануло в Лету! Вот и пенсия подкралась незаметно – неплохие деньги, но радости нет на душе. И нет больше сил вести каждодневную битву за урожай, думать о хлебе насущном, бороться с рукотворными невзгодами и природными катаклизмами… Такая вот она – старость!»

Володя в который раз бросил рассеянный взгляд на расстилавшееся внизу до боли знакомое чудесное поле: на море сорной травы, на брошенные участки, и от нахлынувших воспоминаний защемило где-то глубоко в подреберье… Нет, не мог он больше выносить обманчивой красоты этой завлекательной волшебной долины. А ведь столько с ней было связано: Лена, дети, деловая некогда любимая Татьяна... Слёзы навернулись на глаза. Пришлось отойти в сторонку, чтобы никто не заметил его минутной слабости. Рыдания сотрясали натруженные плечи, крупные солёные капли текли по щекам. Спустя несколько минут стало легче, но всё равно… надсадно ныли уставшие руки, ломота в суставах напоминала о том, что пора уходить на покой…

Как-то незаметно из-за поворота подкралась слегка запоздавшая электричка. Народ зашевелился, двинулся на посадку. Владимир занял своё привычное место в тамбуре центрального вагона. Оглянулся, нет ли контролёров? Поезд тронулся, и неспешно поплыла, исчезая за кронами деревьев… чудесная долина, широкий простор, так долго манивший своей загадочной глубиной слишком многих, но на поверку оказавшийся очередным бесплодным мифом, сотворённым для того, чтобы отвлечь неискушённые души от чего-то более важного и нужного.
Наш доморощенный философ пытался разобраться, от чего именно, но мысль ускользала под мерный перестук колёс. Нет, не мог он поверить, что кто-то наглый и бесцеремонный обвёл вокруг пальца такую массу людей, целую страну. Не мог… а потому суть и причины случившегося не дано было понять ни поседевшему герою нашего повествования, ни прочим пассажирам пригородного провинциального поезда. Да и зачем им было знать об этом? Как говорится, «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, тот умножает скорбь…»
Повести | Просмотров: 128 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 07/04/21 16:16 | Комментариев: 2



1.
Наша родная Коммунистическая Партия и Советское Правительство всегда заботились о простых людях. Кто-кто, а высокое столичное начальство уж точно знало, что нам можно творить, выдумывать, пробовать, а чего нельзя ни в коем случае. Вот и запрещалось весьма изобретательным гражданам страны Советов… не всё, конечно, но очень многое. И делалось это не из вредности, а исключительно для нашего же блага, о коем неустанно пеклись кремлёвские старцы. Им почему-то казалось, что своим умом мы прожить не сможем. Да они и нас постепенно приучили к этой порочной мысли, которая с точки зрения сегодняшней плюралистической креативности выглядит, по крайней мере, странно и нелепо. Но так было, а из песни слова не выкинешь!

Не разрешалось, к примеру, строить частные дома выше одноэтажных. Дело в том, что жили мы примерно вровень, и если у кого-то появлялись большие деньги, то это вызывало много ненужных вопросов. Причём основополагающий негласный принцип того времени гласил: «Не высовывайся, не показывай свой достаток!» Иначе познакомишься ты с отделом по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС), и выпишут тебе путёвку в места не столь отдалённые. Туда, где подравнивают чересчур креативных сидельцев под стандартное прокрустово ложе, дабы не наглели они сверх меры, а знали отведённое им место.
Собственно, народ и не противился решениям Партии и Правительства, а делал то, что не было запрещено законом: с энтузиазмом вгрызался в садовую землю, возводя этажи не ввысь, а вглубь – вопреки элементарной логике и здравому смыслу. (На рытьё подвалов и полуподвалов запрета не было.)
А ещё в дачном строительстве пальму первенства завоевали дома мансардного типа. Это когда чердак, будто грибная шляпка, разрастался до невероятных размеров. В этом случае одноэтажное строение имело площадь фундамента не более дозволенной, и придраться было практически не к чему. Хотя…

Кроме того, запрещалось в огородных обществах выращивать сады… или в садовых – огороды? Или то и другое вместе? Забыл. Помню только, что никто так и не смог объяснить мне смысл этого запрета. Просто: низзя – и всё тут. Без комментариев!
Инженерно-техническим работникам в позднем СССР не разрешалось совместительство. Ведь вторая работа могла отвлечь обученного государством спеца от основных его обязанностей… не дай бог! Бог, кстати, тоже был под запретом.

Молодой специалист после вуза прикреплялся к «своему» предприятию на три года без права увольнения, дабы самоотверженным трудом он возместил государству средства, затраченные на его обучение.
Помню случай, когда экстравагантная дамочка бальзаковского возраста буквально доводила своего начальника, а тот не мог, не имел права её уволить. Ведь она окончила техникум и отрабатывала на предприятии положенный по закону срок. Так и мучился с нею три долгих года несчастный руководитель – на горе себе и на радость местным острословам.

А в день и час, когда пришло время им расстаться, я случайно оказался в приёмной. И мы с секретаршей, с трудом сдерживая приступы приглушённого хохота, слушали через приоткрытую дверь, какими отборными, но вполне себе цензурными словами наша «красавица» обзывала поседевшего за годы вынужденного противостояния начальника.
Было заметно, что она долго и тщательно готовилась к своему финальному аккорду, а мы… а что мы? Подчинённые редко сочувствуют тому, кто заставляет их работать. Непонимание и злорадство вассалов – вот удел плебеев, возомнивших себя патрициями.
«Покиньте кабинет! Уйдите немедленно!» – теряя терпение, из последних сил повторял несчастный начальник. А что ему ещё оставалось? Он был повязан по рукам и ногам партийными, административными, профсоюзными и прочими путами и не мог, не имел права ответить скандалистке надлежащим образом. Такие были времена…
Заботилась советская наша власть ещё и о том, чтобы работяга не перетрудился после основной работы. А посему садовые участки давали людям мизерные – не больше трёх соток. И не простым смертным, а преимущественно передовикам производства – в награду за многолетний добросовестный труд. Редкие исключения лишь подтверждали сей непреложный постулат.

И вдруг, как гром среди ясного неба, пришла к нам – «свобода». То, что раньше называлось спекуляцией, стало гордо именоваться торговлей и предпринимательством. «Трудились» новые торгаши примерно так: товар, как ему и положено, лежал на складе, но периодически менял хозяина, с каждым оборотом слегка поднимаясь в цене и обогащая многочисленных перекупщиков. Однако это были пока ещё цветочки – предвестники голодного подлого воровского времени лихих девяностых.
Местные и центральные власти, почуяв слабину, вдруг начали судорожно набивать свои бездонные карманы. К ним, выйдя из тени, тут же присосались криминальные авторитеты. Они «крышевали» всё, что имело хоть какой-нибудь доход: от бывших спекулянтов до градообразующих предприятий. Раздел сфер влияния, кровавые разборки между бандитами стали обычным делом.

Промышленность сначала пробуксовывала, а затем окончательно остановилась. Мизерную зарплату рабочим выдавали от случая к случаю. Улицы разбитых фонарей нудили глаз обшарпанными домами. Зловонные горы не вывезенного мусора отравляли воздух спальных районов. Невесть откуда появившиеся бомжи рылись в отбросах, пытаясь найти цветмет, ещё что-то ценное с тем, чтобы обменять находку на самогон, водку, спирт.
Именно обменять, ведь деньги последовательно и методично обесценивались инфляцией. А людям, оставшимся без работы, для прокорма семей раздали по шесть соток необустроенной скудной на урожай земли, где могли они сажать всё что угодно: свеклу, зелень, картофель... Причём даже бандиты не решались облагать данью этих честных тружеников, понимая, что с голого можно содрать разве что только кожу.

2.
Перестройка и последовавшие за ней лихие девяностые застали Володю в небольшом живописном городке Среднего Поволжья. Трудные были времена. Когда завод, где он работал, перешёл на трёхдневную рабочую неделю, жить стало не на что. Ведь даже сокращённую в два с лишним раза зарплату задерживали на несколько месяцев. Вот тут, следуя веяниям времени, и стали раздавать всем желающим запретные в советское время сотки. А вместо партийных журналов вроде «Коммуниста» или «Агитатора» такими же огромными тиражами начали печатать брошюры для садоводов. «Прокормимся сами!» – название популярного издания звучало как лозунг для тех, чьи знания и опыт стали вдруг не востребованы стремительно деградирующим обществом.

В стране тем временем царил разгул «свободы» и «демократии». Выборы директоров предприятий и начальников рангом пониже проводились повсеместно. Ничего подобного не наблюдалось у нас с тех пор, как в 1917-м революционная власть разрешила солдатам выбирать фронтовых офицеров, в результате чего царская армия благополучно самоликвидировалась, а немцы захватили юг России. Вот и теперь, не выдержав подобного надругательства, почил в бозе «единый могучий Советский Союз». (Слова гремевшего когда-то гимна сегодня мало кто помнит). В общем, никогда такого не было, и вот опять…

Конечно, не выборность руководителей стала главной причиной распада Союза. Корень зла, думаю, заключался в том, что СССР изначально разделили по национальному признаку, а это бывает весьма и весьма чревато!..
По этому поводу хочется мне сказать, а лучше оглушительно крикнуть тем, кто придёт после нас: «Никогда… слышите, никогда даже не пытайтесь строить государство на гнилом фундаменте национализма!!!» Но кто из потомков Адама учился на чужих ошибках? А посему я почти уверен, что, следуя традициям, наши дети и внуки снова и снова будут расшибать свои бараньи лбы о те самые грабли, которые достались нам в наследство от наших далёких предков. Хотелось бы мне ошибаться!..

Дебаты на выборах директора предприятия, где работал Володя, продолжались несколько дней. В арендованном зале ДК дым стоял коромыслом. Делегаты от каждого подразделения старались протолкнуть своего кандидата, и в общем гвалте, в борьбе эмоций терялся смысл происходящего. Выборщики думали не о будущем завода, а о своих амбициях, об узковедомственных интересах – о чём угодно, только не о конечном результате. Тем более их знания, их квалификация и опыт работы – всё это оставляло желать лучшего.
Расходились, как правило, за полночь. Поэтому как-то сама собой родилась байка о том, что самую горластую активистку ревнивый супруг не пустил домой в два часа ночи: иди, мол, на своё собрание, оно тебе дороже семьи, детей и родного дома…

С большим трудом, но выбрали тогда человека делового, коммуникабельного, но не специалиста и главное – без нужных связей в Москве. Бывший директор, пожав плечами, занял должность начальника отдела. А новый… порулил немного, не справился с управлением, выехал на встречную полосу и… Через год, окончательно убедившись в своей профнепригодности, раздосадованный неудачник ушёл руководителем в местные органы власти, оставив после себя ворох нерешённых проблем. Долго потом повторяли местные острословы, что не царское это дело – работать у нас директором. Да и то сказать: командовать коллективом знающих спецов, находить рынки сбыта – это вам не чаи с подчинёнными в офисе распивать!..

Во вновь организованном садовом обществе тоже выбрали председателя. Разделили на участки бывшее колхозное поле, собрали деньги на обустройство, и наступили для новоявленных земледельцев суровые трудовые будни. С приходом весны каждое утро толпы горожан непрерывным потоком двигались к железнодорожной платформе с тем, чтобы, преодолев все трудности переезда, вложить свои силы и средства в небольшие клочки земли за городом, с некоторых пор ставшие их личной собственностью.
Людям казалось, что эти наделы, спущенные им от барских щедрот с самого верха, спасут их семьи от голода, от нужды, от надвигавшегося лихолетья. А в это время где-то в далёких столицах зарвавшиеся властители делили между собой наследие Великой Державы, которое по праву принадлежало таким вот простым честным труженикам. Тем, кого эти проныры и выскочки в буквальном смысле бросили на произвол судьбы… Печально…

Первое мая – День международной солидарности трудящихся – новая власть весьма политкорректно переименовала в Праздник весны и труда. И теперь в этот тёплый солнечный денёк новоявленные садоводы, коих в начале девяностых стало несть числа, рядами и колоннами шли не в центр города на привычную демонстрацию, а к железнодорожной платформе, дабы осчастливить своим присутствием вновь полученные шестисоточные участки.
В то достопамятное праздничное утро посадка на электричку оказалась суровой, можно даже сказать: отчаянной. Машинист с получасовым опозданием лихо затормозил перед невиданным скоплением потенциальных пассажиров. Но вагоны уже были заполнены людьми, хоть и не до отказа. Поэтому толпа, почуяв неладное, произвела на свет приглушённый возглас разочарования. Садоводы поняли, что сегодня многим из них суждено вернуться домой несолоно хлебавши. А всё потому, что некоторые шибко вумные горожане решили в это праздничное утро ехать с оборотом: вышли из дома пораньше и сели в поезд на предыдущей станции. Теперь эти гиганты мысли с чувством безусловного превосходства задумчиво взирали из окон электрички на беснующуюся озверевшую толпу.

С рюкзаками, с тележками, с лопатами и граблями, матерясь и мешая друг другу, садоводы спрессованными пачками протискивались в поезд через открывшиеся перед ними достаточно широкие двери. Толкались так, будто от этой поездки зависела вся их никчемная, никому теперь не нужная жизнь. Отчаянные бойцы-гладиаторы, ворвавшиеся в вагон первыми, тут же до упора открывали окна и буквально на руках втаскивали в салон детей, соседей, родных – тех, кто мог просочиться сквозь узкую оконную щель. Тяжеловесы, используя своё неоспоримое преимущество – высшую весовую категорию – шли напролом, пытаясь взять штурмом вожделенные двери.
За несколько минут посадка завершилась самым естественным образом. Вагоны были набиты до отказа, а неудачники-аутсайдеры, стоя на платформе, с завистью поглядывали на не отдышавшихся ещё после бурного натиска победителей. Но завидовать здесь было нечему. Счастливчики в переполненных тамбурах, будто сельди в бочке, не в состоянии были даже пошевелиться. Кто-то стоял на одной ноге, иных притиснули к поручням, а с улицы напирала хоть и поредевшая, но всё же пока ещё толпа тех, кто не хотел сдаваться несмотря ни на что.

Машинист, срываясь на мат, по громкой связи во всеуслышание уговаривал висевших гроздьями пассажиров вернуться на платформу либо втиснуться, наконец, в вагон. Он не мог, просто не имел права отправлять поезд с открытыми дверями. Но бесшабашные головы, «вошедшие» в тамбур лишь наполовину, никак не хотели отказываться от своего половинчатого «счастья». Им позарез нужно было копать, сажать, окучивать именно сегодня …
И тогда отважный покоритель стальных магистралей перешёл от уговоров к делу. Электричка несколько раз трогалась с места и тут же резко тормозила, насильно уминая зажатых в переполненных тамбурах пассажиров. Конечно, это было рискованно, но в конце концов привело к успеху. Многие упрямцы, висевшие на поручнях, благополучно отпали, оставшихся кое-как втащили в вагоны, народ дружно выдохнул, и двери, наконец, захлопнулись – все до единой, а поезд тронулся в путь!

На следующей станции попытки штурма повторились, но в основном безуспешно. Однако было одно исключение. Какой-то дед из глубины тамбура злобно обматерил напиравших с платформы подвыпивших парней. Ответ последовал незамедлительно:
– Ах, ты, так-перетак пенсию твою мать, бестолковка твоя плешивая! Счас я до тебя доберусь! Ты мне за базар ответишь!..
И парень, с размаху вклинившись в толпу, продвинулся вперёд на целых полметра. Дед струхнул маленько, схватил свой мешок в охапку и ринулся в вагон, истошно матерясь и увлекая за собой безвольных соседей. На его счастье люди в салоне стояли не так плотно, ребята с перрона слегка поднажали, и весёлая компания хоть и со скрипом, но всё же втиснулась в тамбур, тем самым внеся безусловную лепту в общий празднично-первомайский аттракцион на колёсах. Народ от души смеялся дерзости и оптимизму молодых людей. Было ли это смешно тогда? Возможно, только сегодня подобные рассказы почему-то навевают на меня грусть…

Вслед за электричкой каждое утро к платформе приходил дизель-поезд. Он шёл по железнодорожной ветке, которую обещали, да так и не электрифицировали в годы Перестройки. В тот день посадка повторилась по вышеописанному сценарию. Однако двери у этого допотопного «динозавра» открывались вручную, и машинист никоим образом не препятствовал пассажирам ехать так, как им заблагорассудится. А посему в моменты пиковых нагрузок бесстрашные первопроходцы гроздьями свисали с «дизеля», будто в старых советских фильмах о гражданской войне. На крышу, правда, не забирались, опасаясь высоковольтных проводов.
Ситуация усугублялась ещё и тем, что пригородные поезда регулярно задерживались на промежуточных станциях, пропуская вперёд нескончаемую вереницу товарных вагонов. Да и то сказать: коммерческие перевозки приносили железнодорожникам намного больше прибыли, нежели возня с толпами бомжеватых садоводов-безбилетников…

3.
В тот день Володе не повезло, как, впрочем, и всем его попутчикам. Переполненная электричка второй час стояла без движения на промежуточной станции. Машинист лениво отвечал по внутренней связи, что «причина остановки неизвестна» и что «поедем, как только на светофоре загорится зелёный». Владимир покорно стоял в тамбуре, зажатый между штабелем мешков с семенным картофелем и весьма габаритной тёткой, которая во время посадки случайно уронила рюкзак на пол и теперь никак не могла до него дотянуться. Правая нога у начинающего садовода затекла, а левую поставить было просто некуда.
После долгих мучений он, наконец, решился оторвать от пола свою единственную точку опоры и – о чудо – тело его не изменило своего положения, а продолжало парить над бесчисленными тележками и мешками, будто в невесомости! Володя улыбнулся, неспешно вернул на место отдохнувшую конечность и спокойно задремал, чувствуя себя космическим странником, свободно реющим где-то безумно высоко над нашей голубой планетой. Он смотрел сверху на её красоты и почему-то не боялся, что упадёт. Может быть потому, что в зажатом состоянии это было практически невозможно…

За окном стоявшего на приколе поезда простиралась огромная зона, огороженная по периметру полупрозрачной металлической сеткой высотой с трёхэтажный дом. За ней можно было разглядеть длинные ряды колючей проволоки, наблюдательные вышки и ещё бог весть какие прибамбасы. Место, как говорится, не столь отдалённое, но весьма примечательное и в какой-то степени даже легендарное. Другое измерение, другой мир, в котором «мотали срок» люди, имевшие весьма смутное представление о нашей так называемой свободной жизни…
Из окон электрички было видно, как на крыше большого производственного корпуса живописно расположилась группа заключённых. Многие из них сняли робы и нежились, загорая под лучами ласкового майского солнышка. Лагерные сидельцы любовались живописными окрестностями, смотрели на железнодорожный вокзал, на пролетавшие мимо поезда, на не ко времени застрявшую переполненную электричку, и Володе вдруг страшно захотелось оказаться там – на этой крыше, где можно было дышать полной грудью и наслаждаться красотами окружающего мира. А ещё он подумал, что всё на этом свете условно и относительно. И какой-нибудь презренный зек за колючей проволокой может быть свободнее самого свободного человека здесь, на воле...

На мелкоячеистой сетке разделявшей два мира, были видны непонятные предметы-точки. Сосед по тамбуру, заметив пристальный взгляд Володи, сказал негромко:
– Что смотришь? Это всё неудачные перебросы. Там сигареты, водка, наркотики. Только не дошли посылочки до адресатов: то ли груз был не тот, то ли верёвка короткая. И висят теперь эти деликатесы – на всеобщее обозрение и на зависть несчастным сидельцам…
Помолчали немного, задумались. И тут вдруг из глубины вагона донеслось до спрессованных в тамбуре пассажиров нечто весьма странное и тягучее.
– Этот стон у них песней зовётся, – улыбнулся словоохотливый сосед.
И действительно, непонятный звук становился всё громче, постепенно обретая мелодию и даже слова – настолько жалобные и заунывные, что Володе от этой умопомрачительной тоски и самоедства вдруг стало не по себе. Но дикий музыкальный экспромт вдруг оборвался на самой высокой ноте – так же внезапно, как и возник. А неизвестный солист, довольный произведённым эффектом, неспешно сообщил слушателям:
– Дальше нельзя, там матерное, а здесь же-е-нщины!

Он был слегка навеселе, но произнёс эти слова с какой-то особой теплотой, чем окончательно расположил к себе окружающих. Желая развлечься, кто-то из пассажиров спросил у самопального певца:
– Ты чьих будешь?
Тот улыбнулся, кивнул в сторону окна и ответил любопытному собеседнику:
– Смотри, вон там на крыше мои братаны сидят. Оттуда я. Вчера освободился. Гуляю вот, смотрю.
– Ну, и как тебе? Сел-то небось ещё до перестройки?
– Хороши в моём саду цветочки! – привычно заголосил Зек. – А что у вас тут хорошего? Бардак – он и в Африке бардак. Не-ет, на зоне лучше: утром поднимут, накормят, вечером уложат. Работать теперь не обязательно – благодать!
– Ну, и оставался бы там, если нравится, – улыбнулся парень.
– Не-ет, – снова протянул разговорчивый сиделец, – мне и погулять тоже охота. Вот пойду сегодня по садам-огородам, попрошу хозяина… кто лучком, кто чесночком, кто редисочкой угостит.
– А если не дадут, прогонят?
– Как это? Ну, значит, сам возьму. Жалко вам, что ли?

По вагону прокатился шумок:
– Как это сам? А ты грядки копал, а ты сажал, поливал, окучивал?
Зек понял, что сболтнул лишнего, и, пытаясь оправдаться, благодушно заворковал:
– Ладно вам, человек второй день на свободе, а вы... погулять не дадут!
– Ты бы лучше работу себе нашёл! Ишь, дармоед какой, палец о палец не ударил, а туда же… – послышались со всех сторон реплики возмущённых садоводов.
– Эх, загу-загулял загулял… парнишка да парень молодой молодо-о-о-ой... – завопил лагерный комедиант с новой силой. – Ой, не надо мне работы! Воли, воли я хочу! А вот как только надышусь степным ветерком, с бабами намилуюсь по самые некуда, тогда можно будет и домой – в родную зону. Со свободы – с чистой совестью! А вы-и… как вы живёте?! Ну, нельзя же так-то, ребята! Им свободу дали, а они в новое ярмо свои пустые бестолковки тычут! На кого пашете, орёлики?.. Нет, не садоводы вы, друзья мои, а самые что ни на есть отпетые садисты! И базарить тут больше не о чем!..

Раздухарившийся сиделец сделал глубокий вдох и выдал новый перл, видимо заключительный:
– Что наша жизнь? Игра-а-а!..
Народ зашумел, заволновался, посыпались язвительные реплики и даже угрозы, кто-то решил разобраться с подвыпившим зеком, но тут вдруг послышался долгожданный гудок электрички, поезд тронулся и, набирая скорость, повёз плотно спрессованных садоводов-садистов к их вожделенным соткам, к тёплому солнышку и ласковому майскому ветерку…

…Небольшой городок на Средней Волге был заселён, в основном, бывшими крестьянами из ближайших деревень, и тяга к земле присутствовала почти у каждого. Весной и осенью многие городские жители помогали деревенским родственникам сажать и убирать картофель. Да и летом наведывались иногда в родные пенаты. Приусадебные участки у сельских тружеников были огромные, и работы там хватало всем. Держали коров, свиней, птицу. Для живности запасали корма: сено, картофель, тыквы… А ещё приходилось трудиться в колхозе – за мизерную плату. Не каждый был способен на такой подвиг, вот со временем и разбрелись-разбежались земледельцы – кто куда…

Родственная помощь обезлюдевшей деревне окупалась сторицей. К примеру, мясо зарезанного в начале зимы бычка было очень хорошим подспорьем для городских семей. Сейчас это трудно представить, но тогда сей дефицитный продукт продавали в магазинах исключительно по талонам – один килограмм на человека в месяц. Картофель, правда, был недорогой, но предприятия регулярно отправляли рабочих и служащих на его уборку и переработку. Так что бывшие крестьяне недалеко ушли от опостылевших им в деревне принудительных сельхозработ.

Раздача всем желающим земли, которая всё равно использовалась колхозами не в полной мере, стало сенсацией. Многолетняя мечта горожан о дачных домиках и прочих благах цивилизации начала, наконец, сбываться. Средний размер участка составлял шесть соток – вполне достаточно, чтобы прокормить семью. И люди всеми правдами и неправдами старались получить по два, а то и по три надела, не думая о том, хватит ли у них сил обработать всё это вручную. Но солнышко светило ярко, поезда ходили более-менее исправно, брать билеты было не обязательно, а энергии у начинающих садоводов оказалось – хоть отбавляй.

4.
Машинист нажал на тормоза, и люди, будто горох, высыпали из вагонов на слегка прикрытую гравием землю. Платформы не было, поэтому приходилось прыгать вниз со ступенек, держась за поручни. Но трудности не пугали начинающих огородников.
Станция располагалась на краю то ли оврага, то ли огромной полукруглой гряды. Возможно, миллионы лет назад здесь врезался в Землю метеорит, образовав некое подобие лунного кратера. И теперь поезда вынуждены были огибать эту геологическую достопримечательность, а наши горожане, покинув набитую до отказа электричку, буквально хмелели, когда после ужасов переезда перед ними открывалась необъятная небесная ширь, безбрежный степной простор! Будто с высоты птичьего полёта любовались первопроходцы разрезанной оврагами и косогорами живописной долиной чудес, с которой были связаны у них надежды на прекрасное светлое будущее…

Единственная дорога вела к небольшой деревушке, притаившейся в складках местного рельефа. А тропа, протоптанная садоводами от станции, спускалась по откосу в глубокий овраг, на дне которого весело журчала небольшая речушка – неукротимо бурная весной и почти незаметная летом. Форсировав водную преграду, слегка подмокшие «садисты» поднимались на обширное плато и бодрым шагом двигались туда, где раньше колосились колхозные поля, а нынче ровными рядами торчали колышки тех самых участков, ради которых они в этот праздничный день преодолели столько трудностей и опасностей…

Володя с женой Еленой, с семилетним сыном Димой и дочуркой Настей детсадовского возраста прибыли, наконец, к месту приложения своих сил и возможностей. Именно здесь супруги впервые в жизни почувствовали себя собственниками, владельцами удивительного чуда: клочка земли площадью в шесть соток.
Правда, достался им не чернозём, а суглинок вперемешку с подзолом, но это было не столь суть важно. Главное заключалось в том, что рухнули в одночасье условия и запреты, десятилетиями сдерживавшие творческую инициативу масс. И теперь истинным хозяевам земли разрешалось многое из того, что раньше было запрещено категорически. Они имели право построить здесь дом или баню, пробурить скважину, вырыть колодец, посадить виноград или даже кокосовую пальму, и никто им этого не мог запретить.

Много ли нужно человеку для счастья?.. Вопрос, конечно, риторический, но несмотря ни на что, радостное и непривычное чувство свободы давало садоводам силы, питало их надежды и вселяло в них веру в обещанное им когда-то светлое будущее, которое в очередной раз должно было наступить очень скоро: сразу же после освоения только что полученных ими участков…

Володя, как и большая часть горожан, не имел ни малейшего представления о том, как и что можно сажать на земле. Разобраться в библиотечных книгах, написанных для колхозных агрономов, было практически невозможно. Но тут весьма кстати появилась газета «Сам хозяин», статьи из которой зачитывались самопальными огородниками буквально до дыр. Настоящим кладезем информации для начинающих стал сосед Владимира Юрий – один из немногих членов садового общества, умевший обращаться с землёй. Именно он направлял бившую ключом энергию бестолковых новичков-садистов в нужное русло.

Сколько было сделано ошибок, сколько вложено бесполезного труда в упрямую твердокаменную землю бывшего колхозного поля! И лишь спустя годы самые целеустремлённые владельцы участков всё же приобрели необходимые навыки и усвоили те простые истины землепашца, о коих знает любой деревенский мальчишка.

Первые урожаи, конечно, радовали. Но беспредел, творившийся в лихие девяностые, докатился и до садов. Бывшие зеки, безработные, пропойцы всех мастей и прочие любители лёгкой наживы сбивались в криминальные «бригады», а затем будто саранча опустошали огородные грядки, нагло «прихвастизируя» всё, что добропорядочные горожане выращивали с таким трудом! Тем более на «Поле чудес» не было тогда ещё никаких ограждений: иди куда хочешь, бери, что плохо лежит. Особенно утром – до прихода первой электрички.
Сразу после рассвета – это было самое что ни на есть воровское время. На ночь садоводы уезжали домой, и никто не мог помешать ненавистным «душманам» заниматься своим чёрным делом. Да, именно так (по аналогии с афганскими моджахедами) называли тогда огородных воров. И то сказать: честный совестливый человек не стал бы отбирать последнее у тех, кто и без того был ограблен. Тем более – брали не для пропитания, а ради лишней бутылки спиртного, которая со временем превращала ворюгу в отвратительное грязное животное.

В народе ходила байка о том, как однажды осенью приехал мужичонка на свой участок, а там два здоровенных амбала копают бесценную его картошечку, ради которой он горбатился здесь всё лето. Крупные клубни складывают в мешок, мелкие выбрасывают, а у дороги стоит машина, доверху набитая ворованной «бульбой». Похоже, не один несчастный «садист» остался в тот день без урожая. Побоялся горемычный трудяга признаться грабителям, что он здесь хозяин, а подвыпивший разбитной детина – косая сажень в плечах – предложил ему, куражась: становись, мол, рядом, нам чужого не жалко.
Мужик не растерялся, схватил лопату и успел-таки накопать пару мешков своей же картошки. А когда негодяи отбыли восвояси, ещё и мелочь собрал. Печально… очень похож этот рассказ на горькую сермяжную правду. Вот так вот и жили люди в то непростое воистину подлое время.

Хочу добавить, что в довершение всех бед неподалёку от «Поля чудес» стоял табор оседлых цыган. Их даже при советах никто не мог заставить работать, а уж после восшествия на российский престол «свободы» и «демократии» – тем более. Женщины кочевого племени, нарядившись в цветастые юбки и блузки, будто на работу ходили к железнодорожному переезду. Клянчили деньги у автомобилистов, терпеливо ожидавших открытия шлагбаума, гадали на «позолоти ручку», давили на жалость, демонстрируя шофёрам своих убогих вечно сопливых детей. Ну, а мужья этих красавиц, понятное дело, промышляли воровством и продажей краденого. Во вновь образованных садовых обществах – в первую очередь.

Богатые организации для защиты своего имущества нанимали братков-бандитов. Этим ребятам, конечно, надо было платить, но порядок они наводили идеальный. Местные забулдыги боялись их как огня и десятой дорогой обходили охраняемые ими объекты. Ну, а в таких аморфных образованиях, как Володино «Поле чудес», садоводы сами дежурили по ночам и, как могли, отгоняли непрошеных гостей от вызревающего драгоценного своего урожая.

А ещё новоявленным земледельцам приходилось строить – кто во что горазд. Володя по примеру соседей ходил разбирать аварийные бараки. Приносил оттуда доски, ржавые кривые гвозди и многое другое. Шесть столбов раздобыл в лесничестве, возил всё это на электричке, и спустя время в дальнем углу милого его сердцу сада вырос небольшой, но крепкий сарай, в котором можно было оставить лопату, спрятаться от дождя и ветра.
Дачное строительство захлестнуло город. Тащили всё, что плохо лежит: обдирали сараи, заборы, скамейки в парке. Милиция не обращала на это внимания. У стражей порядка и без того хватало забот. Сейчас это трудно представить, но в те «лихие» годы сержанты и старшины «крышевали» рыночных торговцев наравне с бандитами, и обращаться к ним было не то что бесполезно, но порой даже опасно. К воровским авторитетам за правдой и справедливостью люди ходили чаще, нежели к законной власти.

Володя и Лена делали всё возможное и невозможное, чтобы вырастить достойный урожай: поливали, пропалывали, окучивали, рыхлили... Дима и даже маленькая Настя с удовольствием помогали родителям. Но вот однажды, следуя веяниям времени, глава семьи объявил, что за каждого собранного колорадского жука будет выплачивать помощникам по копейке. И теперь ребята, блюдя свой коммерческий интерес, строго следили за тем, чтобы на картофельной ботве не оставалось ни одного прожорливого насекомого. Вредителей сдавали отцу, а на заработанные деньги покупали себе мороженое.
Однако в какой-то момент Дима сообразил, что в отличие от них соседи собирают жуков бесплатно, и предложил приятелю подзаработать. Так постепенно количество сданных за день «колорадов» удвоилось, потом утроилось... Когда обман открылся, Володя тут же сделал сыну внушение, извинился перед вовлечёнными в аферу соседями, но наедине с женой они хохотали до упаду, удивляясь вновь открывшейся коммерческой жилке родного чада.

Ночи дежурств по садовому обществу проходили изумительно. Пекли картошку в золе, пили заваренный травами чай из котелка, и почему-то казалось молодым супругам, что не было на свете ничего вкуснее этого пахучего пряного напитка. Уложив детей и завернувшись в одеяло, они садились возле догорающего костра и молча смотрели в высокое звёздное небо. Здесь, вдали от городской суеты звёзды почему-то казались особенно яркими. Протяни руку – и достанешь хоть до Большой Медведицы! Млечный Путь едва светился в чёрной бездне, и, глядя на него, хотелось забыть о насущных проблемах, ощутить бесконечную ширь раскинувшейся перед глазами Вселенной и мечтать, мечтать о будущем. О том, как вырастут дети, как они будут счастливы в их призрачно-далёкой взрослой жизни… в мире, где наконец-то победит добро…

Ближе к полуночи приходили соседи, и они все вместе отправлялись в первый ночной обход. Шли гурьбой. Володя брал с собой крышку от жаровни и время от времени стучал по ней специально изготовленной колотушкой-дубиной. Звук получался протяжный и звонкий, будто от церковного колокола. На него откликалась собачка с соседней улицы. Была она маленькая, но голосистая, благодаря чему отпугивала ненавистных «душманов». Можно было подумать, что лает овчарка или, к примеру, питбуль.
Иногда дежурил мужчина с «боксёром» – собакой бульдожьего типа. Огромная слюнявая пасть этого зверя приводила в трепет непрошеных гостей, приходивших на «поле чудес» в неурочное время, и надолго отбивала у них желание шляться по ночам, где не положено.
Хозяин пса рассказывал, как однажды поздним вечером его питомец повёл себя весьма странно: стал лаять и рычать в прихожей. Думали, что он хочет гулять, но «кобелино», выскочив в коридор, задержал там двух громил, ломавших соседскую дверь. Воров сдали в милицию, а вернувшийся с работы хозяин квартиры тут же выдал своему спасителю награду – килограмм мяса. Для того времени это был царский подарок.

5.
Не всегда выпадало дежурить с серьёзной бойцовской собакой. Обычно садоводы обходились своими силами: женщины толпой окружали незваных любителей «ночных прогулок», а затем с помощью угроз и увещеваний выпроваживали их восвояси. Всем миром красавицы с «Поля чудес» не боялись защищать своё добро, но опасаться им всё же стоило. В городах и весях нашей огромной страны в те годы царили безвластие и беспредел.
Разборки между бандитскими группировками со стрельбой и «ритуальным» сожжением конкурентов в их безумно дорогих иномарках – всё это стало жизненной рутиной. Квартирные кражи, вскрытие гаражей – тем более. Выворачивали случайным прохожим пальцы ради не ко времени блеснувшего обручального кольца, снимали норковые шапки, шубы. Тех, кто противился грабежу, безжалостно избивали, случалось – до смерти.

Володю несколько раз останавливали уголовники в безлюдном тёмном месте. Для начала задавали контрольный вопрос: «Дай закурить!» Отвечать надо было вежливо, но твёрдо. Главное – не показать бандитам страха и смотреть им прямо в глаза. Тогда могли отпустить, если увидят, что взять у тебя нечего. Однако тонкости общения с новыми хозяевами жизни знали не все. Многие вели себя с ними дерзко и грубо, а зря.
Не повезло Саше Тычинкину – хорошему знакомому и сослуживцу Владимира. Молодого мужчину пырнули ножом в шею после традиционного «дай закурить». Истекая кровью, он пробежал метров двадцать до ближайшей общаги, схватил трубку телефона, стал набирать номер скорой, но… медленно осел на пол и потерял сознание.
– Как кабана сына зарезали, – рыдал на похоронах осиротевший отец…

…В тот день огромная толпа возмущённых жителей заполонила улицы города. На центральной площади состоялся стихийный митинг, и пламенные речи у гроба не растрогали разве что только лежавшего в нём покойного Александра. Конечно, это было не первое убийство в маленьком волжском городке. И власти, опасаясь волнений, сделали всё возможное, чтобы поймать бандитов по горячим следам.
Преступников оказалось двое. Один – штатный сиделец, освободившийся совсем недавно, второй – сын известного в городе адвоката.
После разговора с разгневанным, но не потерявшим голову папашей юный гангстер вполне ожидаемо отказался от своих первоначальных показаний, и судить его теперь должны были не за убийство, а за банальное хулиганство. Дело представили так, будто он стоял где-то в сторонке, а его подельник сам остановил случайного прохожего, потребовал у него денег на водку, после чего пырнул несчастного ножом.

Процесс затеяли открытый, и в зале городского ДК яблоку негде было упасть. Но даже несмотря на это местный прокурор не постеснялся запросить для адвокатского сыночка минимально возможное наказание. Говорил он спокойно и маловыразительно, а закончил своё выступление перечислением каких-то статей уголовного кодекса. Трудно непосвящённому человеку вникнуть в смысл монотонно-тягучего судебного заседания. А посему мало до кого дошло, что судейские изо всех сил пытаются «отмазать» убийцу!
Володя был в числе тех немногих, кто уловил суть происходящего. Но что он мог сделать против отлаженного государственного механизма? Это был почти что заговор. Судья прибыл из области, и его, похоже, не посвятили в суть завязавшейся интриги. Но выслушав речь прокурора, он сначала бросил удивлённый взгляд на зарвавшегося обвинителя, потом посмотрел на лежавшее перед ним дело, подумал, покачал головой, пожал плечами и… оставил всё как есть.
Формально он был прав: не принято давать подсудимому более того, что запросила сторона обвинения. Но в его силах было перенести заседание, разобраться. Да много чего можно было сделать для торжества справедливости. Не захотел связываться с местными судейскими? Не стал себя утруждать? Или решил войти в долю? Последнее наиболее вероятно. О времена! О нравы!

Вот так после митингов и пламенных речей избежал наказания подлый убийца. Его выпустили в зале суда, а человек, которого долго потом вспоминали добрым словом, погиб. Осиротела молодая женщина с ребёнком, отец и мать убиенного остались без любимого сына. По окончании процесса уставшие от тягостного зрелища люди задумчиво и безмолвно покидали зал. И только потом на кухнях за «рюмкой чая» по сложившейся советской традиции возмущались они, осуждая случившуюся жуткую несправедливость. Открыто возражать власти не посмел никто. Так уж мы были тогда воспитаны. К сожалению, а может быть и к счастью для нас. Трудно сказать, что лучше: бунт или гробовое молчание?
А жена Саши после похорон мужа часто приходила туда, где он работал. И все – от рядового до директора – помогали ей и её маленькой дочери-сиротке – кто чем мог. Милосердие – оно у нас в крови.

Продолжение следует...
Повести | Просмотров: 126 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 07/04/21 15:51 | Комментариев: 0



В далёкой северной стране,
Где снег идёт над синью леса,
В прекрасном замке, в тишине
Жила-была одна Принцесса.

Умна, красива, весела,
Приветлива и не ленива.
Лицом – как зимний снег бела,
Но своенравна и пуглива.

Спокойно жизнь её текла.
И наконец, по Божьей воле
Инфанта наша расцвела:
Прекрасна и нежна – до боли!

Тут появились женихи.
Но выбирать она не стала.
Так вышло: за отцов грехи
Её природа наказала.

Что не по ней – то острый нож
Принцессе той самовлюблённой.
Она щетинилась как ёж
Шипами розы оскорблённой.

Заглянет бешено в глаза
Тому, кто вдруг обидит словом,
Так смотрит дикая гюрза,
Стремясь ужалить змеелова.

И не сумели женихи
Сорвать покров с принцессы нежной:
К речам и помыслам глухи –
Шипы торчали под одеждой...

Но ей сказал отец-Король:
«Принцесса ты была и есть ты!
И не к лицу Принцессе роль
Больной отверженной невесты!

А если кто поможет снять
Твою болезнь, клянусь у трона:
Тебя он в жёны может взять.
Ему – полцарства и корона!»

Из дальних тридесятых стран
Напрасно лекари старались.
Узрев больной Принцессы стан,
Они шипами обжигались.

Судьбы затрагивая нить,
Бывает часто: эскулапы
Болезнь пытаются лечить,
Хоть неумны и криволапы...

***
Вдали, за тридевять земель
Жил юный Принц. Ему жениться
Пришла пора – любовный хмель
Заполонил его светлицу.

Он потерял покой и сон,
Лелея в сердце образ милый,
Её не зная, был влюблён
В свою Джульетту – до могилы!

Она пришла к нему во сне –
Как солнца луч, подобно Богу!
В печальной лунной тишине
Позвала юношу в дорогу.

Влюблённый Принц не пил, не ел,
Лишь образ милой девы видел.
В глаза ей с трепетом глядел,
Любил её и ненавидел...

***
Сей милый призрак тёмной ночью
Спускался с сумрачных небес.
Он, лицезрев её воочию,
Шептал: "Ты ангел или бес?"

Сквозь сон звучал ответ невнятный:
«Ты нужен мне, приди, приди!..»
И светлый образ непонятный
Маячил где-то впереди.

Собрался Принц. Бредёт по свету,
Дорога-скатерть вдаль бежит...
Кто проложил дорогу эту?
Кто путника в пути хранит?

Но вот пришёл к большой пещере,
Где жил старик – седой Шаман.
В какой он обретался вере?
Был лама, пастор иль брахман?

Про то известно только Богу –
Тому, что создал этот Свет...
Шаман был беден, жил убого,
Но многих спас от страшных бед.

Помог и Принцу он советом.
Сказал ему: «Известно мне,
Что в эту полночь ярким светом
В лесу дремучем при луне

Согласно древнему завету
Цветок волшебный расцветёт.
Но Ведьма, зная сказку эту,
За тем цветком в ту ночь пойдёт.

Иди за ней. Бутон заветный
Добудь и принеси ко мне.
Но не смотри на Ведьму эту,
Не то – гореть тебе в огне!»

В ночь на Купалу Принц влюблённый
Отправился в дремучий лес,
Любовной силой окрылённый,
На вековечный дуб залез,

Чтоб чащу осмотреть до края.
Там на поляне средь дубов
Увидел он: без чувств, нагая
В гробу лежит – его любовь!

Тот саркофаг к дубам подвешен.
Чуть-чуть поодаль – яркий свет!
Вот он подходит, безутешен,
И видит, что Принцессы нет,

А есть костлявая старуха –
Рука протянута к нему.
Схватила, зарычала глухо
И тащит к гробу своему:

«Пойди, возьми цветок заветный
И принеси его ко мне.
Тогда Принцессы образ светлый
К тебе вернётся при луне!»

И отпустила. Ярко-красный
Разлился по поляне свет.
Из тьмы взошёл тюльпан прекрасный,
Какого в целом мире нет.

Зарделся он жар-птицей малой –
Чудесный аленький цветок.
Прекрасною зарёю алой
Окрасил утренний восток!

Принц подошёл. Рукою властной
Сорвал со стебля красоту.
И прочь отсюда – в лес ужасный.
Вперёд! Искать свою мечту!

Костями Ведьма грохотала,
И гроб летал среди ветвей!
А в нём – покойница восстала
В волшебной наготе своей!

Не оглянулся Принц ни разу –
Так, как учил его Шаман.
Запел петух, всё стихло сразу,
Рассеялся слепой дурман...

Очнулся рыцарь у пещеры,
Отдал Шаману свой цветок.
Тот колдовал сверх всякой меры,
Пел что-то, глядя на восток...

С ним Принц молился без утайки,
И Бог решил ему помочь.
Сказал колдун: «Будь на лужайке,
Когда сюда вернётся ночь.

Здесь ровно в полночь ты узреешь,
Как Дьявол спустится с небес.
Спроси его, и ты прозреешь,
Поймёшь, кто ангел, а кто бес!»

Пришла пора, и в час полночный
Чёрт с неба, будто с крыши слез.
Сам в неглиже, кривой, порочный –
Летал и прыгал старый бес!

Наш Принц в рога его вцепился,
Трясёт, пытаясь оседлать.
Нечистый взвыл, потом взмолился:
«Я многое могу сказать!

Ты только отпусти. Узнаешь
Всё, что хотел бы ты узнать!»
«Смотри! Со мной не поиграешь!
Ну, говори, ядрёна мать!»

Огни промчались по лужайке,
И крикнул бес: «Спасёт её,
Скажу открыто, без утайки,
Лишь сердце верное твоё!»

Вдруг всё пропало. Тут удало
Запел на хуторе петух,
И новый день зарёю алой
Замкнул волшебный этот круг.

Наш рыцарь вновь идёт к Шаману
И вопрошает: «Как понять?»
«Потом поймёшь, а нынче РАНО.
Пророчеству ты должен внять!

Вас только двое во Вселенной.
Дорога там. По ней иди.
А светлый образ вожделенный
Пусть будет где-то впереди!»

И снова Принц бредёт по свету.
Куда, зачем и почему?
Как разгадать загадку эту?
Увы, я тоже не пойму...

Но вот он, наконец, в столице.
Явился прямо во дворец.
Печальные увидел лица,
Несчастен был Король-отец.

Всё рассказав о сновиденьях,
Принц горю обещал помочь.
Король, сокрыв свои сомненья,
Решил ему представить дочь.

Вот и она. Как тут поверить
Иль не поверить Сатане?
Какою мерою измерить
Любовь, что мучила во сне?

Её глаза – светлей лазури.
Ланиты – алая заря!
Он замер, будто обезумел.
За нею шёл он за моря!

И вот, в порыве страсти нежной,
К прекрасной деве он идёт.
В глаза ей смотрит безмятежно
И тихо за руку берёт.

Но тут в ярчайшей вспышке света
Вдруг ШИП – острее, чем кинжал –
В ответ на нежность ласки этой
Пророс в руке, что он держал.

И Принц, узрев её уродства,
Вдруг от печали зарыдал.
Но столь разительное сходство
Он в этом монстре увидал

С тем идеалом, что навечно
Вошёл в него из странных снов:
«О, Боже, как бесчеловечно
СЕЙЧАС отнять мою любовь!!!»

В тот миг неясных мыслей стайки
Сошлись в одну: «Спасёт её –
Скажу открыто, без утайки –
Лишь сердце верное твоё!»

И он, сорвав с себя одежду,
ШИПОМ распарывает грудь!
И с кровью обретя надежду,
Спешит в глаза её взглянуть!

А сердце, потеряв покровы,
В решётке рёбер, на виду
Ему отстукивало снова:
«Родная, я тебя найду!!!»

И лишь услышав эти звуки
В его растерзанной груди,
Принцесса заломила руки
И молвила: «Приди, приди!!!»

Сердца их встретились, и светом
Вдруг озарился весь дворец.
Назло колдуньям и наветам
ВСЕ ЧАРЫ ПАЛИ, наконец.

Тут весь народ, и вся столица,
И сам Король возликовал!
Кругом восторженные лица
И развесёлый карнавал!

Была там свадьба, где поэтов
кормили снедью и вином.
Но сказка кончилась при этом
Весёлым пиром и добром!
Сказки в стихах | Просмотров: 291 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 03/08/20 07:37 | Комментариев: 2



1.
– Встать! Суд идёт! – громогласно провозгласила секретарь.
Несмотря на то, что актовый зал был переполнен, присутствующие привычно выполнили эту короткую, но ёмкую команду, подчёркивая своё уважение к законной власти. Встал и Василий: скамья подсудимых – не то место, где стоит долго засиживаться. Судья окинул испытующим взором забитое до отказа просторное помещение – казённое, а потому мрачновато-тёмное и неуютное. Выдержав паузу, он позволил всем садиться, после чего обратился к материалам следствия:
– Слушается дело о растрате государственных средств, о преступном сговоре и мошенничестве, о халатности ответственных лиц...

Служитель фемиды продолжал зачитывать многочисленные бумаги из объёмистой канцелярской папки, а Василий задумался о своём: «Как же так вышло, что он – умный образованный человек – не смог понять, прочувствовать до конца недвусмысленное веяние времени? Сделал что-то не так, оступился. А теперь – приговор, срок, зона… в общем, крушение всех надежд.»
И главное, случилось это в тот самый момент, когда ушёл из жизни он – вершитель судеб, хозяин страны, безжалостный палач для одних и… непререкаемый авторитет, обожаемый кумир для подавляющего большинства советских людей, бог и дьявол в одном лице – великий Сталин!

Шёл тысяча девятьсот пятьдесят третий год, и смерть Великого Вождя всех времён и народов (именно так его тогда называли) позволяла надеяться на лучшее. Хотелось верить, что всё изменится: улетучится, наконец, этот всеобъемлющий парализующий страх, исчезнет тревожное чувство, будто ежедневно и ежечасно ты ходишь по острию ножа и рискуешь свалиться в пропасть…
Да, свершилось неизбежное. Ушёл в небытие несгибаемый колосс, человечище. Однако слишком многие видели в нём кровавого монстра – паука, который держал в руках бесчисленные нити, ведущие к центрам управления великой державой, а кроме того… напрямую к сердцу каждого советского человека.
Нет, это немыслимо, недоступно пониманию непосвящённых, но… люди его любили. Не все, конечно. В отличие от сослуживцев Василий почти осязал липкие узлы той незримой дьявольской сети, которая за годы правления Отца Народов успела опутать огромную страну и… сделать её непобедимой!
Не так давно отгремели послевоенные салюты, жизнь стала налаживаться. Только… вернувшимся с фронта победителям мешало чувство несвободы, осознание того, что каждый советский человек – далёкий или близкий, сосед или случайный знакомый – все они находились под неусыпным оком могущественного НКВД. Да, многое знал и понимал Василий, многое видел, но… попался, влип и запутался окончательно. Обидно...

Родился герой нашего повествования в конце девятнадцатого века. Ещё до революции окончил реальное училище (сейчас это можно приравнять к техникуму), хорошо помнил царскую Россию и мог более-менее объективно сопоставлять, сравнивать те времена с советскими. А ещё умел он, будто сторонний наблюдатель анализировать видимые события, отличать пропагандистскую шелуху от объективной реальности.
В начале тридцатых годов Василий вдруг с ужасом понял, что рядом происходит ужасное: начали пропадать люди. Запомнился один случай. Дело было в его родном городке Дебальцево в Донбассе. Однажды тёплым летним вечером соседи привычно отдыхали, сидя на широкой скамейке, специально для этого вкопанной гостеприимным хозяином под окнами старого одноэтажного дома. Обсуждали дела насущные, кто-то читал газету. На первой полосе красовалась фотография товарища Сталина с тремя девушками-колхозницами – весёлыми хохотушками, победителями одного из многочисленных социалистических соревнований, коих в те времена было великое множество.

– Да уж! – шутливо заметил во всеуслышание седовласый пожилой мужчина. – Если вот меня, допустим, снять с такими красавицами, да пропечатать фото в многотиражке, да показать людям, то ей-богу помолодел бы лет на десять!
Собственно, как можно было придраться к его словам? Что за «жуткая крамола» содержалась в этой полушутливой фразе? Недостаточное уважение к Вождю? Злобная насмешка? Желание унизить главу государства? Да ни в коем разе! Но времена были суровые, «компетентные органы» не дремали и… Трудно сказать, кто донёс на бездумного пустомелю? Только прогрохотал в предрассветной мгле по пустынной улице «чёрный воронок», притормозил ненадолго, и всё – больше никто никогда не видел пропавшего без вести недалёкого болтуна…

Анализируя подобные происшествия, которые всё чаще стали происходить в его тихом провинциальном городке, Василий вдруг осознал, почувствовал, понял, что жить по-прежнему в новой, насыщенной подозрениями и доносами реальности – значит погубить себя и свою семью. Поэтому он окончательно и бесповоротно закрыл рот на замок. Нигде – даже дома, даже в постели с женой глава семейства не позволял себе говорить о том, что могло бы бросить тень на его незапятнанную репутацию законопослушного гражданина. Имя Сталина он вообще исключил из своего лексикона и строго-настрого запретил домашним вести беседы на политические темы. Но вот – поди ж ты – расслабился, не уберёгся...

Из партии Василия исключили неделю назад. Его привезли на партсобрание всё в том же «чёрном воронке» – спецмашине для рейдов милиции и перевозки заключённых. Кроме охраны вместе с ним были ещё двое – начальник и главный инженер молодечненского участка белорусской железной дороги, теперь уже бывшие. Когда всех троих вели по коридору, то попадавшиеся навстречу сослуживцы опускали глаза, делая вид, что ничего страшного не происходит, что всё в порядке вещей.
Парторг – старинный друг семьи, с которым Василий не раз сиживал за столом, отмечая дни рождения и советские праздники – этот лицемер не удосужился хоть как-то ободрить приятеля, выразить своё сочувствие. А ведь он присутствовал на том злополучном банкете, из-за которого всё случилось. И не просто заглянул на минутку, но ел, пил, поднимал тосты за годовщину Советской власти, за железнодорожников, за их сплочённый коллектив, одержавший заслуженную победу в социалистическом соревновании...

А вот теперь, будучи председателем собрания коммунистов, этот высокоидейный и до приторности принципиальный партийный функционер спокойно и непринуждённо зачитал постановление об аресте начальника железнодорожного узла, главного инженера и… своего друга главбуха Василия.
Да, они с парторгом дружили когда-то, но любая попытка оправдать снятых с должностей руководителей означала измену Родине со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так уж было заведено. Арестованный – пусть и не осуждённый пока человек – становился вроде прокажённого, прикоснувшись к которому, легко можно было измазаться грязью, заразиться его страшной болезнью и… разделить его незавидную участь.

– Дружба дружбой, а табачок врозь! – саркастически подумал Василий, прекрасно понимая причину столь холодного к себе отношения со стороны человека, который совсем недавно считался его лучшим другом.
Вся вина бывших начальников заключалась в том, что один предложил, другой составил и подписал, а третий – он, главбух Василий – не думая подмахнул тот злополучный приказ о проведении праздничного банкета в честь очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции. Выделенные деньги растаяли, будто дым, все были в полном восторге, а вот теперь...

Парторг заклеймил позором инициаторов растраты и вынес на голосование вопрос об их исключении из КПСС:
– …Преступники понесут заслуженное наказание, но партия неподсудна. Поэтому, не дожидаясь судебного разбирательства, предлагаю без сожаления вычеркнуть из наших списков тех, кто замарал свои имена бесчестным необдуманным поступком.
Всё было в порядке вещей. Совсем недавно бывшая ВКП(б) получила новое название – КПСС, и повсюду висели лозунги: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи!». Поэтому коммунисты ни в коем случае не могли, не имели права сесть на скамью подсудимых. Они действительно были неподсудны!
Слишком высоко была поднята планка. Честью дорожили, а партийный лидер считался хозяином практически на любом предприятии огромной страны. Никто не смел возразить местному властителю дум с партбилетом в кармане, пойти против его воли. Ведь кроме всего прочего, это было ещё и опасно.
За резолюцию, предложенную парторгом, проголосовали единогласно, после чего бывшие руководители железной дороги покорно сдали свои партийные «корочки». Теперь для них оставался один только путь – тюрьма и зона.

2.
Антонина – жена Василия – пришла к зданию суда ранним утром за несколько часов до назначенного срока. Ей было больно и страшно, а люди буквально шарахались от женщины с мертвенно-бледным лицом и пронзительным безумным взором. Когда началось заседание, она села в первый ряд, но никак не могла сосредоточиться. Мысли блуждали, лишь изредка возвращаясь к трагически-безысходной реальности. Перед глазами, будто в немом кино, мелькали кадры тревожного и невыносимо-яркого насыщенного эмоциями сновидения, которое видела она минувшей ночью.
Утром она поняла, что сон был вещим. В тот день должны были судить Василия, и это пророческое видение, вплетаясь в канву переживаний, навечно врезалось в истерзанную горем память несчастной женщины – вплоть до мельчайших подробностей…

…Тоня проснулась, будто кто-то толкнул её в бок. В доме было пусто, и это показалось ей странным. Она встала, зажгла свет и вдруг увидела, что потолок в комнате покрыт паутиной. Но не сплошным слоем, а большими лохматыми лоскутами, и как бы разделён на четыре части. Одна – угольно-чёрная, другая – чуть светлее, а две оставшиеся – лишь слегка припорошены грязноватой пылью.
«Как же так, ведь убиралась совсем недавно», – подумала добросовестная хозяйка и привычно взялась за веник, дабы навести надлежащий порядок.
Несколько взмахов рукой, и противная гнусная мерзость полетела клочьями на пол. Потолок стал чище, но почему-то не весь. Две четверти поддались легко, третья с трудом, а четвёртая – никак! Паутина чёрная – будто спутанная собачья шерсть – нависает над головой, а веник лишь приглаживает её, не цепляя. Мистика, волшебство, да и только!

Билась-билась Антонина, руки устали, а толку – ноль. И стало ей вдруг не по себе. Однако не привыкла сдаваться отчаянная женщина, а потому принесла из чулана тяпку, которой капусту рубят, влезла на скамейку, замахнулась на неистребимое адское зло, а оно вдруг ответило ей жутким протяжным воем, от которого сковало у перепуганной хозяйки и руки, и ноги. Хотела кричать, но не смогла. Потом вздрогнула всем телом и… проснулась – вся в холодном поту, не в силах справиться с едва не выпрыгнувшим из груди сердцем, отбивавшим неровные лихорадочно-рваные ритмы…

…Отдышавшись и немного успокоившись, Тоня подошла к постели матери, чтобы поведать ей об ужасном ночном кошмаре. Пожилая женщина не спала. Она лежала с открытыми глазами, не включая свет, и думала о предстоящем суде над зятем. Он был ей дорог так же, как и дочь, а может быть и более того…
Выслушав сбивчивый рассказ Антонины, мудрая старушка скрыла волнение и только ласково улыбнулась ей в ответ:
– Ничего, милая. Ты переволновалась вчера, оттого и мерещится всякий вздор несусветный. Всё будет хорошо, всё наладится. Адвокат у Василия опытный, парторг напишет положительную характеристику. Тем более – вспомни – Вася даже не ходил на тот злополучный банкет, а сидел себе дома с каким-то срочным отчётом.
– Помнить-то я помню, – задумчиво проговорила дочь. – Но если ему дадут срок, то будущее детей окажется под угрозой. Вот этого я и боюсь больше всего. Ну, Борис, надеюсь, в этом году диплом получит. Сколько денег на его обучение потратило государство! Мне сказали, что студентов последнего курса обычно не трогают. А вот с Валентином – беда. Первокурсника запросто могут отчислить, как сына врага народа. Не посмотрят, что круглый отличник.
– Ой, да что ты такое болтаешь, Тоня? Подумай, какой из Василия враг? Ну, ошибся человек. Ну, подмахнул бумагу не глядя. За это не сажают. Пожурят немного и отпустят!
– Нет, дорогая, теперь сажают, – печально вздохнула Антонина. – Его из партии исключили. Выходит – всё уже решено?! Что же нам теперь делать?.. Куда глаза от стыда прятать?.. Как мы после всего этого жить-то будем, мама-а-а?..
И она тихо зарыдала, уткнувшись лицом в материнскую подушку…

3.
…Процесс растратчиков тем временем продолжался. Василий сидел на скамье подсудимых рядом со своими бывшими начальниками. Заслушали свидетелей, выступил общественный обвинитель от железнодорожного узла города Молодечно. Он заклеймил «преступников» позором – по-рабочему, не выбирая выражений. Даже судья бросил на него неодобрительный взгляд, но промолчал.
А Василий вдруг вспомнил, как этот самый обвинитель впервые пришёл к ним на железную дорогу. Неопытный был, совсем зелёный. Много он здесь узнал, многому научился. Как с ним возился Главный! Сколько терпения и снисходительности понадобилось Начальнику, чтобы из молодого специалиста получился спец. настоящий – мастер своего дела! И вот теперь этот едва оперившийся выкормыш, по гроб жизни обязанный нынешним подсудимым, льёт потоки грязи на головы своих учителей! Неисповедимы пути твои, Господи...

…Мысли текли своим чередом. Снова бывший главбух вспомнил родной городок Дебальцево в Донбассе… Сорок первый год. Старший сын Борис только-только окончил десятилетку, как грянула война. И как-то очень быстро она подползла к их родному краю. Подрывники по предписанию сотрудников НКВД взрывали шахты, заводы, всё, что не успевали вывезти, оставляя врагу лишь голую выжженную степь.
Железнодорожники работали днём и ночью, стараясь эвакуировать как можно больше станков, машин, оборудования, чтобы на новом месте в кратчайшие сроки наладить производство танков, снарядов, стрелкового вооружения, так необходимого тем, кто сражался с фашистскими извергами.
Но и оккупанты не дремали. Их диверсионные группы действовали в прифронтовой полосе, и особисты строго следили за тем, чтобы на железной дороге не было лишних людей. Вредителей и дезертиров расстреливали на месте – без суда и следствия – согласно законам военного времени.
Молодые просились на фронт. Рвались туда, где решались судьбы Отечества. Многих, конечно, брали, но специалистам и кадровым рабочим давали «бронь» с тем, чтобы вместе с предприятиями вывезти их на восток. Ведь даже в военное время, как говорил товарищ Сталин, «кадры решали всё».
Василий – главный бухгалтер железнодорожного узла – был направлен в Барнаул.
Фашисты наступали, лишних мест в эшелоне не было, поэтому жена его Антонина и младший сын Валентин остались под немцем. А семнадцатилетний Борис был эвакуирован вместе с отцом. Да и то лишь потому, что сразу после школы батя устроил его рабочим паровозного депо.

4.
В мясорубке, продолжавшейся до 1945 года, выжили немногие. Василий сумел сохранить семью, и это была большая редкость – слишком многие мужчины призывного возраста не вернулись с войны домой. Борис остался жив, но получил ранение на фронте. Тоня с младшеньким Валентином тоже более-менее благополучно пережили оккупацию. Надо было думать о будущем, и глава семейства рассудил здраво: возвращаться в Донбасс не стоит, это слишком опасно.
Дело в том, что немецкие оккупационные власти заставляли местных жителей выполнять так называемые общественные работы, которые худо-бедно оплачивались продовольственным пайком. Тогда это давало людям возможность выжить, а теперь расценивалось, как пособничество врагу. В случае любого доноса Антонину могли забрать без разговоров, осудить и отправить в лагерь. Примеров тому было предостаточно. Поэтому пришлось их счастливо уцелевшей полной семье бросить дом, хозяйство и уехать в Белоруссию – от греха подальше...

…«Что делать? Как выйти из сложившейся ситуации с наименьшими потерями? – никак не мог собраться с мыслями Василий. – Меня осудят, это однозначно. Система закусила –
не отпустит! Коготок увяз – всей птичке пропасть. От Антонины все отшатнутся, но это
полбеды. Валентин учится в Москве, первокурсник. Могут отчислить из института, как сына врага народа. Если узнают, конечно. Поэтому надо сделать так, чтобы не узнали. Шило в мешке не утаишь, но попытаться стоит.
Теперь Борис. Он будущий горный инженер, фронтовик, коммунист, студент последнего курса Московского Горного института. Перед ним все дороги открыты… были. Недавно ему предложили работу по партийной линии в ЦК КПСС. Это большая, очень большая перспектива. Но она возможна только с чистой анкетой, а судимость отца перечеркнёт всё. И в этом случае что-то скрыть от органов не получится: проверяют там с пристрастием. Поэтому придётся отказаться.

И ещё, у Бориса в Молодечно есть девушка. Невестой назвать её трудно – просто зазноба. Если они поженятся, то с Белоруссией порвать не удастся, а сделать это крайне необходимо. В любом случае Антонине с матерью надо срочно уезжать отсюда, пока в НКВД не раскопали, что жена врага народа во время войны была под немцем. Один донос, и сделают из неё немецкую шпионку, потом вовек не отмоется. Ведь органы не ошибаются никогда. Иначе слишком многих следователей пришлось бы посадить за решётку.
Только вот куда им ехать, куда бежать? Можно, наверное, возвращаться в Донбасс. Восемь лет после войны прошло, кампания по проверке неблагонадёжных – тех, кто был на захваченной врагом территории – давно закончилась, и опасности с этой стороны, похоже, больше не будет. Тем более что в Дебальцево и домик сохранился. Спасибо родне!»...
Именно так и решил поступить Василий. Не подвела его логика – предмет, который изучал он в одном из учебных заведений дореволюционной России. В перерыве бывший главбух нашёл обрывок бумаги. Карандаш у него был заначен. Стараясь, чтобы не заметила охрана, написал жене записку, где изложил все вышеперечисленные соображения. Спрятал и стал ждать удобного случая, чтобы передать верной своей подруге последние наставления.

…Антонина сидела тут же в зале заседаний, а из головы у неё не шёл тот самый проклятущий сон. Время от времени у несчастной женщины обострялось чувство страха, одиночества и полной беспомощности – то, что она испытала прошлой ночью. Да и сейчас среди толпы, абсолютно равнодушной к её страданиям, бедняга чувствовала себя брошенной на произвол судьбы. Смотрела на Василия, на охрану за его спиной, а по впалым щекам текли горькие безутешные слёзы. Муж делал ей какие-то знаки, что-то хотел сказать, но она не понимала его, и лишь только жалобно кривила губы, пытаясь изобразить улыбку на лице, почерневшем от горя.

Никто не подошёл к бывшей подруге и сослуживице, не выразил сочувствия, не сказал тёплых ободряющих слов. Страх прикоснуться, испачкаться, приклеиться к липкой паутине, носителем которой она вдруг стала, гнал прочь друзей и знакомых. Ещё вчера Тоня была обычной домохозяйкой, матерью двоих детей, работницей в своей заштатной конторе. Теперь она стала изгоем – презренной женой пока ещё не осуждённого, но получившего чёрную метку врага народа. И понимая это, люди с ужасом отшатнулись от неё, будто от прокажённой.
В перерыве заседания в тёмном безлюдном коридоре к Антонине подошла соседка по дому и тихо, почти шёпотом сказала:
– Тоня, матери твоей стало плохо, её увезли в больницу. Я отнесла ей бельё, продукты, поговорила с фельдшером. Он сказал, что у неё, похоже, инфаркт.

Беда не приходит одна, но столь жестокого да к тому же двойного удара судьбы Антонина не ожидала. Первой мыслью у неё было – бежать. Метнулась к выходу, но подумала: «А как же Вася?»
И тогда со слезами на глазах она стала просить соседку, чтобы та присмотрела за матерью в больнице. Хотя бы до тех пор, пока не закончится суд. Бывшая подруга с опаской оглянулась по сторонам, а затем, видимо решившись, сказала прямо:
– Тоня, ты знаешь, как я к тебе отношусь, но муж у меня – человек партийный. Дети – комсомольцы, старший даже комсорг курса в техникуме. Я, конечно, сделаю для тебя всё, что смогу, но ты больше к нам не ходи, не стоит. Если что-то вдруг понадобится, постучи незаметно в окошко, а я сама к тебе приду потом, когда стемнеет.
Антонина не удивилась словам подруги. Всё было очень даже логично: городишко у них маленький, все друг друга знают, сарафанное радио работает превосходно, а рисковать никто не хочет. Слишком многие простые люди – обычные обыватели – запутавшись в липкой паутине доносов и спецслужб, отправились «отдыхать» в места не столь отдалённые, дабы самоотверженным трудом искупить там свои грехи. Валили лес, работали на пилорамах, строили каналы для страны...

5.
…Суд тем временем продолжался. Василий по-прежнему сидел на скамье подсудимых и пытался понять:
«Как же так? Вот их привезли сюда троих – знающих опытных руководителей железной дороги. Ну, оступились, ну, неправильно сделали, ну и что? Заставьте покрыть убытки, накажите рублём или ещё как-то, но дайте людям спокойно работать. Ведь на своём месте эти специалисты принесут неизмеримо больше пользы, нежели в лагере, занимаясь ручным неквалифицированным трудом. Государство их учило, в них была вложена уйма времени, денег, и что теперь? Грамотными кадрами, будто микроскопом, гвозди заколачивать?..
И самое главное: кто же, в конце концов, «настрочил» донос?»

Василий по опыту знал, что без письменного заявления, как правило, ни одно дело не возбуждается.
«Кто? Кому это вдруг понадобилось?»
Перебрав в уме всех сослуживцев, он пришёл к выводу, что выгодно это могло быть в первую очередь молодому специалисту – тому самому общественному обвинителю, выступавшему на сегодняшнем суде. Больше некому! И теперь, поливая грязью своих старших товарищей, этот мерзавец прекрасно понимал, что именно он займёт место руководителя...
«Нет, всё-таки ошибся начальник когда-то, принимая эту мразь в свой маленький дружный коллектив! – почти вслух прошептал Василий, ни к кому не обращаясь. – Но… сколько верёвочке ни виться – всё равно конец будет! Придёт время, и безжалостная почти неуправляемая репрессивная машина затянет в своё нутро, раздавит и переломает новоиспечённого руководителя точно так же, как до него уничтожила многих и многих»…

А ещё понял герой нашего повествования, что попал он вместе со своими начальниками под жернова так называемого «Ленинградского дела», благодаря которому не так давно была разгромлена погрязшая в коррупции и измене партийная организация города на Неве. Газеты писали о какой-то незаконной ярмарке, об обогащении высокопоставленных чиновников, о нецелевом расходовании средств. И, скорее всего, описываемый провинциальный процесс был всего лишь малой частью огромной сети – паутины, в которую угодили крупные обличённые властью дельцы!..

…Прения, наконец, закончились. Заслушали «последнее слово» подсудимых, которые искренне раскаялись в содеянном, после чего суд удалился в совещательную комнату писать приговор. Зал негромко гудел разноголосым гомоном, а Тоня, не отрывая глаз от Василия, краем своего замутнённого сознания вдруг начала понимать, что пройдёт совсем немного времени, и его – такого любимого и родного – увезут от неё далеко и надолго, может быть навсегда.
«Выдержит ли он лагерное надругательство? – сверлила голову тревожная мысль. – Ведь ему уже пятьдесят пять, а за плечами – три войны и две революции! А мама? Неужели умрёт? Или разобьёт её паралич? Годами будет лежать без движения. Нет, пусть лучше лежит, нежели превратится в безжизненный холодный труп! А то ведь как я без неё, совсем-совсем одна?!»

И у бедной женщины – в который раз за сегодняшний день – потекли по щекам незваные горючие слёзы. Ей было до одури жаль себя, детей, мать, мужа. А к горлу подступил, не давая дышать, жёсткий тугой комок. Стараясь от него избавиться, она встала, сделала шаг вперёд и… бросилась в объятия Василия. Охранники с трудом оторвали обезумевшую женщину от самого близкого для неё человека. Хотели вывести в коридор, но несчастная вдова при живом муже со слезами умоляла их, чтобы не разлучали её с супругом, которого – вполне возможно – видит она в последний раз…
Молодые конвоиры стояли в замешательстве. Не было рядом ни прокурора, ни адвоката, судья находился в совещательной комнате, поэтому пришлось действовать на свой страх и риск. И тогда, подчиняясь нормальным человеческим чувствам, стражи порядка оставили Антонину в покое. Она едва стояла на ногах, но села на прежнее место, а когда немного пришла в себя, то почувствовала, что в кулаке её зажат аккуратно свёрнутый листок бумаги. Узнав почерк Василия, женщина тут же, не разворачивая, спрятала чудом попавшую к ней записку...

…– Встать, суд идёт! – щёлкнуло по нервам у присутствующих.
Трое вершителей правосудия, следуя друг за другом, вышли из совещательной комнаты и заняли свои места: судья сел в центре, а по краям от него – народные заседатели. Этих фактически полноправных членов судейской коллегии люди прозвали архангелами или кивалами за то, что в большинстве своём они не смели возражать председательствующему. И если он к ним обращался в ходе процесса, лишь послушно кивали головами, безропотно соглашаясь с любыми его решениями.
По заведённой традиции приговор был написан заранее и согласован в вышестоящих судебных, а также партийных инстанциях. Судье оставалось лишь зачитать сей судьбоносный вердикт, тем самым выполняя возложенные на него необременительные, но очень важные по своей сути формальности.

Итак: начальник получил десять лет, главный – пять, а главбух – небывалое дело – всего лишь один только год лагерей! Радость и удивление переполняли Василия. Такой мизерный по сталинским временам срок не принято было давать никому! Но почему суд проявил к нему снисхождение? Это так и осталось тайной за семью печатями, только понял он – скорее, почувствовал – что не обошлось здесь без помощи парторга. Однако говорить об этом вслух – означало погубить друга, который и так рисковал слишком многим.

Антонина не сразу уловила смысл сказанного, и только спустя время у неё появилась по этому поводу своя версия. Ей казалось, что её слёзы, её отчаянный поступок – именно это смягчило сердце судьи и заставило его едва ли не помиловать Василия. Верной подруге осуждённого очень хотелось верить, что толстокожая судейская коллегия, выносившая по несколько обвинительных вердиктов за день, смогла проявить сочувствие к ней, к её горю. Не знала слабая женщина, что в этом спектакле всё было предрешено заранее.

Одобрительный шум в зале отвлёк Тоню, и она не дослушала приговор до конца. А концовка была довольно существенной:
«Все обвиняемые приговариваются к отбыванию срока в колонии общего режима с понижением в правах, с конфискацией имущества и без права переписки».
Правда, Василию назначили всего лишь возмещение причинённого ущерба. Но лишение возможности писать супруге стало для него серьёзным испытанием, а понижение в правах больно ударило по самолюбию бывшего коммуниста.

Конвоиры начали выводить и «паковать» в подоспевший «чёрный воронок» теперь уже окончательно осуждённых фигурантов дела. Антонина, будто заворожённая, провожала своего любимого человека, мужа. Она не могла его обнять, но её губы бессвязно и безотчётно повторяли полузабытые слова молитв, непонятно откуда возникшие в обезумевшем от переживаний мозгу. Те самые напевные фразы на странном, но интуитивно понятном церковнославянском языке, которые когда-то в далёком детстве нашёптывала ей мать…
«Сколько их, безвестно павших от изнурительного труда, от голода и болезней навсегда остались там – за колючей проволокой, в неволе! – думала она, глазами провожая Василия. – Сколько молодых погибло, пытаясь противиться чудовищным лишениям! Сможет ли выдержать всё это её гордый стареющий супруг?»
Никто не подошёл, не утешил Тоню. Но сегодня, глядя сквозь призму десятилетий, мы не в состоянии до конца понять обстоятельства и мотивы поведения людей той эпохи. А потому не имеем морального права осуждать их. Они ведь просто хотели жить, спокойно растить детей и делали всё возможное для того, чтобы не принести в свой дом неведомую ныне заразную болезнь – клеймо врага народа.

Чёрный воронок растаял за углом, и тут вдруг Антонина вспомнила, что где-то там, совсем недалеко отсюда ещё один близкий её сердцу человек находится на грани жизни и смерти. Но сил больше не было, и только подчиняясь обстоятельствам, с большим трудом передвигая ноги, всеми покинутая женщина отправилась навстречу новым бедам и разочарованиям.

В больнице она обратилась к дежурной сестре. Но та как-то странно и виновато отвела глаза, а затем молча убежала по своим делам. Почуяв неладное, Тоня вспомнила притчу о беде, которая не приходит одна, и страшная догадка пронзила её до глубины души. Поняла она, что снова – второй раз за день – случилось с нею нечто ужасное и непоправимое, что покинула наш грешный мир её дорогая мамулечка. Та самая, с которой они жили – душа в душу, которую любила она больше всего на свете.

6.
И тут – как озарение, как вспышка – перед воспалённым взором Антонины возник тот самый сон: чёрный потолок в паутине, разделённый чьей-то неумолимой рукой на четыре судьбоносные части. И каждая четверть – это дорогой её сердцу человек: двое детей, муж и мать.
Три грязных лоскута над головой добросовестная хозяйка сумела вымести добела, но четвёртый стал для неё неразрешимой проблемой. И только здесь, в больнице поняла Тоня, что эта несмываемая дьявольская четверть была как бы символом, знамением свыше, пророчеством о том, что кого-то из самых близких для неё людей она очень скоро должна была потерять. Но кого? Сейчас это стало ясно без слов. Многое в нашей жизни можно изменить, пересмотреть, исправить. И только умершего человека – не вернуть, не воскресить никогда!

Но не будем о грустном. Три четверти волшебного потолка Антонина всё же сумела спасти. А это значит, что скоро и муж, и дети её будут свободны от позорных, во многом несправедливых ярлыков, которые наклеила на них вездесущая липкая паутина спецслужб. Надо только ждать и прилагать усилия, надо искать выход из этого ужасного гибельного тупика.
Антонине вдруг снова захотелось куда-то бежать, кого-то спасать, но всё поплыло перед глазами, она пошатнулась и, цепляясь рукой за стол, медленно осела, упала в обморок прямо в комнате медсестры...
Дальше всё было, как в тумане: кладбище, чёрный гроб, над которым Тоня долго и громко рыдала, а затем – непривычное гнетущее одиночество. И не с кем перемолвиться словом…

…Согласно решению суда, семье осуждённого надо было возместить ущерб, нанесённый Василием государству. Понятно, что ценных вещей Антонина не имела. Жили на квартире, дети учились, и копить было не из чего. О существовании домика в Донбассе здесь никто не догадывался, а потому конфисковали у неё часть мебели, кровать мужа, радиорепродуктор, ещё что-то по мелочи, оставив осиротевшей женщине лишь самое необходимое.

Борис с Валентином приехали спустя две недели после похорон. Антонина долго не могла оправиться от потрясения, а потому вызвала их с большим опозданием. Да это оказалось и к лучшему: меньше огласки. Соседям не стоило напоминать, что у врага народа есть ещё и дети. На семейном совете Борис на правах старшего мужчины огласил ту самую чудом попавшую к матери записку и решил, что поступить надо так, как советует отец: он опытнее, лучше знает обстановку, ему виднее.
Затем помянули бабушку, ушедшую в мир иной, сходили на кладбище, собрали пожитки и, не привлекая лишнего внимания, отвезли мать в родной городок Дебальцево в Донбассе. Домик там был ещё цел, хоть и требовал большого ремонта, после завершения которого Антонина осталась одна – ждать возвращения мужа. А дорогие её сердцу студенты отправились в Москву – к месту учёбы.

7.
Борис окончил десятилетку в 1941-м навеки врезавшемся в память народную грозном и ужасном году. Война неожиданно быстро подкатилась к Донбассу, и он, семнадцатилетний подросток вместе с отцом был эвакуирован за Урал – в город Барнаул.
Работая на производстве, молодые ребята много раз ходили в военкомат: просились на фронт. Но отец, помня первую мировую и гражданскую войны, понимал масштабы новой бойни. Поэтому, употребив весь свой авторитет, он строго наказал сыну:
– Ты поостынь немного, Борис. Для начала освой азы военного дела, научись бить врага надлежащим образом, а уж потом – хоть на фронт, хоть в партизаны! И тогда если всё-таки придётся отдавать свою жизнь, то сумеешь захватить с собой на тот свет не одного фашистского изверга! А то ведь, сколько полегло там наших ребят! Молодых, зелёных, необученных, а зачастую и безоружных. Нет, сначала надо учиться, а потом уже воевать!
– Но Родина в опасности, немцы под Москвой! – не унимался Борис.
– Вот если мы здесь не наладим массовый выпуск автоматов, пулемётов, винтовок, то чем будем бить врага? Палками? – хмуро ответил отец, давая понять, что разговор окончен.

Трудно сказать, понял ли семнадцатилетний парень мудрость нравоучений своего родителя или просто подчинился отцовской воле, но работал он на вывезенном за Урал заводе ещё целый год – до совершеннолетия. Потом были краткосрочные курсы при военном училище, где молодые ребята осваивали искусство убивать врага всеми видами оружия. И вот, наконец, обученный молодой боец попал в действующую армию. Да не куда-нибудь, а в гвардейские воздушно-десантные войска, находившиеся в резерве Ставки Верховного Главнокомандования и подчинявшиеся напрямую самому Сталину…

…1943-й год подходил к концу. Немцы к тому времени сильно ослабли, подрастеряв свой первоначальный лоск. Наши рвались вперёд, а Верховный придерживал резервы для решительного наступления, стараясь использовать их лишь в случае крайней необходимости.
Первой полномасштабной операцией, в которой довелось участвовать молодому воину, было взятие Будапешта. Парашютный десант высадился в тылу врага. Захват плацдарма прошёл по отработанному сценарию, но фашисты пошли в атаку, пытаясь уничтожить не закрепившихся пока ещё парашютистов. Однако в этот решающий момент подоспело подкрепление, и поставленная задача была выполнена, несмотря на значительные потери.
Раненых после боя подобрали санитары, а для погребения убитых была создана так называемая похоронная команда, в которую вместе с другими вошёл и наш молодой боец. До этого момента всё для него было легко и просто, хотя и страшновато немного: бежали, кричали "Ура!", стреляли. Но вот теперь… на изрытой снарядами земле лежали развороченные осколками тела ребят, с которыми ещё вчера Борис курил, шутил, ходил в самоволку…

Юноша не мог без содрогания смотреть на обескровленные бледные куски человеческой плоти: руки, ноги, головы… Его психика не выдерживала, желудок выворачивало наизнанку. А укладываясь спать и закрывая глаза, он видел перед собой горы трупов, аккуратными рядами уложенных в глубокую чёрную яму. Потом вроде бы стало легче, но как только наступили мирные будни – кошмары возобновились с новой силой. И практически до конца своих дней ветеран этой ужасной войны, как и многие его боевые товарищи, часто ворочался и стонал во сне… Вскакивал, просыпаясь, и хватался дрожащей рукой за больное бешено бьющееся сердце…

Спустя много лет молодые ребята иногда просили убелённого сединами воина рассказать об атаках, о боевых подвигах, но Борис, как правило, уходил от ответа. Врать он не хотел, а говорить правду тем, кто не нюхал пороха, считал излишним. Не смогут они понять весь тот ужас, через который пришлось пройти фронтовикам.
Но самое страшное, что довелось увидеть Борису – это мёртвое тело обнажённой женщины – почти девчонки – без обеих ног и с перебитой неестественно загнутой рукой. Прекрасные, но изуродованные разорвавшимся снарядом формы долго стояли перед глазами молодого не знавшего женской ласки парня. Именно здесь, в похоронной команде дошло, наконец, до него – до ума, до сердца, до печёнки – почему так долго не отпускал его на фронт отец – этот опытный, мудрый, достойный уважения человек. Не хотел он, чтобы сын его увидел и принял в свою трепетную детскую душу тот дикий ужас разнузданного кровавого безумия, который мы называем коротким, но ёмким словом – война.

Во время одной из тактических операций наш молодой десантник был ранен в ногу. Но, даже истекая кровью, он продолжал стрелять из противотанкового ружья, подбил немецкую бронемашину и оставил поле боя, лишь окончательно потеряв сознание. По счастливой случайности рядом оказалась санитарка – такая же юная, как и он сам. Она остановила кровь, сделала перевязку и буквально выволокла Бориса из зоны боевых действий. Впоследствии он очень жалел, что так и не узнал её имени. Ведь эта симпатичная голубоглазая девчонка в буквальном смысле спасла ему жизнь.

Когда через полгода, награждённый медалью «За отвагу», бравый воин вернулся в действующую армию, то очень удивился тому, что там увидел. На дворе был май 1945-го. Германия капитулировала, и всеобщему ликованию победителей не было предела. Ходили по домам местных жителей, пили, ели, веселились, стреляли в воздух от избытка чувств... Командирам подчинялись с видимой неохотой, да и то исключительно только своим – боевым товарищам. Так долго продолжаться не могло, и оставшихся в живых радостных и счастливых победителей отозвали домой – на переформирование. А их место заняли вновь скомплектованные не нюхавшие пороха, но дисциплинированные войска.

8.
Демобилизовавшись, Борис вернулся к родителям в Белоруссию. Провинциальный городок Молодечно с восторгом встречал фронтовиков. Надо было восстанавливать разрушенное войной. Работы было много, на производство брали всех, но с разбором. В те далёкие годы «чистая» анкета была обязательным условием для успешного продвижения по службе. Однако нет ничего вечного под луной. Неосторожно брошенное слово, несогласие с линией партии, с решениями Съездов – это и многое другое могло испортить биографию любого и каждого. КПСС тогда по умолчанию считалась священной коровой, обсуждать, а тем более критиковать которую было неслыханным святотатством. За это наказывали строго и неукоснительно.

Родственники, проживавшие за границей либо судимые – тоже ничего хорошего не сулили тому, кто вынужден был вписывать их в анкету, если поступал на работу или учёбу. Но самым страшным клеймом для человека могло стать так называемое «происхождение». К потомкам дворян, буржуа, духовенства, к детям «врагов трудового народа» относились насторожено. Эти люди всю жизнь находились под неусыпным наблюдением спецслужб, а начальники любого ранга просто боялись продвигать их по служебной лестнице. Тем более что подобных «отщепенцев» в любой момент могли задержать, обвинив их в чём угодно – вплоть до измены Родине.

Но Борис был молодым защитником Отечества пролетарского (!) происхождения. Его приняли в партию на фронте, что очень тогда ценилось. Перед такими ребятами все двери были открыты. Правда, ему не хватало высшего образования. Поэтому, посоветовавшись с отцом, вчерашний боец решил поступать в московский Горный институт. Тем более что на слуху был лозунг: «Шахтёры – гвардия труда». Так из гвардии армейской наш бравый воин шагнул в гвардию трудовую. Документы об окончании десятилетки были утеряны, но всего за полгода он сумел подготовиться и сдать сначала выпускные экзамены за десятый класс, а затем и вступительные в вуз.

На амурном фронте у будущего студента тоже был полный порядок. Знакомая девчонка-десятиклассница по имени Нина помогала ему в учёбе. Постепенно молодые люди сдружились и поняли, что не могут жить друг без друга. Однако пожениться им мешало то, что учились они в разных городах: она в Минске, а он в Москве. Кроме того, будучи комсомолкой, как и многие её сверстники, девушка считала, что сначала надо отдать долг Родине – получить специальность, устроиться на работу, а уж потом заводить семью. Поэтому встречались влюблённые от случая к случаю. До тех пор, пока не грянул гром.

Арест отца всё изменил в жизни Бориса. Клеймо сына врага народа значительно ограничило его возможности. Пришлось отклонить предложение фронтового товарища о работе в ЦК КПСС. Очень перспективное было место, но чёрное пятно в анкете ставило жирный крест на будущем молодого коммуниста. Нет, из партии его не исключили, но дорога во власть, как, впрочем, и многие иные пути – всё это стало для него теперь вне досягаемости.
Правда, можно было публично отказаться от родителя, отбывавшего срок. Ведь Сталин сказал однажды, что сын за отца – не ответчик. Некоторые карьеристы так и делали. Но пойти на подобное предательство Борис не мог – совесть не позволяла.

Очень многое в жизни человека зависит от его воспитания, от того, что именно вложили в душу подростка учителя и родители. В советские годы умели с детства настроить молодых так, чтобы присутствовал в юных душах и патриотизм, и гражданская ответственность, и элементарная порядочность.
«Раньше думай о Родине, а потом о себе…», – гремели слова популярной песни из чёрных воронкообразных репродукторов, стоявших едва ли не в каждом доме.
И будущий инженер, махнув рукой на партийную работу, решил, что не для того он пять лет осваивал премудрости горного дела, чтобы поставить крест на этих знаниях и до конца своих дней просиживать штаны в кабинетах.
Страна остро нуждалась в «чёрном золоте». Надо было строить новые шахты осваивать угольные месторождения в отдалённых районах. Поэтому все силы, знания и навыки, полученные за годы учёбы, Борис решил отдать этому нужному и важному делу. Так думал он, примерно так же рассуждали миллионы его соотечественников.
Люди жили полной насыщенной жизнью. Пусть небогато, но чувствовалась какая-то уверенность в завтрашнем дне, надежда на светлое будущее...

Замечу, что дорога к Коммунизму в СССР существовала всего одна – без всякой видимой альтернативы. Это была та самая линия партии, которую определяли члены Политбюро ЦК КПСС. И сойти с неё влево или вправо означало измену Родине со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нельзя было сомневаться в мудрости партийного руководства. И если кто-то позволял себе высказать вслух крамольные мысли – этот человек тут же попадал в раскинутую повсеместно огромную паучью сеть спецслужб, после чего вместе со своими бывшими товарищами, оставшимися на свободе, он всё равно делал общее дело, но только уже принудительно – под конвоем.

Сотканная из тюрем, лагерей и доносов, система эта долгое время работала безотказно. Но случилось так, что однажды паук ушёл в небытие, а паутина его со временем поизносилась и ослабла, засверкала прорехами, покрылась огромными рваными дырами. И тут вдруг из-под холодных лагерных нар послышался нестройный хор сомневающихся диссидентов. Их жалобные стоны с восторгом подхватили враги «режима» за рубежом, потом они все вместе слегка поднажали, приподняли железный занавес, и… случилась беда: созданное Сталиным огромное квазисоциалистическое государство не выдержало испытания временем. Изъеденное внешними и внутренними паразитами, оно вдруг рухнуло и погребло под своими обломками многое из того, что могло бы стать ростками нового более справедливого общества…

…Пункт в записке отца о том, что надо порвать все связи с Молодечно, навсегда расстаться с Ниной, для Бориса был самым трудным. Но Василий кроме всего прочего писал, что в городе остались люди со связями, готовые ради собственной выгоды окончательно уничтожить семьи осуждённых руководителей железной дороги. Он считал, что оставить всё как есть – более чем опасно, что лучше подстраховаться – уехать из этих мест навсегда. И старший сын, начиная понимать скрытую суть происходившего в стране, внял советам отца – никогда больше не появлялся в Молодечно.

После того, как мать перевезли в Дебальцево, он несколько раз приезжал в Минск, говорил с Ниной. Девушка была ему рада. Они общались, но когда Борис предложил красавице порвать связи с родными и после учёбы отправиться вместе с ним в какой-нибудь отдалённый угольный бассейн, она сначала задумалась, а потом сказала своё твёрдое «нет»:
– Ну, куда мы поедем? От отца, от матери? Я так не могу. Прости, Боря, но не-мо-гу! А знаешь что? Давай сначала получим дипломы, а там будет видно!

И тут молодой человек вдруг ощутил едва заметный холодок, подобный тому, о котором не так давно рассказывала ему мать. Он понял, что Нина видит в нём носителя известной заразной болезни и, скорее всего, не выйдет замуж за «прокажённого» – сына врага народа. Возможно, не хочет испортить свою анкету.
И от этой страшной догадки мурашки пробежали по коже у несгибаемого ветерана, прошедшего огни и воды. Рядом с ним была любимая девушка, но полное отсутствие взаимопонимания, человеческих чувств с её стороны – всё это говорило о многом. Борис не мог поверить в реальность случившегося, долго подыскивал нужные слова в беседе с любимой, но тщетно. Она покинула его, будто фронтовой товарищ, сдавшийся в фашистский плен. О чём можно говорить с предателем?..

От тягостных раздумий, от долгого ненужного многословия у раздосадованного ветерана пересохло во рту. Удушливый тошнотворно-липкий ком подступил к горлу, не давая дышать. Безумный вихрь тягостных сомнений вскружил одурманенную голову. Похоже, это и был тот самый вакуум сочувствия, о котором рассказывала ему мать. Тот, который едва не свёл с ума Антонину в достопамятный день суда над Василием.
До этого момента Борис пытался убедить свою ненаглядную, подыскивал нужные слова, что-то доказывал, но вдруг прервал сам себя на полуслове, холодно попрощался, вышел на улицу и быстрым шагом направился к железнодорожному вокзалу. Ни он, ни названная невеста его не подозревали о том, что эта встреча была для них последней…

…Наш герой не доверял почте. После ареста отца он перестал писать письма в Минск. Боялся за себя, за Нину, понимая, что вся армейская и большая часть гражданской корреспонденции вскрывается и вычитывается почтовыми цензорами. По собственному опыту молодой человек знал, что фронтовые треугольники не всегда доходили до адресатов. Изымались те, что содержали упаднические, пораженческие либо просто грустные мысли солдата.
Читать чужие письма нельзя, но невидимая паутина дотянулась своими липкими щупальцами даже сюда – в эту, казалось бы, недоступную для неё сферу человеческой жизни. Одно неверно написанное либо неправильно истолкованное цензором слово – и жертва необдуманного высказывания очень даже легко и просто могла отправиться в штрафную роту либо за колючую проволоку. Доказывай потом, что ты не английский шпион! Кто тебе поверит?..
Писать Нине он не мог, ехать не хотел. Оставалось ждать и надеяться на лучшее…

…Так случилась, что вечером в канун Нового Года Борис без копейки денег в кармане лежал на своей койке в студенческом общежитии и предавался дурным мыслям, что вообще-то не свойственно было его натуре. И тут вдруг дверь распахнулась, и ребята из соседней комнаты почти насильно подняли его, заставили одеться и потащили куда-то в загадочную синь московской новогодней ночи, щедро расцвеченной яркими праздничными огнями. Это была судьба! В незнакомой квартире в канун Нового года он встретил девушку, которая перевернула всю его жизнь. Пять лет они учились рядом – в параллельных группах, но встретились только теперь.
Потом была весёлая студенческая свадьба, а спустя положенное время на свет появился ваш покорный слуга, пишущий эти строки. Но в ту волшебную ночь мои будущие родители смеялись и радовались жизни, в глубине души надеясь на скорое завершение мрачных времён, на освобождение от вездесущей липкой паутины, на то, что страна очистится от скверны и наступит, наконец, долгожданное светлое будущее...

…Василий отсидел ровно год и вернулся к своей Антонине, имея на руках справку об освобождении вместо паспорта. Она до сих пор хранится у меня – эта свёрнутая вдвое невзрачная бумажка с небольшой фотографией в левом верхнем углу. Иногда, перебирая документы, я открываю её, разглядываю подписи начальников, читаю дикие слова об отпечатках пальцев, иные пугающие подробности. И смотрит на меня до боли знакомыми глазами из холодного прошлого наших предков… нет, совсем не тот дед, который остался в моей зыбкой детской памяти, а худой измождённый зек – почти скелет, странным образом напоминающий дорогого мне человека…
Он выжил. Работал до пенсии слесарем в паровозном депо. Кости обросли плотью, душевные раны со временем тоже зарубцевались, но кто ответит за то, что с ним случилось? Да, он был виноват. Но наказание, определённое для него судом, оказалось не соизмеримо с его виной.
Хотя… очень трудно, почти невозможно судить об ушедшем времени, пользуясь критериями, выработанными сегодня. Сейчас, разобравшись и изучив историю, я, кажется, понимаю, почему Сталин так круто обходился с людьми...

…Великий Вождь всех времён и народов принял власть у своих предшественников в начале двадцатых годов прошлого века. Разруха, голод, болезни… страна лежала в руинах. Две революции, две войны пролетели над обескровленной нашей державой. И говоря словами «Интернационала» – гимна большевиков, который мы пели в детстве – разрушена она была «до основанья», до дикого скрежета зубов у тех, кто это сделал и, возможно, сожалел о содеянном. Казалось, не поднять, не восстановить ничего и никогда!
Десять лет войны! Миллионы людей, погибших в этой ужасной «мясорубке». А те, кто остался в живых, в буквальном смысле разучились работать. Убивали, грабили, рушили всё подряд, а восстанавливать не собирались. Море беспризорных детей, бандиты, уголовники всех мастей – тёмные, не умеющие читать и писать.
Стране нужен был усмиритель. Жёсткий и беспощадный, готовый на всё ради единственной цели – сохранить и преумножить достояние великой державы. И вот среди всех, кто на тот момент был у власти, нашёлся один – с большими чёрными усами, хитроватым взглядом и полукриминальным прошлым революционера-ленинца.

Он прекратил интеллигентские споры, прикрыл лагеря смерти, заменив их трудовыми, повсеместно объявил ликвидацию безграмотности. Несогласных заставил трудиться принудительно, а всех остальных поставил на ноги и повёл к светлому будущему – строем и с песней!
А что, можно было это сделать как-то иначе? Наблюдая нынешний разброд и шатание, я очень сильно в этом сомневаюсь. Тем более в те годы «весь цивилизованный мир» ускоренно вооружал нацистскую Германию и готовил её к войне с СССР. Так что, времени у Сталина было в обрез!

Василий – мой дорогой дедушка – никогда не говорил о том, что видел, что пережил он там – за колючей проволокой. Как и многие другие, он постарался вычеркнуть это ужасное время из своей памяти. Хотя, до конца это сделать было попросту невозможно. Я хорошо помню, что кисть правой руки у него почти совсем не гнулась, навечно приняв форму черенка лопаты, лома или кирки. Не знаю, что он в ней чаще держал за этот год. В дни праздников, сидя за столом рядом с моим отцом Борисом, дядькой Валентином, со своими друзьями, он неизменно произносил свой любимый тост, смысл которого дошёл до меня лишь спустя годы и десятилетия:
«С нами бог и начальник милиции!»
Моя бабушка Антонина не скоро, но отошла от потрясений военного и послевоенного времени. Работала, занималась домашними делами, возилась с внуками. А когда времена немного смягчились, часто рассказывала о вышеописанных событиях и о потолке с чёрной паутиной. Свой сон она называла вещим.
Рассказы | Просмотров: 345 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 20/01/20 20:39 | Комментариев: 0



А может стоит подождать ещё немного,
И осень нас одарит щедростью своей:
Напоит разнотравьем собранного стога
И унесёт за стаей белых журавлей?..

Всем надоели слепни, осы, пчёлы, мухи,
Укусы комаров... как много в мире зла!
От этого бываем мы слепы и глухи...
И хочется вкусить... прозрачного тепла!

Конечно, лето радостью утех богато,
Весёлой зеленью и пеньем милых птиц.
Но вновь колдунья-осень нас зовёт куда-то,
Пленяя души мастью рыжих кобылиц.

Люблю цвет осени – торжественный и строгий.
Чтоб тишина... и проблеск неба голубой,
И бледный солнца луч – пусть яркий, но убогий,
И сказочный наряд – багряно-золотой!

В преддверии дождей, ветров и злых метелей
Свой праздничный убор наденет дивный лес.
Он заблестит огнём среди косматых елей –
И в зеркале озёр, и в глубине небес...

Придёт к нам наша осень – скоро, очень скоро!
В душе опять проснётся жгучая тоска,
Взлетит аккордами минора и мажора...
И бабьим летом нас одарит… свысока.
Пейзажная поэзия | Просмотров: 349 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 13/11/19 09:04 | Комментариев: 0



1.
Лето 1943-го года выдалось жарким. Раскалённое солнце буквально плавило мозги и не давало покоя. Генерала Курдюмова немного укачало, и теперь он расслабленно плыл куда-то, сидя на заднем сиденье своей потрёпанной «Эмки», плавно переваливаясь с боку на бок на неизбежных ухабах прифронтовой дороги и кивая головой в такт не оформившимся вялотекущим мыслям. Двое его ординарцев сидели рядом, стараясь не тревожить начальника, а оперативник НКВД – впереди, изредка перебрасываясь с шофёром короткими фразами.

Сзади в некотором отдалении следовал ленд-лизовский «Виллис» с охраной. Бойцы, весьма искушённые в своём деле, имели новенькие автоматы ППШ, гранаты и иное не столь заметное с первого взгляда вооружение. К примеру, пулемёт Дегтярёва в чехле ждал своего часа, грозно поблескивая холодным смертоносным железом. В считанные минуты его можно было установить на специальную треногу, тем самым превратив американский джип в лихую тачанку времён теперь уже далёкой гражданской войны.

Курдюмов был относительно молод, но тем не менее прекрасно знал и любил военное дело. Он пополнил старший офицерский состав после предвоенных сталинских чисток, когда неумолимая карательная машина репрессировала большую часть верхушки РККА. Генеральское же звание талантливый военспец получил совсем недавно за успешно проведённую т. н. «локальную наступательную операцию» силами своего полка и приданных для этого дела частей.
Удар по врагу в тот день был нанесён хоть и небольшой, но весьма значимый. И от его успеха или неуспеха зависело слишком многое. Поэтому когда всё прошло более чем удачно, сам Верховный распорядился вручить Курдюмову введенные лишь в начале текущего года золотые погоны. Правда, пока всего лишь с одной, но, как ему тогда казалось, огромной генеральской звездой.

2.
– Фронт близко, – заметил средних лет майор НКВД, услышав где-то впереди разрыв шального снаряда.
– Ничего, проскочим, – улыбнулся белобрысый спортивного вида молодой шофёр. – К тому же танковую колонну скоро обгонять придётся. По бронетехнике фрицы нынче стрелять опасаются. Ответка к ним придёт – мало не покажется! Так что всё нормалёк, бояться нам нечего.

Действительно, за поворотом замаячила вереница новеньких Т-34-ок, по всей видимости, направлявшихся к штабу фронта. Заметив нагнавший их генеральский кортеж, большая часть бронетехники, как и положено, сдала вправо, пропуская высокое начальство. Однако согласно закону подлости дорога здесь заметно сужалась, пересекая небольшой овраг, и передние машины, рискуя упасть под откос, физически не могли совершить сей нехитрый манёвр вежливости.
Более того, когда эмка поравнялась с третьим или четвёртым от начала танком, тот случайно ли, намеренно ли, но совершенно неожиданно вывернул немного влево. И водителю элитного автомобиля, на скорости обгонявшего гремящую гусеницами колонну, ничего не оставалось, кроме как направить свою машину туда, где она медленно, будто в немом кино, сползла с насыпи и плавно легла на тот самый бок, у которого дремал разомлевший от качки молодой генерал.

Проснувшись от тяжести навалившихся на него ординарцев, Курдюмов сразу понял, что произошла авария, и как ни в чём не бывало принялся руководить эвакуацией ошалевшего и слегка помятого экипажа своего автомобиля. Тем временем начальник охраны, покинув притормозивший виллис, пустил в небо сигнальную ракету, требуя немедленной остановки движения. Но и без того тридцатьчетвёрка, подрезавшая эмку, развернувшись, затормозила на самом краю оврага, перекрыв дорогу следовавшей за ней колонне, начальник которой уже бежал к месту происшествия.
Первым выбрался из опрокинутой эмки особист. Слегка прихрамывая на ушибленную ногу и матерясь вполголоса, он тут же бросился к танку, не пропустившему генеральский кортеж. Четверо молодых ребят молча стояли у гусениц своего железного коня, спокойно ожидая начальственного разноса либо каких-то иных ещё более тяжких последствий этого весьма неприятного несчастного случая.

– Ну, молодцы, друзья-орёлики! – набросился на них НКВД-шник. – Ну, удружили! Кто старший?
И морщась от боли, майор продолжил бескомпромиссно и жёстко, обращаясь напрямую к молоденькому лейтенанту:
– Да вы хоть понимаете, что сотворили? Покушение на жизнь генерала в разгар боевых действий! Ещё неизвестно, жив ли он? Под трибунал захотели? Я вам устрою! И штрафбат – самое малое…
– Мы вас не заметили, товарищ майор, обзор у водителя никудышный! – перебивая старшего по званию, коротко доложил командир танка.
Но это объяснение не только не успокоило особиста, а совсем даже наоборот, раззадорило его до предела. И он, не помня себя от «праведного» гнева, заорал, что было силы:
– Замолкни, лейтенант, не лезь на рожон, а то ведь я за себя не ручаюсь! Ты не только на жизнь Курдюмова покусился, но ещё и мою ногу повредил. Видишь, как я хромаю? А посему теперь твоё дело телячье: обос…, и стой! Жди решения трибунала!..
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, но тут, будто ветер из-за угла, налетел на танкиста выбравшийся, наконец, из опрокинутого автомобиля шофёр. Ни слова не говоря, двумя короткими ударами он буквально «вырубил» растерявшегося парня, который как-то уж очень медленно и беззвучно, будто падающий с ветки осиновый лист, стал оседать на землю.

3.
– Что вы творите? Прекратить самоуправство! – непонятно откуда, будто глас божий, раздался вдруг громкий и раскатистый, что называется, командный голос покинувшего автомобиль, но всё ещё окончательно не проснувшегося генерала.
Отдуваясь от быстрой ходьбы, он выбрался на обочину дороги в сопровождении охраны, адъютантов, начальника колонны и прочих командиров рангом пониже. Увидев лежащего на земле лейтенанта, Курдюмов сразу понял, в чём дело, погрозил кулаком своему пышущему здоровьем водителю и приказал самопальному боксёру заняться, наконец, делом – вытащить машину из оврага и привести её в рабочее состояние.

Пока провинившиеся танкисты цепляли эмку к своему боевому коню, пока суд да дело, личный состав колонны был построен на небольшой полянке у обочины дороги, и генерал сказал людям несколько ободряющих слов, весьма далёких от случившегося с ним недоразумения. Пользуясь случаем, особист также выступил перед строем. Он говорил об организующей и направляющей роли партии, о великом Сталине, о том, что дисциплина и субординация в армии – это основа всего. Хотел в качестве отрицательного примера привести сегодняшний случай, но передумал почему-то. Возможно потому, что боль в его ноге притупилась, а обида на виновников не столь уж и значительного происшествия отошла на второй план. Тем более – командир танка был уже наказан белобрысым шофёром, пусть и не совсем по уставу.

Добытая из оврага эмка, как и её слегка помятые пассажиры, не получила существенных повреждений. Однако Курдюмов в назидание устроившему самосуд водителю на время отлучил его от «баранки» и отправил на заднее сиденье, дабы тот, как говорится, осознал и проникся. Он сам сел за руль своей элитной машины, безуспешно пытаясь отогнать мучившую его в последние дни и часы дремоту. Свита послушно заняла свои места, и генеральский кортеж, обогнав, наконец, колонну бронетехники, двинулся вперёд по струившейся среди неубранных полей извилистой прифронтовой дороге.
Тем временем оглушённый дюжим «водилой» танкист неспешно приходил в себя после полученного нокаута. Он сидел на обочине дороги, прислонившись спиной к стволу широкой разлапистой берёзы, которая, как бы сочувствуя незаслуженно обиженному парню, ласково тянула к нему свои кудрявые плакучие ветви. А немногочисленный экипаж грозной боевой машины… ребята стояли рядом, ожидая того момента, когда окончательно оклемается их слегка потерявшийся от непредвиденного удара судьбы, но вообще-то строгий по жизни и решительный в бою командир.

Такую душещипательную картину наблюдали следовавшие мимо танкисты. Многие из них были не в курсе случившегося, но слышали истерические вопли разъярённого энкавэдэшника, командный голос Курдюмова, кто-то наблюдал момент падения провинившегося лейтенанта. А посему, учитывая последующие трагические события, как-то сама собой родилась легенда о том, что раздосадованный генерал в сердцах пристрелил виновника весьма неприятной для него аварии.
И только когда последний танк прогрохотал мимо, лейтенант с трудом встал на непослушные пока ещё ноги, взобрался на броню, и новенькая тридцатьчетвёрка, взревев мотором, отправилась догонять своих собратьев по оружию.

4.
Оставив позади злополучную колонну, генеральский кортеж быстро продвигался вдоль невысокой придорожной посадки. Было слышно, как где-то рядом громыхает невидимый отсюда фронт. И вдруг в унисон скорбным мыслям Курдюмова раздался сначала далёкий хлопок, а затем до боли знакомый каждому искушённому воину свист летящего артиллерийского снаряда. Тот самый, от которого сердца новичков трепещут, а души их буквально уходят в пятки либо в какую-то иную часть бренного молодого тела, почуявшего свою близкую весьма вероятную кончину.

Одиночный взрыв раздался метрах в двадцати позади слегка подпрыгнувшего от ударной волны виллиса. Взвизгнули разлетавшиеся осколки. Однако обе машины, как и большая часть пассажиров, не пострадали. За исключением человека, чью жизнь все они по долгу службы ревностно, но, как оказалось, тщетно оберегали. Один… всего лишь один кусок раскалённого железа пробил сперва заднюю часть кузова эмки, затем походя ужалил, ободрал кожу на правой руке сидевшего рядом с адъютантами опального водителя и наконец застрял в мощной широкой спине сидевшего за рулём генерала, до безобразия раскурочив спинку его кресла.

Когда танковая колонна снова поравнялась с остановившимся кортежем, бездыханный труп Курдюмова спокойно лежал у обочины дороги на залитом кровью брезенте. Свита его суетилась рядом, привычно выказывая своё ставшее вдруг бесполезным и даже слегка смешным рвение, а доведённый до белого каления особист громко кричал на провинившегося чем-то сержанта, привычно угрожая тому трибуналом.
– Да, нелегко ему теперь будет отмазываться, – ни к кому не обращаясь, вполголоса проворчал белобрысый шофёр. – Виноват – не виноват, но факт остаётся фактом: не уберёг генерала!

– Бог шельму метит! – перекрывая гул мотора, крикнул своим товарищам танкист, следивший за дорогой из люка проезжавшей мимо боевой машины.
– А что случилось? – переспросил его кто-то из грохочущей глубины грозной бронированной крепости.
– Не знаешь? Убили генерала, который полчаса назад расстрелял водителя нашей тридцатьчетвёрки.
– Как расстрелял? Ну, тогда поделом ему! – заметил третий член боевого экипажа. – Случись такое с моим товарищем, я бы тоже проучил подлеца… в ад его вместе с прихлебателями! Терпеть не могу подхалимов!.. Правильно ребята сделали, одобряю. Шандарахнули из пушки – и никаких проблем! Это же только подумать! Ни за что погубил парня! У нас на Кавказе…
– Вы бы лучше помолчали со своими фантазиями! – осадил подчинённых командир. – За такие речи знаете, что полагается?..

Примерно так, а может быть как-то иначе, но родилась в солдатской среде легенда о том, что какой-то генерал без суда и следствия лично расстрелял танкиста, который не уступил ему дорогу. И якобы не в силах противиться благородному гневу, боевые товарищи убитого пальнули из пушки и первым же снарядом вхлам раздербанили элитную машину бездушного убийцы, порешив его вместе с многочисленной свитой.
Со временем байка эта, передаваемая из уст в уста, обрастала новыми ужасающими подробностями и дожила буквально до наших дней. Да и то сказать: не любят у нас обличённых властью самодуров. Вот и рождаются в народе подобные фантазии, басни или, лучше сказать, сказки…

5.
Виктор Филькин считал себя коренным москвичом. Собственно, так оно и было. Ведь родился он в столице нашей Родины в конце восьмидесятых: формально ещё в СССР. Поэтому, будучи тридцатилетним оболтусом, он частенько утверждал в своём интернетовском блоге, что хорошо помнит и горбачёвскую Перестройку, и лихие девяностые, и даже совсем почти былинные советские времена.

– Что у тебя там могло отложиться в башке? Что? – с улыбкой спрашивал его отец. – Манная каша да горшок в детском саду?! Ты не в состоянии понять, а тем более прочувствовать весь тот ужас, который свалился на нас тогда. Вот представь, к примеру: тебе надо кормить семью, а зарплату задерживают на месяц, два… на полгода. Да ещё урезали её чуть ли не втрое. И так везде, куда ни сунься. Безработица зашкаливала даже в Москве, а о регионах – и говорить нечего!
– Ой, о чём ты? – спокойно возражал Витёк. – О жратве? О «бабках»? Людям после вековой коммунистической тирании дали свободу! Это главное! Ну, потерпели немного. Выжили ведь, ничего страшного!

– Выжили! Что ты понимаешь? Рантье, прожигающий свою бесполезную жизнь! – не унимался слегка «принявший на грудь» отец. – Сдаёшь московскую квартиру и в ус не дуешь! Ты, к примеру, даже представить себе не можешь, что такое галопирующая инфляция! Это когда рублей в твоём кармане нет и не должно быть в принципе. Появились наличные – хоть ящик зубных щёток купи, иначе синим пламенем сгорят твои денежки, обесценятся. А бандиты в малиновых пиджаках – новые русские?! Они тебя не беспокоили, не проверяли на вшивость? А маститого профессора, продающего на рынке свои последние часы, чтобы свести концы с концами, ты никогда не встречал?
– Баксы тогда были, баксы! Только лохи держали в кармане рубли! Ой, да ну тебя! – вздыхал сынуля, растормошённый надоедливым родителем. И пытаясь ускользнуть от бесполезного разговора, лениво углублялся в свой смартфон последней модели, тем самым давая понять отцу, что беседа закончена.

Как и все его сверстники, Виктор любую активность рассматривал исключительно с точки зрения целесообразности, а точнее – прямой выгоды для себя любимого. Отца же считал типичным «совком». То есть человеком, напрочь лишённым коммерческой жилки и направляемым по жизни пустыми эмоциями, а также бессмысленными давно устаревшими догмами. Слава богу, что не религиозными. Хотя, идеи коммунизма, которыми руководствовался «бестолковый» папаша, не слишком далеко ушли от утопических постулатов христианства. Так он думал, так его учили в школе.

В те далёкие времена, когда родители молодого человека не расплевались ещё окончательно и жили под одной крышей, а их единственному чаду исполнилось восемь лет от роду, сии разбогатевшие по случаю предприниматели вдруг загорелись неистребимым желанием отдать своего дражайшего наследника в школу-пансионат. Но не в презренной России, а в одной из стран так называемого цивилизованного Запада. И нашему герою ещё повезло в том смысле, что судьба забросила его не в Штаты и не на Британские острова. Ведь там горемычные школяры-иностранцы за время учёбы, как правило, забывали и свою несчастную Родину, и богатеньких предков, и даже язык, на коем они общались когда-то очень давно – в своём туманном безоблачном детстве.

Немецкий Виктору, правда, пришлось освоить. Однако в швейцарском пансионате, куда родители определили восьмилетнего подростка, было много ребят из России. А потому, игнорируя любые запреты, пацаны болтали между собой в основном по-русски. Но даже это не помешало сим малолетним изгоям самым естественным образом оторваться от родных корней, потерять эмоциональную связь с близкими и принять новые правила игры. А также иные, чуждые для их предков культурные ценности.
И как только по окончании пансионата молодой человек вернулся наконец в Москву, он вдруг с удивлением понял, как изменилось за годы учёбы его мировосприятие. Теперь он относился к своей полузабытой мачехе-Родине, к «этой стране» со смешанным чувством жалости, брезгливости и презрения. Правда, Швейцария с её неизменно чистенькими двориками и чопорными немцами-обывателями тоже не вызывала у парня особого восторга, но в отличие от «немытой Рашки», он всё же признавал цивилизационное превосходство Запада.

6.
Когда Виктор семнадцатилетним юношей прибыл в родные пенаты, его родители уже успели развестись. Денег для продолжения учёбы за границей не было, и молодой человек, воспользовавшись накопленным багажом знаний, легко и непринуждённо поступил на журналистский факультет одного из престижных московских вузов. Мать его к тому времени вместе со своим новым супругом налаживала бизнес и обживалась где-то за океаном, а папаша, уйдя от ненавистной для него коммерции, заметно сдружился с зелёным змием и неспешно прожигал то, что оставила ему бывшая. Поначалу отец и сын жили вместе, но спустя короткое время заморская мамаша подарила Виктору роскошную московскую квартиру, которую предприимчивый сынуля тут же разменял на две. Одну он обставил для нужд своей холостяцкой жизни, а вторую сдавал за хорошие деньги, на которые с трудом, но всё же сводил концы с концами.

После окончания учёбы перед нашим героем встал вопрос о трудоустройстве. Естественно, все хорошие места были заняты, а на те, что похуже, брали кандидатов исключительно с опытом работы, приобрести который он не мог, никуда не устроившись. Получался замкнутый круг, и осознав всю тщетность своих усилий, Виктор решил сделать ход конём: написать свою первую статью или рассказ – этакий шедевр, который смог бы впечатлить издателя и представить миру творческую зрелость автора.

Животрепещущих тем было великое множество, но начинающий писатель вспомнил вдруг историю погибшего в годы войны генерала, которую рассказывал ему в своё время отец, и решил остановиться на ней. Это была своего рода семейная легенда, принесённая с фронта родным прадедом Виктора. Правда, свидетель событий военных лет скончался от ран, и после его смерти никто не мог поручиться за правдивость оставленного им предания. Однако вдова погибшего бережно сохранила и передала детям ту самую подробно описанную в первой части этого рассказа историю, пусть и с небольшими искажениями, но благополучно дошедшую до наших дней.

7.
Начинающий репортёр ещё раз переговорил с отцом, восстановил в памяти детали событий и описал всё, как было. Согласно его версии генерал никоим образом не расстреливал танкиста, а умер геройски от шального немецкого снаряда. Чтобы придать рассказу достоверность, Виктор нашёл одного из потомков погибшего, но тот оказался молодым человеком, весьма далёким как от истории государства Российского, так и от жизнеописаний своих предков.

Впрочем, за деньги сей весьма развращённый тип готов был подтвердить кому угодно и что угодно. И никто не посмел бы уличить его во лжи. Нет, могли бы оставшиеся в живых ветераны. Но сии немощные старцы, пережившие ужасную войну и своих боевых товарищей, теперь были похожи на обтянутые дряблой кожей полуживые мумии, не способные к активным действиям.
Беспощадное вялотекущее время не оставляет живых свидетелей. А что ещё можно противопоставить фальсификаторам прошлого? Документы? Но ведь и их также нетрудно подделать, спрятать или даже сжечь, дабы навсегда уничтожить историческую правду и заменить её выгодной кому-то дикой ложью, которую равнодушные школьные учителя неизбежно вложат в головы наших доверчивых юных потомков!

Редактор популярного журнала, прочитав рассказ молодого автора, слегка скривил губы и доходчиво объяснил Виктору, что его правдивая писанина яйца выеденного не стоит:
– Нет достоверности, нет интриги, нет того, что «цепляет» читателя, – устало выговаривал он начинающему. – Где отрицательный герой? Где злой гений, убивающий невинную жертву? И вообще, почему у вас только один НКВД-шник? Их должно быть много, и если бы все они погибли от разорвавшегося снаряда – вот это был бы класс! Побольше крови. Читатели это любят. И главное: за это сейчас хорошо платят.

Витёк спокойно выслушал все эти весьма возмутительные нападки на своё творение. Другой на его месте давно бы покинул кабинет, громко хлопнув дверью, но он не хотел конфронтации. Ему нужна была работа и деньги – презренный металл, ради которого слишком многие его предшественники продали душу дьяволу. Поэтому, вернувшись домой, он добросовестно проделал работу над ошибками и спустя малое время снова сидел в кабинете главреда с рукописью в руках.
– Вы поймите, молодой человек, – терпеливо просвещал его чиновник от литературы, – времена сейчас не те, чтобы публиковать патриотические рассказы. Напротив, наши спонсоры негласно одобряют тех, кто делает акцент на тёмной стороне советской действительности. Солженицын, например, написал «Архипелаг ГУЛАГ» и благодаря сему обличающему сталинизм произведению стал нобелевским лауреатом.

– Ну, когда это было? – улыбнулся Виктор. – Сейчас времена другие!
– Да те же самые, уверяю вас! – воскликнул хозяин кабинета. – Вы меня понимаете?
– Что-то не очень, хотя...
– Ну, тогда приведу пример. Один мой знакомый литератор решил написать об Александре Невском. Он добросовестно покопался в архивах и выяснил, что сей едва ли не былинный герой, канонизированный Православной церковью, на самом деле был не отважным храбрецом, который был показан широкой публике в фильме Эйзенштейна, а скорее тонким и дальновидным политиком. Нет, он действительно сказал: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет!» И тевтонских рыцарей на Чудском озере разбил. Но с монголо-татарами – самым сильным и могущественным на тот момент противником – Великий князь повёл себя иначе.

Он много раз посещал Орду и там с помощью лести и подковёрных интриг получил ярлык на княжение от хана Батыя. Причём, заслужил наш отважный рыцарь эту милость верховного правителя исключительно кротостью и раболепным поведением. Кроме того, Александру высочайшим повелением было разрешено собирать установленную дань самостоятельно, без привлечения штатных сборщиков. И он выполнял сию почётную обязанность неукоснительно и с большим усердием.
Правда, как потом выяснилось, делал это Великий князь для умножения народа русского и сохранения его от произвола ордынских беспредельщиков. Но вопиющая двойственность поведения «раскрученного» в советские времена героя навела нашего исследователя на довольно-таки крамольные мысли, следуя которым он поставил перед собой задачу – развенчать миф о гордом воине и завоевателе и выставить Александра Невского подлым предателем интересов своего народа. Для чего? Думайте, Виктор, думайте, а я расскажу, что у него получилось.

Писатель этот, как говорится, попал в струю. Его весьма спорная статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Её читали и комментировали взахлёб – друзья и знакомые, поклонники и недоброжелатели. Равнодушных не было. И хотя содержала она, мягко говоря, неправду, но смысл всего этого действа заключался в том, что неизвестный доселе литератор в одночасье вдруг стал знаменитым, а его имя склоняли на все лады. Одни считали, что он разоблачает ложь советского кинематографа, другие ругали его – на чём свет стоит. И что немаловажно, в карман ставшего вдруг модным сочинителя посыпались литературные премии и западные гранты…
Вот вам, молодой человек, пример для подражания. Надеюсь, теперь вы, наконец, поняли, о чём лучше писать и каким образом расставлять акценты!

8.
«БытиЕ определяет сознание». Другими словами, среда, в которой находится человек, формирует его личность. Сегодня мы забыли этот весьма значимый постулат марксистско-ленинской философии. А зря. Как только его не переиначивали в советское время! Говорили: «Питие определяет сознание!», намекая на то, что элита, пьющая коньяк, рассуждает иначе, нежели работяги, употребляющие менее благородные напитки. Или, например, такой вариант: «Битие определяет сознание». Дело в том, что в советское время вечно занятые родители зачастую прочищали мозги своих нерадивых отпрысков самым действенным способом – ремнём по мягкому месту. И ничего, выросли ребята – не хуже других, сознательные.

Однако герой нашего повествования рос в швейцарском пансионате, а тамошние педагоги были далеки от применения подобных «варварских» средств воспитания. Да и платили им, собственно, лишь за то, что преподаватели эти натаскивали своих учеников – каждый на знание своего предмета. И делали они это, надо сказать, мастерски-великолепно!
Только ведь в жизни всё зависит не от суммы полученных знаний, а от того, что собой представляет двуногое существо, которому они достались. Добрый он человек или злобный монстр? Высоконравственного поведения или вместилище низких животных инстинктов? Первый употребит своё образование исключительно во благо общества, а вот второй – в своих, как правило, корыстных целях.
Добро и зло, плюсы и минусы нашего воспитания – именно от них зависит будущее – как отдельных человеческих особей, так и цивилизации в целом. А знания… они только усиливают изначально заложенный в душу разумного существа знак – положительный или отрицательный?!!

После беседы с главным редактором Виктор, наконец, понял, что и как ему надо писать. И он не пожалел чёрной краски, весьма вольно излагая в своём рассказе давно канувшие в Лету обстоятельства смерти безвинно убиенного военачальника. Вместо солдат охраны наш борзописец до отказа набил сопровождавший Курдюмова Виллис особистами. Да не какими-то там заштатными и рядовыми, а истинными садистами – заплечных дел мастерами. Причём, согласно его описанию, как только произошла авария на дороге, эти звери в человечьем облике с «комсомольским» задором стали буквально выволакивать из люков Т-34-ки провинившихся танкистов. После этого, потворствуя своим злобным инстинктам, они уложили несчастных на холодную землю, стараясь как можно больше унизить и запугать их в преддверии прихода высокого начальства.

Генерала Виктор изобразил недовольно-раздражённым и неистово матерящимся. Подойдя к месту происшествия, этот пресыщенный псевдоаристократ привычно обложил командира оскандалившегося экипажа отборной бранью. Затем приказал ему подняться на ноги и, не обращая внимания на слабые попытки молодого офицера оправдаться, молча и сосредоточенно разрядил в бедолагу свой наградной ТТ. Присутствующие замерли в оцепенении. Никто не посмел возразить вконец озверевшему убийце. Каждый боялся, что с ним может произойти то же самое…

Так было дело или иначе? Сегодня об этом не может сказать никто. Но у Филькина была негласная установка описывать прошлое в чёрных тонах, и сочинитель добросовестно её выполнил. Всё случившееся, и в особенности последнюю сцену он изобразил настолько живо и красочно, что у читателя попросту не могло возникнуть сомнений в правдивости этого описания. Тем более – после прочтения весьма эмоционального «победного» и «героического» финала, согласно которому осиротевший экипаж Т-34-ки гордо отомстил за своего погибшего командира. Согласно версии нашего борзописца, танк, выйдя на линию огня, единственным выстрелом умудрился уничтожить и злодея генерала, и его услужливых адъютантов, и, главное, ставших ненавистными для читателя НКВД-шников, которые по логике вещей и согласно всем законам жанра заживо сгорели во вспыхнувшем от снаряда виллисе.

В конце повествования автор туманно сослался на то, что писал он якобы со слов ветеранов – очевидцев описанного происшествия, весьма характерного для «совковых» реалий тех лет. При этом бессовестный сочинитель не преминул посетовать на плохую память и старческие маразмы убелённых сединами воинов, якобы поведавших кому-то из его друзей сии «преданья старины глубокой». И наконец, подписавшись звучным псевдонимом, начинающий графоман понёс исправленную рукопись в издательство.

9.
Бегло просмотрев рассказ, главред бросил внимательный взгляд на Виктора, едва заметно улыбнулся и спросил у него с лёгкой иронией:
– А вы не перестарались, молодой человек?
– Да нет, всё нормально.
– Свидетелей описанного хорошо искали? Не «прорежется» потом кто-нибудь с опровержением?
– На этот случай у меня есть прямой потомок погибшего. В случае чего он скажет своё веское слово.
– Ну, если так… значит, будем публиковать.

Дальше всё пошло своим чередом. За труды Виктору заплатили, и очень даже неплохо. Тема оказалась востребованной. Читатели восхищались его талантом, ждали новых произведений. И только один человек был недоволен – отец молодого писателя. Тот, кто когда-то очень давно рассказал ему историю о погибшем генерале. Причём, свидетелем описанного происшествия был родной дед Виктора, не доживший до рождения своего неблагодарного внука.
– Что ты там нацарапал в своём журнале? – слегка приняв на грудь, патетически вопрошал непутёвого сынулю родитель. – Я ведь тебе совсем не то говорил. Не так дело было!
– Откуда ты знаешь? – как-то совсем уж лениво и высокомерно отбивался от назойливого папаши начинающий литератор. – Тебя ведь тогда ещё и в проекте не было.
– Откуда? От отца своего! А он соврать не мог – чистый был человек, честный и прямой, как палка. Может быть, потому и ушёл от нас раньше срока – не вынес семейных дрязг и трудностей послевоенного времени.

Удручённый бестактной публикацией сына, озабоченный состоянием его грешной души, да к тому же ещё и недоопохмелённый родитель вдруг замолчал и дабы не сорвать воспитательную беседу, неспешно отошёл к окну. Предаваясь давним, но весьма депрессивным воспоминаниям, он смахнул некстати набежавшую слезу и наконец продолжил, но уже намного более спокойным и миролюбивым тоном:
– Ой, Витя… когда я прочёл твой рассказ, мне почему-то не по себе стало… давай лучше выпьем, а то, чувствую, не сможем мы понять друг друга.
– Ты же знаешь, я не употребляю, – всё тем же лениво-менторским снисходительным тоном ответил молодой человек.

Однако отец всё же сумел настоять на своём. На столе появилась початая бутылка водки, и дальше разговор пошёл веселее. Многое повидавший на своём веку, переживший и перестройку, и лихие девяностые, но сохранивший ясный ум и элементарную человеческую порядочность, «навязчивый предок» в очередной раз попытался доказать своему упрямому потомку, что зря нынешние писатели, режиссёры и прочие деятели культуры демонизируют советское прошлое.
Ведь в так называемом «совке» всё было не так уж и плохо: люди – добрее, честнее, душевнее, помогали друг другу. А что касается начальства – его не жаловали во все времена. Но в любом случае боевой генерал по определению не мог совершить ничего подобного тому, о чём написал Виктор.
– Другие тогда были люди, другие! Пойми ты это, дурья твоя башка! – с трудом подбирая слова, втолковывал отец своему неразумному наследнику. – Я видел фронтовиков, помню их споры, беседы, а ты… где ты набрался всех этих ужасов, зачем из своей бестолковой башки перенёс такую жирную прилипчивую грязь на страницы литературного журнала, которые просто обязаны быть белоснежно-чистыми для того, чтобы души людские о них не замарались?! Сказано ведь: поэт в России – больше, чем поэт. Писатель – тем более!.. Эх, не надо было отдавать тебя в этот пансионат. Как чувствовал – не хотел... кто ж знал, что так получится?..

Но, несмотря на все эти разговоры и уговоры, сын по-прежнему упорно гнул свою линию. И наконец, доведённый до точки кипения, он крайне эмоционально высказал вслух то, о чём действительно думал всё это время:
– Ты знаешь, дорогой мой папаша, мне абсолютно безразлично – как говорится, фиолетово, а может быть и по барабану – что и как в этой истории было на самом деле. А написал я именно так, а не иначе, только потому, что за подобную трактовку событий сегодня платят хорошие деньги.
– Что… что ты сказал? А ну повтори! – взвился оскорблённый до глубины души «папаша».

Несчастный родитель вдруг с ужасом понял, почувствовал, осознал, что ненаглядный его сынуля вот так вот походя – за деньги продаёт и предаёт те высокие идеалы, которые сам он унаследовал от отца и деда, от всех своих близких и далёких предков. Но разгорячённый спиртным Виктор так и не понял, куда клонит его собеседник. А потому, лишившись своей привычной лживо-приторной защитной оболочки, он бездумно-прямо резал правду-матку:
– Знаешь, папа, вот если, допустим, сегодня ты захочешь опубликовать рассказ о подвиге генерала Карбышева, то его не напечатает никто. А если будешь настаивать, то от тебя отвернётся большая часть популярных и преуспевающих издательств, тебя осудят друзья и знакомые. Возможно, даже перестанут разговаривать, назовут отпетым сталинистом.
Я пытался идти по этому пути, но он закрыт – намертво заколочен досками! Нет его в нынешней реальности, понимаешь: нет! Патриотизм сегодня у журналистов не в моде. Кто установил такой порядок и для чего? Догадаться несложно, но лучше не надо. Умер – значит умер. Мёртвого не воскресишь, только себе сделаешь хуже!..
– Это кто же умер?
– Да СССР твой разлюбезный. А вместе с ним – и патриоты всех мастей. Кроме тебя, разумеется.
– Да, на Карбышеве много не заработаешь, – с виду спокойно, но едва сдерживая эмоции, заметил отец. – А вот на жизнеописании коллаборанта Власова можно было бы неплохо нагреть руки.
– Всё так, но, к сожалению, ниша эта давно занята, – не понимая сарказма родительских слов, ответил Виктор. – Слишком многие копали и продолжают копать в этом направлении. Вот я и решил начать с твоего генерала. И, как видишь, не прогадал. Всё вышло вполне себе удачно.

– Даже так? – едва сдерживаясь от возмущения, удивлённо посмотрел на сына защитник «совкового» периода. – И какая же это сила не даёт молодым узнать правду о нашем прошлом?
– Деньги, папа, деньги. Зелёные такие бумажки – доллары! Не знаю, как они сюда прилетают, но именно с их помощью кто-то незримый организовал такой вот «порядок», при котором всё патриотическое у нас в полном загоне.
– Да, я тоже замечал, но как-то не придавал этому значения, – после короткой паузы ответил удручённый откровениями Виктора отец. Наши школьники знают всё о предателе Власове, но даже не догадываются о существовании генерала Карбышева, о сотнях бойцов, повторивших подвиг Александра Матросова…
Однако даже ты – начинающий литератор – ощутил на себе злонамеренную руку тех, кто пытается переписать историю России. А это означает только одно: они действительно существуют и ведут незримую войну.
– Кто они? Оппозиция?
– Нет, друг ты мой ситный. Надо различать оппозицию и пятую колонну. Первая желает своей Родине процветания, а вторая стремится сдать её врагу из ненависти либо в своих сугубо корыстных целях. Вот и выходит, что всех вас – журналистов, режиссёров, писателей – кто-то злонамеренный пытается обмануть, после чего покупает – оптом и в розницу! И многих, похоже, этот незримый мошенник-мистификатор уже прибрал к своим загребущим рукам. Послушай, а не противно тебе вот это – продаваться?

10.
В другое время прагматичный и спокойный по натуре Виктор, услышав нечто подобное, легко и просто погасил бы разгоравшийся конфликт. Его даже учили этому в универе. Но именно сейчас алкоголь, жарким пламенем струившийся по воспалённым жилам молодого человека, потребовал от него совсем иного подхода. Интуитивно понимая правоту собеседника, младшему Филькину вдруг безумно захотелось унизить, высмеять, растоптать этого доисторического динозавра, явившегося сюда из презренного «совкового» прошлого. А потому, резко сменив тон, он пошёл в контратаку, которая тут же захлебнулась и привела его к полному конфузу и поражению:

– Ты, батя… говори, да не заговаривайся!
– Что, правда глаза колет? – усмехнулся отец. – А как насчёт совести? Не беспокоит? Подумай, сынок, пойми, во что ты вляпался?!
– Это я, значит, вляпался? А то, что вы – мои родители – меня ребёнком бросили на произвол судьбы, это как? Я сиротой вырос, и никто не показал мне на личном примере, что такое эта самая совесть и с чем её едят!
– Ну, молодец, бродяга! Значит, вину свою хочешь переложить на мои плечи?! Нет, дорогой мой, не выйдет! Ты сам во всём виноват! Видел, что конфетка в дерьме, но слопал её и даже не покривился. А теперь нечего удивляться, что вонь от тебя идёт, будто из унитаза. «Береги честь смолоду!». Слышал такое? Да, слышал! Только не понял, что человек кроме знаний должен иметь за душой если не царя, то хотя бы достоинство, порядочность, совесть и честь. А ещё – веру, принципы и убеждения!
– Всё, хватит! Достал! – не выдержал, наконец, Виктор. – Ты мне нафиг не нужен со своими нравоучениями! Без тебя в пансионате жил, без тебя и здесь не пропаду! Если что, мать поможет. И как она столько лет терпела такого зануду? Да ещё и алкоголика в придачу. Правильно сделала, что ушла от тебя!..

Редко кто боится открытой схватки с врагом – на саблях, шпагах, пистолетах, в словесной дуэли. Но если вдруг ударит тебя близкий человек – коварно, подло, в спину – то, поверьте, это очень больно и может запросто свалить с ног любого. Тем более не совсем трезвого родителя. В этом смысле Виктор достиг своей цели и вывел из себя надоедливого папашу, который тут же пошёл вразнос:
– Ну же, сынок, бей отца, не стесняйся! – захлебывался он в праведном гневе. – Но попрошу тебя запомнить: сегодня ты не только мне в душу плюнул, но ещё и Родину свою предал – дедов-прадедов наших. Ведь полегли они не для того, чтобы ты в смартфон свой поганый пальцами тыкал! Эх, вы-ы, молодёжь! Сталина на вас нет!

– Слушай! Ты!.. Уймись, а то…
– Что? Ну, что?
– А вот то! Какой ты мне отец? Из дома в пансионат вышвырнул, а доучить до конца… денежки у тебя кончились?! Ты бы лучше подумал, почему мне приходится зарабатывать на жизнь такими вот… опусами? Кто не смог семью обеспечить? Другой бы на твоём месте… тоже мне… нашёл врага народа, Родину вспомнил! А у меня теперь – где платят, там и Родина! И виноват в этом – ты! Заруби это на своём сморщенном сизом носу!
– Ну… – взревел доведённый до крайней степени бешенства возмущённый папаша, – значит, я виноват в том, что ты стал предателем?! Нет, голуба, не выйдет. Ты сам выбрал этот путь!

Трудно сказать, насколько протрезвел прожигающий остаток жизни благообразный не старый ещё мужчина, но случайно вырвавшиеся наружу условно правдивые слова сына были для него подобны пронизывающему насквозь ледяному душу. А Виктор, который едва ли не впервые высказал вслух все свои обиды, продолжал «радовать» униженного родителя новыми перлами:
– Ты мне никто, и звать тебя – никак! Что зенки вылупил? Толку от тебя! Денег – ноль целых, хрен десятых. Две у меня квартиры, две! И обе подарены матерью. А вот что останется после тебя? Ни-че-го! Голь ты перекатная? Защитник Родины нашёлся! Надо будет – любую крамолу в своём журнале напишу! Весь ваш «совок» в могиле перевернётся! И мне абсолютно до лампочки, кто у вас там убил этого самого генерала!

Несчастный родитель хотел поднять руку, но не смог. Хотел сделать шаг вперёд, но не получилось. Всё было, будто в страшном сне. Он вдруг вспомнил, как они с матерью привезли из роддома упакованный в пелёнки-распашонки маленький живой комочек. Знал ли он тогда, какое чудовище из него вырастет? А сегодня… нет больше ни жены, ни сына… впереди старость. Один, совсем один!
– Да будь ты проклят, – попытался прокричать своей надсаженной глоткой несчастный отец. Но слова эти застряли у него в горле и никак не хотели выходить на свет божий… Ведь он любил своего единственного сына, которого вырастил собственными руками. Нет, не до конца вырастил. Отдал на откуп иноземным воспитателям! Хотел, как лучше, а получилось… и теперь – ничего не изменить, не исправить. Раньше надо было думать, раньше. Сейчас – поздно!

Он поднял свой болезненно-мученический взгляд и упёрся им, будто в стену, – в раскрасневшееся холёное лицо Виктора, в его слегка нагловатые мутные глазки. И не сказал, но прохрипел, с трудом отодвигая в сторону застрявший в горле комок:
– Да пошёл бы ты, дорогой мой сыночек! Нет, теперь уже не мой. С сегодняшнего дня ты для меня умер. Но не смертью героя, как тот генерал, а гнусно и позорно – так, как ты описал его кончину в своём отвратительно-мерзком дешёвом пасквиле!..

Послесловие:
Любой автор в большинстве случаев желает своим героям добра, чтобы они, пройдя через описанные в произведении трудности, вынесли для себя что-то очень важное и нужное. Только жизнь – она ведь весьма своенравная дама, и течёт так, как ей самой заблагорассудится. Зачастую независимо от наших желаний. Но всё равно очень хочется верить, что и отец, и сын извлекут из семейной ссоры уроки – каждый для себя. Что оба они окажутся выше своих амбиций и обид, найдут компромиссы в непростых семейных отношениях и в будущем останутся Людьми – со всеми вытекающими отсюда последствиями. А генерал… что же, он умер. А о мёртвом – либо хорошо, либо ничего!
Рассказы | Просмотров: 323 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 13/11/19 08:55 | Комментариев: 0



1.
Володя стоял перед письменным столом директрисы, широко расставив ноги и крепко держа за руку шестилетнего сына. За окном бесшабашно играл яркими солнечными лучами май 1989-го перестроечного года. Едва вырвавшись из мёрзлого грунта, первая ярко-зелёная травка жадно тянулась своими нежными тонкими стеблями вверх – к могучему небесному светилу, которое, проснувшись после зимней спячки, обрушило вдруг долгожданные потоки тепла и света на исстрадавшуюся от лютых морозов щедрую на урожай землю Среднего Поволжья.

Директор гимназии, внимательно изучив документы посетителей, наконец, ответила на их молчаливый вопрос неожиданно мягким успокаивающим голосом многоопытного педагога:
– Молодой человек, вы прекрасно знаете, что ваш сын должен учиться в другой школе, рядом с домом. ГорОНО распределяет первоклассников согласно прописке. Таков порядок, это удобно для горожан, и для вас в первую очередь.
– Я всё понимаю, но дело в том, что школа эта – она для детей с умственными отклонениями, – с едва заметным возмущением возразил Володя.

– Нет-нет, всё изменилось, – бросила на него быстрый взгляд директриса. – Теперь туда набирают первоклассников как обычно, а контингент нынешнего учебного заведения… впрочем, это вас не касается, разберёмся сами.
– Не хочу в «дебильную» школу! Надо мной ребята смеяться будут – вмешался в разговор парнишка, но отец цыкнул на него и продолжил:
– Дело в том, что в вашу гимназию начинают принимать шестилеток, а Павлу как раз шесть исполнилось. Кроме того… у вас учится моя старшая дочь, и мы с супругой хотим… было бы очень удобно, если бы Павлик учился в одной школе с сестрой. Вы не думайте, он способный мальчик, мы с ним занимались...

– Хо-тим… – протянула с усталой улыбкой директриса, и, неспешно переведя свой умиротворяющий взор на парнишку, спросила его с лёгкой иронией:
– Ну, скажи, вундеркинд, буквы-то ты хоть знаешь?
– Конечно, знает, и читать умеет, и считает до ста прилично, – вступился за сына папаша.
– До тысячи могу, – гордо ответил не по годам умный чудо-ребёнок, спокойно глядя на собеседницу своими выразительными небесного цвета глазами.
– Ну, что же, – задумалась на минуту директриса. И, видимо, окончательно решившись, сказала:
– Наша школа всегда была лучшей в городе, вы знаете. А теперь мы ещё и гимназия. Эксперимент с шестилетками нам провести разрешили, но исключительно на конкурсной основе и, заметьте, с последующим раздельным обучением детей, сдавших вступительные экзамены. Формируются два класса – для мальчиков и для девочек. Это большая наша победа. Вы только подумайте: ничего подобного в нашей стране не было очень давно, и лишь в царской России… Ну, вы согласны? – оборвала она сама себя на полуслове.

Конечно, Володя был согласен. Тем более что Павлуша, в отличие от старшей дочери Лидии, рос послушным и уравновешенным ребёнком. Кроме того, он сносно для своего возраста читал и обладал почти феноменальной памятью: легко мог запомнить полстраницы текста даже с новыми для него словами.
– Значит так, – ещё немного поразмыслив, сказала Владимиру директриса, – собеседование у нас будет через неделю. Требования вы можете посмотреть на стенде в коридоре. Списки претендентов мы уже сдали наверх, поэтому вам придётся написать заявление и отнести его начальнику горОНО. Я ему позвоню, постараюсь убедить, и если он согласится, то ваш сын сможет принять участие в конкурсе. А уж там будет видно: как решит комиссия. Он у вас, я смотрю, парнишка бойкий… в общем, удачи!

2.
– Что она делает?! – укоризненно и даже с некоторой толикой ужаса в голосе воскликнул главный городской начальник по надзору за образованием. – Какие эксперименты?! Она рушит систему! Уничтожает то, что мы собирали по крупицам, нарабатывали десятилетиями!
– А если она права? В стране застой. Об этом даже с высоких трибун вещают. Нужна свежая струя, новые подходы к образованию: попробовать одно, другое, третье, выбрать лучшее. На то она и Перестройка! – решился возразить Володя, стоя всё в той же беспардонно-самоуверенной позе знающего себе цену просителя и по-прежнему держа сына за руку. Однако на сей раз действо происходило в кабинете начальника горОНО.

– Вы не понимаете, – непроизвольно ввязался в спор уже немолодой спортивного телосложения чиновник. – Вот у шахтёров есть такая большая объёмистая книга – Правила техники безопасности. В ней каждый абзац, каждый параграф написан кровью. Слишком часто и регулярно опасная работа горняков забирает жизни людей… и всякий раз после очередной трагедии появлялся новый запрет, новый пунктик в этих самых Правилах. Чтобы ни одна шахта Союза больше никогда, ни при каких обстоятельствах не выдавала на-гора гробы по той конкретной причине, по которой несчастные семьи остались без кормильцев на этот раз.

Система образования тоже, случается, калечит молодые души, коверкает жизни людей. Правда, мы узнаём об этом спустя время, когда исправить уже ничего нельзя. А посему у педагогов, как и у шахтёров, существуют свои зачастую негласные «Правила безопасности», наработанные многими поколениями воспитателей. И нарушать этот священный катехизис, а тем более забывать о его существовании не рекомендуется никому. Ведь мы, учителя взвалили на свои плечи нелёгкий груз – заботу о воспитании тех, кто придёт после нас.

– А не слишком ли много вы на себя берёте? – не выдержал напора чересчур правильных мыслей Володя. – И вообще, кто вам дал право формировать личности наших детей? А может быть, мы не хотим, чтобы они вырастали одинаковыми, будто спички из общего коробка?! Ваша школьная система… шаг вправо, шаг влево – побег, расстрел?! Нетушки, прошли те времена, на дворе Перестройка. А это значит – надо искать новые пути во всём, и в воспитании детей тоже. Мы, родители за них в ответе. А ваше дело – вложить в их головы необходимый объём знаний, не более того.

– Что вы несёте, молодой человек? – взвился главный городской надзиратель за «правильным» советским образованием. – У нас вузы готовят педагогов. Понимаете: пе-да-го-гов, а не репетиторов. Ребёнок большую часть своего активного времени проводит в школе. И хотим мы этого или нет, но в любом случае воздействуем на его психику. Другими словами: формируем личность. Все наши учителя – в первую очередь воспитатели и наставники, и только потом преподаватели-предметники. Их этому учат в вузах, и именно за это они получают свою зарплату!
Главное для нас – вырастить достойного человека и советского гражданина: умного, честного, совестливого. Ну, а насколько большой объём знаний в его голову вложит школа? Это уж как получится. Доучиться можно и потом. А вот изменить мировоззрение совершеннолетнего оболтуса, морального урода или алкоголика… сделать его человеком с большой буквы – это, извините меня, утопия!

– Любовью надо воспитывать, любовью. И в семье! – воскликнул Владимир, пытаясь найти глазами Павлушу, который, воспользовавшись моментом, забрался с ногами на небольшой диванчик в углу и с интересом рассматривал картинки в какой-то книжке, абсолютно не реагируя на происходящее.
Но хозяин кабинета тут же парировал и этот выпад:
– Собственно, принимая абитуриентов в педагогический вуз, мы отдаём предпочтение тем, кто любит детей: активистам, комсомольским вожакам, бывшим пионервожатым и так далее. Ну, а если выпускник не желает работать в школе… что же, насильно мил не будешь. От равнодушных мы стараемся избавляться.
И ещё по поводу воспитания в семье… много ли у родителей остаётся на это времени? Правда, есть бабки с дедками. Конечно, они родные, опытные, любящие, но не обладают педагогическими знаниями. Вырастить умного образованного человека – это, извините, целая наука. Не каждому дано.
Ну, где там ваше заявление? Я подпишу, конечно, но вы подумайте на досуге, почитайте литературу, чтобы потом не было мучительно больно. Образование – это формирование образа человека – гражданина своей страны. Вы только вдумайтесь в это определение! У вас ведь двое детей…

К вступительным экзаменам шестилетнего Павла готовили долго и основательно, а прошли они на удивление быстро. Весёлая ласковая тётенька поговорила с малышами, каждому дала прочесть небольшой текст, а потом всем вместе на короткое время показала картинку с домиком и предложила нарисовать, кто что запомнил. Вернувшись домой, юный абитуриент во всех подробностях воспроизвёл это чудо тестовой мысли. Причём, даже завитки дыма из трубы он изобразил именно так, как было на исходнике, чем вызвал неописуемый восторг домашних.
Радуясь успеху сына, Владимир тут же прочёл слегка модернизированные стихи Михалкова:
Я вижу дом, где Ленин рос,
И тот похвальный лист,
Что из гимназии принес
Павлуша-гимназист…

И действительно, гимназия в маленьком волжском городке – это было большое чудо. Нечто абсолютно невозможное в советские времена. Чуть позже появились два лицея – имени Пушкина и имени Достоевского, школа с музеем космонавтики, национальная школа… неистощимы оказались на выдумку советские «пе-да-го-ги», как их назвал теперь уже бывший начальник горОНО. Дело в том, что его сместили спустя несколько месяцев после памятного разговора с Владимиром. А на его место из области прислали нового руководителя – молодого приверженца «экспериментального» образования. Советский «застой» неспешно сдавал свои позиции блиставшей новшествами Перестройке!
И учителя, и родители – все стремились к обновлению, всем надоело скучное однообразие застывшей в своём развитии классической советской школы. Люди с энтузиазмом ломали старое, не имея абсолютно никакого представления о том, что появится на месте отлаженной системы, которую они теперь бездумно превращали в руины? Ведь, как известно, свято место пусто не бывает…

3.
Володя был ужасно рад тем новшествам, которые случились в жизни страны с приходом Горбачёва. Как надоели всем и каждому длинные речи престарелого Брежнева на партийных съездах, которые он зачитывал с трудом, едва ворочая больной челюстью. Очевидно, что писали их ему помощники, ведь без бумажки партийный вождь и пары слов связать не мог.
Горбачёв – другое дело. Этот сравнительно молодой человек легко и свободно говорил часами, ниспровергая с пьедесталов многое из того, что мешало людям жить и не давало двигаться вперёд огромной стране, опутанной сетями коммунистической идеологии и косной неповоротливой бюрократией.

Новый генсек открыл отдушину, через которую вдруг хлынул свежий воздух живого общения народа с властью. Появились необычные нововведения, от которых буквально захватывало дух. К примеру, выборы первых руководителей предприятий. Ничего подобного не было со времён Первой мировой войны, когда в разгар боевых действий временный правитель Керенский разрешил солдатам выбирать командиров. Правда, спустя короткое время армия стала небоеспособной, но не в этом суть, а в торжестве демократических принципов! К тому же, в годы Перестройки о провокации Керенского никто ничего не знал. И только сегодня – пусть даже задним умом – мы сподобились понять, наконец, что нет ничего нового под Луной. Кругом – сплошное дежавю!
Владимир со товарищи несколько дней подряд до поздней ночи митинговал в городском ДК, обсуждая кандидатов на ставшую вдруг выборной должность директора. Естественно, руководителем предприятия стал тот, кто пообещал больше других. Все были в полном восторге, но год спустя, когда рабочая неделя на заводе сократилась до трёх дней, а зарплата стала величиной весьма условной, люди поняли, что ошиблись. Как говорится, об-шиб-лись, с кем не бывает?! Зато граждане обновлённой страны ощутили на себе обжигающий ветер перемен и до приторности сладкий воздух так называемой «свободы»…

Во всём плохом всегда есть что-то хорошее. Вот и теперь, когда у Володи появилось море свободного времени, он решил заняться детьми. Собственно, дочь Лидия и до этого требовала к себе много внимания. Она была на шесть лет старше Павлуши и училась, скажем так, не очень прилежно. Поэтому отец никогда не терял контакта с её классным руководителем – женщиной умной и опытным педагогом.
С самого начала Владимир состоял в родительском комитете и принимал активное участие во многих школьных мероприятиях. Приходилось красить окна, белить потолки, ремонтировать шкафы и парты. А однажды через завком профсоюза родного предприятия неугомонному родителю удалось, как тогда говорили, выбить автобус и организовать поездку в оперный театр для школьников. Конечно, ребята были довольны, а «классная дама» – тем более.

Кроме того, Лидия училась в музыкальной школе. Играла на фортепиано, что считалось в те годы весьма престижным. Скрипка, виолончель, домра – обучение на этих инструментах было в советское время бесплатным. Но с тех, кто решил освоить фо-но или баян, государство взимало определённую мзду. Старенькое пианино, приобретённое по объявлению в газете, стоило приличных денег. Володя изготовил специальный ключ, с помощью которого довольно точно настраивал сей капризный инструмент.
Словом, родители многое делали для обучения дочери. Но девчонка оказалась с ленцой, а посему приходилось постоянно следить за тем, чтобы домашние задания в обеих школах были ею выполнены качественно и в срок. Совсем другое дело – Павлуша! Владимир не мог нарадоваться, наблюдая, как легко и, можно сказать, с удовольствием он овладевал знаниями в нулевом классе гимназии. Учителя его хвалили, и как-то сама собой отпала необходимость следить за его учёбой.

Однако Володя даже в ущерб занятиям с дочерью вспомнил свои школьные увлечения, достал пылившуюся на полке книгу «Занимательная физика» Перельмана и вызвался вести физический кружок в классе ребят-шестилеток. Вы бы видели, мои дорогие читатели, как горели глаза мальчишек, когда ни с того ни с сего, а просто от тепла поднесённых ладоней вдруг начинал вращаться установленный на обычной швейной игле бумажный конус! А опыты с электричеством! Это было что-то! Настоящая магия, которую Владимир тут же развенчивал своими простыми и доходчивыми объяснениями элементарных физических явлений.
В полном восторге от того, что делал Володя, были не только дети, но и их родители. Спустя месяц на эти занятия стали приводить девочек из параллельного класса, а сам магистр физических наук настолько увлёкся, что стал подумывать о том, чтобы бросить свой никчемный полуразвалившийся завод и устроиться школьным учителем на постоянной основе. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает…

4.
Безденежье вынудило Володю забрать из музыкальной школы старшую дочь и отдать её в Дом Пионеров, где руководителем бесплатного кружка была молодая неопытная преподавательница фортепиано. Трудно сказать почему, но после смены наставника пропало у девчонки всякое желание учиться. Она ходила на занятия, что-то делала с большой неохотой, но как потом выяснилось, попросту тянула время, не смея перечить воле родителей.
И когда, наконец, Владимир догадался об этом, ему вдруг стало больно и досадно оттого, что все его старания оказались напрасными. Действительно, как можно заставить ребёнка любить музыку? Что-то он сделал не так, что-то упустил, но что? И тут вдруг незадачливый родитель осознал, прочувствовал на себе, понял, почему лучшие учителя города, коих собрала в стенах гимназии директриса, не хотят тратить время и силы на детей со способностями ниже среднего, а также на тех, для кого учёба – тяжкий никчемный груз. Причём, от родителей здесь зависит очень многое. Их участие в воспитании должно быть обязательным так же, как и ежедневный упорный труд педагогов. Иначе – всё пойдёт прахом, любые усилия будут тщетны!

Быстро летело время. Володя отказался от мысли стать школьным учителем. Как мог он воспитывать чужих детей, если даже со своими «короедами» не всё получалось гладко? Чтобы свести концы с концами, взяли они с супругой участок земли за городом. Следуя примеру многих и многих, копались на грядках, пытаясь пережить лихолетье. И действительно, выращенные собственными руками овощи и фрукты помогли им прокормиться, дотянуть до лучших времён. Дети учились в школе, всё стало потихоньку налаживаться, но жизнь – это такая своенравная дама, которая время от времени преподносит нам новые и новые сногсшибательные сюрпризы…

5.
После «успешного» окончания музыкального кружка в Доме детского творчества (Так в постперестроечные годы стал именоваться бывший Дом пионеров) Лидия получила соответствующий документ и больше ни разу не подошла к инструменту, который сиротливо стоял в углу, превратившись в некое подобие мебели – нечто среднее между столом и шкафом. Володя тоже старался не вспоминать о своей неудачной попытке дать дочери музыкальное образование. Он просто оставил её в покое в надежде на то, что хотя бы в обычной школе у неё всё получится.
Но бездействие оказалось очередной ошибкой неопытного папаши-воспитателя. Уж если ребёнок лентяй, если с самого начала родители не сумели направить его на путь истинный, то это, как говорится, надолго. Тем более – подросток переходного возраста. Тем более – ученица довольно-таки ответственного восьмого класса!

Однажды, придя с работы, Владимир услышал, как мать распекает Лидию за лень, плохие оценки и жалобы учителей.
– Никто не хочет учиться, – тоном обиженной базарной торговки возражала девчонка возбуждённой родительнице. – Спроси у любого, у нас все так говорят. Ну, зачем мне нужна эта физика или математика? Думаешь, пригодятся в жизни какие-нибудь там уравнения? Ты, вон, по осени картошку из земли извлекаешь, а не корни квадратные! Ученье – свет? Ошибаешься, свет – это электричество. Причём, мне абсолютно по барабану, в какую сторону в лампочке ток течёт. Другие у меня интересы!..
– Какие же это, позволь узнать? – вмешался в разговор отец. – С подружками в подворотне лясы точить? Или мамкиной косметикой рожу мазать? По киношкам привыкла ходить? Нет, дорогая, так не пойдёт! Лодыря праздновать я тебе не позволю!
– Ты? Мне?! – окончательно вошла в раж непокорная дочь. – А вот не буду учиться – и всё! Что вы со мной сделаете? Музыке, вон, уже научили!

От удивления и возмущения у Володи даже голос пропал. Раньше ничего подобного от Лидии он не слышал. Намеренно сделав паузу, немного успокоившись, мужчина попытался объяснить распоясавшейся девчонке, что на кону стоит её будущее, что всех неучей после школы ждёт тяжёлый физический труд, что надо стараться, а не лодыря праздновать… и вроде бы они с матерью сумели убедить строптивицу. А может быть, она просто сделала вид, что согласилась с их разумными доводами? Трудно сказать, но с этого момента Владимир резко усилил контроль над Лидией, стал регулярно проверять её дневник и выполнение домашних заданий.
Часто они засиживались допоздна, пытаясь наверстать упущенное. Благо, в советских учебниках материал был изложен чётко, однозначно и в высшей степени логично. Придя с работы и поужинав, отец открывал, допустим, математику, и начинались мучения нерадивой ученицы. Сначала они выясняли, что мешает ей решить задачку? Затем возвращались по учебнику на шаг назад. Если эту тему она тоже не знала, смотрели предыдущую. И так до тех пор, пока не находили точку опоры, после чего шаг за шагом продвигались вперёд. А уж потом, опираясь на полученные знания, Лидия вполне себе самостоятельно справлялась с решением задачи.

Путь непростой, но верный. И так во всём – от ботаники до физики и математики. Попытки уклониться от такой учёбы пресекались жесточайшим образом – вплоть до отцовского брючного ремня, который висел на вешалке и одним своим видом стимулировал непокорную дочь к познанию элементарных истин. Тех самых, что должен, просто обязан знать каждый образованный человек.
– Ты на неё только не дави, – говорила Володе супруга, когда они оставались наедине.
– По-другому не получится! – отвечал он слегка раздражённо. – Павлуша, вон, у нас всё делает с удовольствием, а эта…
– Не надо равнять. У Павла память хорошая, а Лиде учёба даётся с трудом.
– Вот и пускай зубрит, старается. Или ты хочешь, чтобы она всю жизнь простояла у заводского конвейера?
– Нет, конечно, – вздыхала мать.

– А если так, то помогай мне. Вместе мы научим, заставим её делать уроки, а заодно и прочие дела самостоятельно. Труд облагораживает человека…
– И делает его горбатым, – вспомнила старую шутку обеспокоенная таким поворотом дел женщина. Но, заметив недовольную мину на лице мужа, уже с серьёзным видом сказала:
– Да нет, всё верно. И Макаренко, и Сухомлинский, и даже Крупская… все советские педагоги считали, что детей надо трудом воспитывать.
– И заставлять, вплоть до физического наказания, если нет другого выхода. Макаренко иногда так и делал. Он ведь в колонии с беспризорниками работал. Там братва была – похлеще нашей Лидии!
– Ну, не знаю… жалко её. А с другой стороны, Горького, помнится, дед регулярно каждую субботу потчевал розгами. Просто так, для профилактики. И ничего, вырос писатель с мировым именем. Но это не значит, что…
– Тоже мне вспомнила. Это когда было, при царе Горохе?!

Спустя пару месяцев систематические вечерние занятия начали приносить свои плоды. Оценки у Лидии поползли вверх, а доверять ей родители стали больше. Теперь её домашние задания Володя смотрел выборочно – два-три раза в неделю, а разговоры о том, что никто не хочет учиться, прекратились сами собой. Пускай из-под палки, насильно, но родители всё же приучили непокорную упрямицу к самодисциплине. И теперь девчонка почти без понуканий тянула свою лямку. Даже несмотря на то, что казалась она ей непомерно тяжёлой. К тому же, Володя не спешил убирать ремень со своего законного места. Так, на всякий случай.

6.
И тут произошло нечто такое, о чём мало кто думал и догадывался. Школа-гимназия, в которой учились дети Владимира, всегда считалась элитной, и большая часть её выпускников, как правило, поступали в вузы. Для этого относительно недавно с некоторыми областными техническими институтами были заключены договора на сопровождение учащихся. Десятиклассники полгода посещали подготовительные курсы, сдавали школьные выпускные экзамены, после чего за редким исключением автоматически становились студентами вуза.
Зная об этом, заинтересованные родители горели желанием отдать своих дражайших наследников в лучшее учебное заведение маленького городка. А «предки» нынешних восьмиклассников (в том числе и Володя с супругой) были почти уверены, что с переводом Лидии в девятый класс никаких проблем не будет.

Однако на сей раз директриса вознамерилась всё переиначить. Она заявила, что слабым ученикам не место в гимназии, и из четырёх полувыпускных восьмых классов будут сформированы только три девятых: математический, гуманитарный и обычный – без всякого уклона. А лоботрясов, которые по результатам экзаменов и годовых оценок в табеле окажутся худшими, отправят в ту самую «дебильную» школу, куда Владимир несколько лет назад не захотел отдавать своего Павлушу. Правда, слабоумных детей там давно уже не было, но кто согласится на перевод своего дражайшего чада из лучшей школы города в самую что ни на есть захудалую? Кроме того, перспектива довериться жребию – маловразумительному конкурсу – мало кого устраивала. Ведь не было никаких гарантий, что всё пройдёт честно и объективно.

О неординарном и даже, можно сказать, жестоком решении директрисы и педсовета было объявлено за два месяца до «полувыпускных» экзаменов. Что тут началось! Родители рвали и метали. Разговоры «шибко вумных» вундеркиндов о том, что никто не хочет учиться, прекратились, будто по мановению волшебной палочки. Напротив, отцы, используя по мере сил и возможностей «ременной» ресурс, буквально вбивали в головы своих недорослей здравую мысль о том, что вместо авторучки и калькулятора им по окончании школы придётся взять в руки кирку и лопату, а может быть даже кувалду или бензопилу.
Кое-кто пытался воспользоваться связями и так называемым «телефонным правом», которое в советские времена было распространено повсеместно. На директрису и нового начальника горОНО давили немилосердно, но школьная реформа давно и однозначно была анонсирована из Москвы, а потому городские власти не решились плыть против течения. Время было такое. Ельцин федеральных министров менял, как перчатки, а уж «попутавшего берега» чиновника среднего ранга сковырнуть с должности – это было совсем не сложно.

Володя не имел знакомых во властных структурах. На Лидию, на её знания также особой надежды не возлагал. Она ведь совсем недавно начала заниматься «условно самостоятельно». Это, конечно, радовало, но с учётом первых двух четвертей годовые оценки у девчонки должны были быть ниже среднего. К тому же, директриса ещё не определилась до конца, какие именно экзамены будут сдавать претенденты на высокое звание гимназиста? Ну, математика там, литература или изложение – это подразумевалось само собой, к этому Лидия была готова. Но что ещё придётся навёрстывать в срочном порядке? Время шло, а ответа на этот животрепещущий вопрос не было.
Неопределённость мучила учеников и родителей. В советские времена ничего подобного не могло быть в принципе. Тогда всё было чётко и ясно, а тут – множество новых учебников, альтернативная история, некогда запрещённый Солженицын… в общем, беда да и только!

Наконец на семейном совете решили подавать документы в гуманитарный класс. Но… незадолго до экзаменов выяснилось, что конкурс здесь будет рекордно высокий. Кроме того, комиссия решила, что «гуманитариям» придётся сдавать историю, к чему мало кто готовился. Да и учебника толкового по этому ставшему вдруг неоднозначным предмету попросту не оказалось в наличии. Радовало, что новейшую историю в восьмом классе не проходили, а достоверные знания по средневековью реформаторы от образования пока ещё не успели «обогатить» своими креативными баснями и измышлениями.
К тому же, во время занятий с дочерью Владимир делал упор на точные науки, но теперь Лидия заявила, что история – не математика, и за оставшийся месяц она вполне сумеет самостоятельно подготовиться к экзамену. А потому на семейном совете было решено оставить всё как есть и сдавать то, что судьба пошлёт. (О боге в те кризисные переломные годы ещё мало кто задумывался).

7.
Сказано – сделано! Основные экзамены Лида сдала довольно-таки прилично – на четыре и пять. Причём, готовилась она к ним почти самостоятельно. Остался последний – та самая история, из-за которой было сломано столько копий. За два дня до часа икс Володя заметил, что дочь занимается чем-то посторонним. Он задал ей вопрос по теме грядущего экзамена, затем второй, третий. Она не смогла ответить. Нет, кое-что недобросовестная ученица, конечно, знала, но этого было явно недостаточно.
Раздосадованный тем, что опять не сумел уследить за дочерью, Владимир тут же потребовал у неё учебник, перечень вопросов для подготовки и попытался организовать мозговой штурм, так хорошо знакомый студентам, которые без проблем могли за одну ночь подготовиться к любому экзамену – хоть по китайскому языку. Однако Лидия воспротивилась подобному «насилию над личностью» и, не сдавая оборонительных позиций, заявила, что она, так сказать, учила.

– Учила, да не выучила, – в сердцах воскликнул отец. – Ну, положим, готовилась. Ну, и что с того? Перед экзаменом знания необходимо разложить в голове по полочкам, как книги в библиотеке. Ты уж поверь бывшему студенту!
– Студенту?! Тоже мне вспомнил! Сто лет назад это было. Сегодня зубрить не обязательно. И вообще, скоро всё изменится. Будет у нас европейская система образования. Выбрал на экзамене из пяти вариантов ответа один правильный – ставь галочку. Без объяснений с учителем, без долгих разговоров – и пятёрка в кармане! А ты… достал ты меня со своей математикой! Нужна она мне, как корове седло! Физика, история, литература... понадобится что-то в жизни – открою книжку и прочитаю.
– Та-ак! – начал «заводиться» Володя. – А может быть тебе и буквы не обязательно знать? Главные выучила, а остальные… азбука под рукой – открыла и прочла?!

Однако понимая, что препираться с дочерью бесполезно, что педагогика не терпит эмоций, Владимир сбавил обороты и вполне себе спокойно попытался объяснить Лидии, как именно надо готовиться к экзаменам. Вместе они составили план работы таким образом, чтобы за полтора дня хотя бы немного проштудировать те вопросы, которые будут в билетах.
Хочешь – не хочешь, но своенравная девчонка подчинилась спокойному и уверенному напору отца. Однако на следующий день к вечеру она, видимо, устала и принялась бузить по-прежнему. Заявила, например, что согласна идти в «дебильную» школу, лишь бы не мучиться с этими экзаменами. Родители пытались её урезонить, но тщетно. Безапелляционная уверенность в собственной правоте в сочетании с интеллектом на уровне знаменитой Эллочки-людоедки – эта гремучая смесь, забродившая в душе Лидии, породила бурный поток эмоциональных речей, жалобных стонов и яростных обвинений.
– Да замолчи ты, в конце концов! – не выдержал доведённый до белого каления отец. – Не ори, я с тобой спокойно разговариваю. Сейчас соседи прибегут, слышимость-то у нас сама знаешь, какая!
Но слова эти только подлили масла в огонь, ещё сильнее раззадорив взбалмошную девчонку. В неё будто бес вселился:

– Ну и ладно, ну и пускай приходят! Милицию ещё надо вызвать. Тогда вы меня, наконец, оставите в покое! – причитала сквозь слёзы Лидия, сопровождая слова свои громогласным рёвом, и даже, войдя в раж, принялась топать ногами на растерявшихся родителей.
Откуда что взялось? Ничего подобного с ней раньше не было. Никогда она так не кричала и не «поднимала ногу» на своих «предков». Володе вдруг показалось, что дочь решила сымитировать припадок, чтобы досадить ему. Но он с негодованием отбросил эту крамольную мысль. И без того всё это действо представлялось ему до ужаса гадким, отвратительным и вызывающим. Они стояли с женой, будто оплёванные, не зная, что предпринять? И тогда Владимир, нарушая все писаные и неписаные каноны педагогики, взял в руки ремень и отхлестал вздорную девчонку по тому самому месту, через которое в дореволюционной России почившие в бозе педагоги и родители предпочитали вкладывать разумные мысли в головы своих вздорных недорослей – наших дедов и прадедов.

Странно, но истерика тут же прекратилась. Стоны, вопли и проклятия непокорной дочери исчезли, испарились, будто страшный сон. И даже слёзы высохли на её побагровевших от пережитого щеках. Впервые в жизни испытав шок от побоев, Лидия сидела в углу дивана, опустив голову, и только скулила чуть слышно, будто побитая собачонка. Володе стало не по себе. Он вышел из комнаты, чтобы успокоиться, потом вернулся, сел за стол, где были разложены тетради и учебники, позвал Лиду, и они как ни в чём не бывало продолжили свои занятия.
Мать – немая свидетельница родительского насилия – смахнув слезу, отправилась на кухню и занялась там своими бесконечными хлопотами. Будто и не было несколько минут назад ничего, достойного внимания, но… именно в течение этого сравнительно короткого промежутка времени в душе вздорной девчонки случился какой-то надлом, кризис, инверсия… не знаю даже, как всё это назвать. А посему с этого момента и до конца своих дней она больше ни разу не сказала вслух… да что там, даже не подумала о том, что учёба – это зло, а учиться не обязательно, что можно прожить и так, не насилуя свои относительно слабые мозги…

На следующий день Лидия вернулась домой после экзамена.
– Ну как? – спросил отец, не отрываясь от свежей своей газеты.
– Да не очень, – ответила расстроенная девчонка. – Тройка, наверное, будет. На один вопрос не смогла ответить.
– Что за вопрос? – бросил на неё быстрый взгляд Володя.
– О средневековых рыцарях. Помнишь, мы вчера с тобой…
– Ладно, ладно, – улыбнулся Володя, стараясь не замечать набежавшую слезу на глазах дочери. – Кто старое помянёт… в общем, не переодевайся, сейчас в школу пойдём.

Отец остался в коридоре, а Лидия зашла в учительскую и вызвала к нему свою «классную даму», после чего направилась к подружкам, которые, будто галчата, весёлой стайкой щебетали в палисаднике за окном. Было заметно, что наставница класса взволнована и крайне озабочена событиями, происходящими прямо здесь и сейчас. Владимир, обуреваемый такими же противоречивыми чувствами, ждал её у широкого подоконника в коридоре школы-гимназии, с которой он с некоторых пор почти сроднился. Собственно, так же, как и эта сорокалетняя женщина, отдающая все силы и знания, большую часть своей щедрой души очередному ведомому ею восьмому классу. Детям, которые вскоре покинут её, но до конца своих дней сохранят тот душевный запал, то тепло и поддержку, что так щедро дарила им главная в их жизни наставница и педагог.

Володя поздоровался и, путаясь в словах, изложил свои опасения по поводу Лидии:
– …Не знала о древних рыцарях… ну, зачем они ей сейчас нужны? На кону её будущее. У девчонки и так в голове сумбур, а если ещё окажется в этом «дебильном» классе… на вывод… будто во времена Гоголя… сколько лет я работал в родительском комитете, никогда ничего у вас не просил, но сегодня… помогите! Решается судьба дочери. Вы должны меня понять…
– Хорошо-хорошо, – успокоила его классная руководительница. – Тройка у неё по истории… постараюсь, если смогу. Вы много сделали для школы, всегда поддерживали меня, а я добро помню!..

8.
По результатам переводных экзаменов Лидию зачислили в девятый класс – обычный, без всяких уклонов. И дальше у неё всё пошло, как по маслу. Училась, все последующие экзамены сдавала самостоятельно – и в школе, и в институте, куда относительно легко поступила после окончания гимназии.
Почему она вдруг взялась за ум? Отчего произошла с ней такая метаморфоза? Что её заставило изменить отношение к учёбе? Может быть, новые учителя сумели заинтересовать сбившуюся с пути девчонку? Или появились иные подруги в старших классах? Кто знает? Но одно могу сказать точно: отцовский ремень сыграл в этом деле немаловажную, если не решающую роль.

Правда, об этом – о физическом наказании подростков – не принято говорить. Особенно сейчас, когда вошла в моду ювенальная юстиция, а «просвещённые» родители боятся слово сказать поперёк своему чаду, опасаются, чтобы оно, не дай бог, не перетрудилось в школе или во время приготовления домашних заданий. Нет, не об этом надо думать. Ой, не об этом! А о том, чтобы ребёнок научился преодолевать трудности, чтобы был честным, добрым, трудолюбивым. И главное: воспитатели любым способом должны приохотить его к учёбе.

Сегодня прогресс шагает по планете, как говорится, семимильными шагами. А потому любые знания очень быстро теряют свою актуальность, устаревают. Приходится учиться и переучиваться всю жизнь, чтобы к старости не скатиться до уровня разнорабочего. Поэтому главное, что должны дать ребёнку воспитатели – это умение самостоятельно осваивать новые знания, расширять свой кругозор. Советская школа – как начальная, так и высшая – умела это делать. Дети прямо на уроках без репетиторов и дополнительных занятий накапливали необходимый объём знаний, получали практические навыки. А сейчас?!

Недавно учительница литературы в моём присутствии дала установку своим подопечным: «Много читать не обязательно. Разве только если захочется!» Не знаю, может быть это такая методика преподавания, но вряд ли у двенадцатилетнего балбеса вдруг появится желание разбираться в хитросплетениях мыслей и чувств писателей серебряного века или штудировать лирику Пушкина.
Человек ленив по своей натуре. И чтобы заставить его трудиться, необходимо дать ему какой-то побудительный мотив, поставить перед ним определённую цель, стимул для самосовершенствования. Вот это и есть главная задача педагога – учителя с большой буквы. Только к огромному моему сожалению подавляющее большинство тех, кто сегодня работает в школе, предпочитают элементарно натаскивать своих подопечных на угадывание тестов и сдачу ЕГЭ. Не воспитатели они, но репетиторы от образования!

Менять! Очень многое надо менять в нашей школе. Иначе случится ужасное. Мы рискуем наводнить страну одноклеточными Шариковыми и жизнерадостными Эллочками Людоедками, не способными к абстрактному мышлению и не умеющими связать двух слов! То есть дикарями, которые не видят ничего дальше приобретённого для них родителями навороченного смартфона!
Причём, это не гипербола, не преувеличение. Нечто подобное произошло с нашим южным соседом после того, как местные школы перестали давать учащимся достаточный объём знаний. Более того, этих «Митрофанушек» всеми силами оберегали от чрезмерных умственных перегрузок. Думать, искать и запоминать что-то новое их тоже никто не собирался учить. В общем, в школу они ходили в основном для того, чтобы потусоваться. Трудно сказать, случайно была совершена эта диверсия или намеренно, но когда процент бесчувственных манкуртов в стране превысил критическую отметку, случилась большая беда… Не дай бог ничего подобного ни одному государству мира!!!

Что ещё? Ах да, вспомнилась весьма кстати поговорка: «Если бог хочет наказать человека, он лишает его разума!»
Так вот, дорогие мои читатели! Если мы с вами не хотим, чтобы детей наших постигла сия божья кара, мы должны, просто обязаны всеми возможными способами:
1. Вложить в их юные души стандартный набор вечных истин, дабы выросли они людьми чистыми и нравственными.
2. Научить их учиться и совершенствовать свои знания – до конца жизни, до гробовой доски!
Причём, сделать это необходимо в обязательном порядке всеми возможными способами, включая наказание и принуждение, если по-хорошему не получится. Да простят меня те, кто предпочитает, чтобы с ними разговаривали полунамёками. Считаю, что менторство в ограниченных дозах очень даже полезно для наших детей.

9.
А «троечный» класс был сформирован. Но родители обошли все возможные и невозможные инстанции и добились-таки, чтобы их любимые чада остались в стенах родной гимназии. При этом пример Чичикова и «мёртвых душ» на вывод был не последним аргументом в споре с городским начальством. Троечников оставили, но решение это оказалось не самым лучшим. Подумайте, как чувствовали себя старшеклассники, собранные в отдельный «дебильный» класс! Да, да, именно так его за глаза и называли. Ведь класс троечников стал резервацией для лентяев и умственно отсталых детей.
А как хорошо всё начиналось: гимназия, новые технологии, раздельное обучение, полный восторг, уря, уря! Только результат оказался плачевным. Даже не верится, что нечто подобное могли сотворить люди с высшим педагогическим образованием. Воистину, благими намерениями выстлана дорога в ад!
Володя видел однажды на стенде годовые оценки детей из этого богом проклятого класса: тройка на тройке, редко где четвёрку поставят строгие «педагоги».

Так вот и начиналась внешне не очень заметная, но крайне губительная для России школьная реформа девяностых. Советские учителя сами, своими руками рушили то, что было наработано за десятилетия! Разрешалось и допускалось всё или почти всё. Ставились головокружительные эксперименты над детьми, над их будущим. Одни тесты ЕГЭ чего стоят – эта немногословная «весёлая» игра в угадайки! Появилось множество разнонаправленных альтернативных учебников. И никто не думал о том, что рядовому ученику не нужно и по большому счёту даже вредно всё это пёстрое разнообразие.

Задача учителя состоит в том, чтобы вложить в головы школьников основу, фундамент элементарных знаний – бесхитростный и простой, как конструкция из железобетонных блоков. А уж что потом вырастет на этом фундаменте… нет, педагогов это, конечно, должно волновать, но смысл их работы заключается в том, чтобы основа заложенных ими знаний была крепка. И чтобы впоследствии не рухнуло здание, которое на ней построят!!!

Прошло время, и сегодня мы вплотную приблизились к тому, чтобы на школьных уроках обучать наших детей приёмам современного секса, доводить до них подробности однополой «любви». Многие поколения русских и советских педагогов, узнав об этом, перевернулись бы в своих полусгнивших гробах, прокляли бы всё на свете и нас грешных в том числе.
Но… следуя за идеологами «дикого» Запада, мы подошли к краю бездонной смрадной пропасти, заглянули в её холодную бездну и с ужасом отшатнулись назад! Не так легко оказалось растлить души русских людей – потомков тех, кто в жестоких боях с предками нынешних растлителей отстоял свободу и независимость нашей великой Родины.
Умом Россию не понять. Это правда! Ведь у нас, в отличие от западных обывателей, есть совесть и есть идеалы – те, которые можно прочувствовать сердцем. Однако они недоступны холодному разуму прожжённого торгаша. А если так, то нечего заезжим гуру соваться к нам со своей сверхсовременной болонской системой образования, с ЕГЭ, с ювенальной юстицией и прочими лукавыми новшествами. Правильно говорят, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят!
Рассказы | Просмотров: 446 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 14/04/19 10:34 | Комментариев: 2



1.
Когда мы наконец добрались до места, солнце стояло ещё высоко. Студенческий строительный отряд (аббревиатура ССО) образца 1973-го года выгрузился из автобусов и, провожаемые квартирьерами, ребята бодро направились к большому бревенчатому дому – занимать места в спальном корпусе. Затем несколько человек, переодевшись, стали в круг на зелёной лужайке, и новенький волейбольный мяч взлетел в синее безоблачное небо.
Молодость, свобода от надоевшей за зиму зубрёжки, чудная погода – всё это пьянило и кружило нам головы. Я посмотрел на часы и ахнул. Было одиннадцать вечера или чуть более того, а солнце и не думало прятаться за горизонт. Вспомнились рассказы о романтике ленинградских белых ночей, и только теперь я осознал, окончательно понял, что мы за какие-то сутки переместились с берегов тёплого Азовского моря сюда – поближе к полярному кругу в страну чистейших голубых озёр – в легендарную Карелию. Это походило на сказку, тем более для меня – бедного студента, едва сводившего концы с концами.

Посёлок, где наш отряд должен был строить детский дом, назывался очень поэтично – Ладва. Небольшая речка, пара шатких деревянных мостов через неё, невиданные двухэтажные бревенчатые дома, пахнущий хвоей сосновый лес… всё это было для нас – южных жителей – почти экзотикой. А потому мы бродяжили до глубокой ночи, наблюдая величественный закат воспетого в песнях и стихах могучего светила, пока от него не осталась лишь узенькая полоска у самого горизонта. На юге такой красоты никогда не увидишь...

Утренний подъём был не из лёгких. Погрузившись в бортовую машину со скамейками поперёк кузова, мы прибыли к месту своих грядущих трудовых свершений. Командир отряда – такой же студент, как и прочие – показал нам фронт работ, а комиссар «благословил» доблестных бойцов ССО на самоотверженный труд во благо Родины. Так начался третий трудовой семестр, к которому каждый из нас долго и тщательно готовился.

Все ребята имели на руках удостоверения по технике безопасности. Многие ветераны-стройотрядовцы владели несколькими рабочими специальностями, а новичкам предстояло их получить либо подтвердить. От выходных мы отказались. Правда, в воскресенье трудились лишь до обеда. Кроме того, было ещё два праздника – День строителя и День ВМФ, когда кроме всего прочего отменялся даже строжайший сухой закон.
Тяжёлый график, зато по окончании трудового семестра нам обещали заплатить более тысячи рублей каждому. Естественно, в зависимости от трудового вклада. (Для сравнения: уборщица в те годы зарабатывала шестьдесят). С учётом тридцатирублёвой стипендии, многие умудрялись растянуть эти деньги на всю зиму. Стимул был великолепный, и мы старались изо всех сил.

2.
В первое же воскресенье в поселковом клубе состоялся концерт самодеятельности, а затем были танцы – так тогда это называлось. Ребят в посёлке почему-то оказалось совсем немного, а девушки поразили нас своей красотой, невиданной белизной кожи и какой-то особой – плавной и женственной манерой общения. Одну из местных граций я заметил сразу, а затем – не без робости – пригласил её на танец. Красавица бросила на меня неторопливый слегка удивлённый взгляд, протянула руку, и мы закружились в вихре вальса, звуки которого неслись из видавшего виды старенького катушечного магнитофона.

Запах стандартных дешёвых духов, прядь волос, едва касавшаяся моей воспалённой щеки. А ещё… эти огромные светлые глаза и какие-то слегка выпуклые рельефные губы на бледно-розовом, что называется, кровь с молоком лице. Всё это буквально сводило меня с ума.
Танюше – так звали мою прекрасную фею – я был симпатичен, и к концу первого, возможно ещё довоенного вальса мы познакомились и болтали вполне себе непринуждённо. Затем под музыку Битлз вместе со всеми танцевали модный в те далёкие времена шейк. Но тут какой-то парень из местных вдруг нарушил нашу идиллию, предъявив свои весьма эфемерные права на Татьяну. Небольшая разборка с участием друзей недовольного Отелло закончилась полной нашей победой. С тех пор девушки сами решали, с кем им танцевать и кто будет провожать их домой.

Ах, эти северные белые ночи! Кто их не видел, тот не поймёт меня никогда. Мы бродили вдвоём по спящему посёлку, держась за руки словно дети. Потом сидели на берегу речушки с поэтическим названием Ивенка. Говорили обо всём на свете, но стыдливо умалчивали о главном. И только глаза наши горели неугасимым огнём древнего как мир, но вечно молодого чувства. А в сумерках невообразимо прекрасного времени суток тлел у горизонта то ли закат, то ли рассвет, наполняя наши души любовью и неизъяснимой радостью бытия.

3.
Белые ночи… оторвать голову от подушки в шесть утра было практически невозможно, и комиссару пришлось провести на эту тему отдельное комсомольское собрание. Он терпеливо разъяснял нам, что ночные бдения снижают производительность труда, ведут к невыполнению производственных норм и срыву планов, намеченных Партией и Правительством. Но куда там! Кое-кто, действительно, угомонился, но отдельные несознательные личности вроде меня несмотря ни на что продолжали лить воду на мельницу мирового империализма! А посему весь день нам приходилось работать в каком-то полусне, и только ближе к вечеру у когорты неисправимых лунатиков появлялось желание трудиться и жить. Но… к этому часу рабочий день заканчивался, мы возвращались домой, и после ужина непреодолимая сила, будто магнитом, снова и снова влекла нас – очарованных адептов весьма-таки странной религии – в сказочный омут восхитительных белых ночей.

Я спал по дороге на работу, зажатый с двух сторон в кузове бортовой машины, проваливался в бессознательность во время перекуров, меня не могли добудиться по окончании обеденного перерыва. А однажды отрядные шутники прибили гвоздями рукава моей рабочей куртки и штанины брюк к доскам, на которых я мирно похрапывал после еды. Дружным хохотом сопровождались мои неуклюжие попытки выполнить громогласную команду бригадира: «Подъём!» Смеялись все, и я в том числе, но только после того как проснулся и понял, что со мною случилось.

Конечно, работа у нас была монотонная и утомительная. Может быть, поэтому нам показалась сказкой экскурсионная поездка в город Петрозаводск и путешествие на катере по Онежскому озеру (какое всё-таки красивое имя – Онега) к знаменитому острову Кижи с деревянными церквями, домами и ветряными мельницами, свезёнными сюда со всей Карелии. Татьяну я взял с собой, и от этого был счастлив вдвойне. Особенно запомнилось нам живописнейшее место, где снимался фильм "А зори здесь тихие". Мы стояли вдвоём чуть в сторонке от прочих экскурсантов, любуясь неописуемой красотой этого древнего края, разрезанного вдоль и поперёк голубыми озёрами, в которых, будто в зеркале, отражалось бездонное синее небо. А чёрная гряда, по которой шли, топтали сапогами эту сказочно прекрасную землю фашистские захватчики, лишь оттеняла наши яркие переживания и впечатления.

4.
Быстро промелькнуло короткое северное лето, а мы с Таней так и не успели объясниться. Следуя наказу матери, девушка не позволяла себе ничего лишнего. Я не настаивал, ощущая радость и блаженство от одного только присутствия моей красавицы, а уж сидеть или идти рядом с нею, обнимать её за плечи – это было верхом чувственного наслаждения для нас обоих. Несколько робких поцелуев расценивались нами, как преступление, и мы просто не могли решиться на что-то большее.

Её мать – строгая работящая женщина – воспитывала дочь без мужа. Она не препятствовала нашим романтическим свиданиям. А в последнюю неделю августа, когда пошли дожди и наступили тёмные прохладные вечера, мы почти безвылазно сидели в их стареньком бревенчатом доме, болтая о чём угодно, только не о грядущем расставании, которое приближалась пугающе быстро.
Первым заговорил я. Это было нелегко – перевести на язык слов бушевавшие в груди чувства, объясниться в любви и сделать предложение. Казалось, что ты очертя голову бросаешься в водоворот. Перехватывало дыхание, в горле стоял комок. Наконец, много раз обдуманные и почти заученные наизусть слова были сказаны, скреплены длинным и чувственным поцелуем, но… до расставания оставалось так мало времени!..

В эти последние несколько дней мы, уединившись, позволяли себе многое, однако когда доходило до главного, Татьяна говорила мне, как бы оправдываясь:
– Милый, единственный мой, мы не должны этого делать до свадьбы. Соберутся родные, друзья, чтобы нас поздравить, будут кричать «горько», а мы… у меня будет такое чувство, будто мы их всех обманули! Кроме того, мама сказала…
– Ой, мама, – отвечал я, чуть сдерживаясь от нахлынувшего вожделения, – что нам мама, мы ведь будем мужем и женой!
– Нет, нет, нет, я не могу. Ты бросишь меня, ты уедешь и забудешь всё. Ты перестанешь меня уважать!..

Что мне было делать? Поэтому в течение оставшихся до отъезда нескольких дней я, понимая её правоту, решил больше не повторять своих попыток.
Однако не все наши стройотрядовские донжуаны вели себя так скромно. Один парень постарше – после армии – нашёл себе разведёнку, и его откровенные эротические рассказы с подробным описанием постельных сцен собирали достаточное количество внимательных слушателей. Правда, большая часть неисправимых ловеласов молчали, как рыба об лёд! И вовсе не потому, что с местными красавицами их связывали исключительно «пионерские» отношения. Просто были мы так воспитаны. Считалось позором и предательством по отношению к подруге распространяться на подобные темы. Помнится, Владимир Набоков в предисловии к своей «Лолите» назвал нашу Родину целомудренной. Как же он всё-таки был прав тогда!

Стройотрядовское движение зародилось в годы освоения нетронутых казахстанских степей. С тех пор все ССО стали называться целинными, а среди ветеранов-стройотрядовцев сложилось множество обрядов и традиций. Следуя одной из них, в конце последнего рабочего дня мы без сожаления выбросили все старые и ненужные вещи, неистово рвали друг на друге рабочую одежду, веселились и радовались окончанию очередного летнего трудового сезона. Напоследок всем причастным вручили дипломы, памятные подарки, а шутники – опять же согласно традиции – подкладывали в чемоданы друзей что-нибудь тяжёлое вроде кирпича: как говорится, на долгую память!

Нелегко нам было расстаться с Татьяной, но мы договорились, что будем писать друг другу, а на следующий год, если получится, я снова приеду в Карелию со стройотрядом. Но, забегая вперёд, скажу, что, не выдержав разлуки, наплевав на все условности, она сама прилетела ко мне зимой на крыльях нашей большой и светлой любви.

5.
С отличием окончив третий трудовой семестр, стройотрядовцы приступили к своему основному занятию: всё с тем же стахановским энтузиазмом стали вгрызаться в неподатливый и твердокаменный «гранит науки».
«От сессии до сессии живут студенты весело, а сессия – всего два раза в год», – слова этой шуточной песни можно с уверенностью отнести ко всем студентам прошлого, настоящего и будущего. Однако учиться в нашем техническом вузе по сравнению с другими было очень даже непросто. Действовала так называемая система максимальной активизации работы студентов (МАРС), согласно которой троечники и нарушители дисциплины автоматически лишались стипендии и общежития. И надо сказать, что это оказалось мощным стимулом к хорошей учёбе.

Практические и лабораторные работы, курсовые проекты, семинары – всё это надо было сдать в срок только для того, чтобы тебя допустили к сессии – к пяти финальным экзаменам. Поэтому вторая половина семестра для большинства из нас превращалась из планомерного процесса обучения в настоящую битву титанов, где преподаватели стояли насмерть, преграждая путь так называемым нерадивым студентам к заветной цели – диплому инженера. Достаточно сказать, что из тридцати человек, зачисленных в группу, до пятого курса благополучно доходили лишь пятеро или шестеро. Удручающая статистика!
Правда, кому-то удавалось взять академический отпуск, многие становились учащимися вечернего или заочного отделений. Но основная масса неорганизованных или ленивых студентов попросту была лишена возможности на халяву получить высшее образование. Чтобы стать руководителями производства, молодой человек или девушка должны были как следует потрудиться. Поэтому в течение всего семестра мы буквально не вылезали из институтской библиотеки.

Расскажу, как наша группа сдавала математику одному слегка хромому, подслеповатому и даже глуховатому преподавателю. На своём экзамене он ставил столы для тех, кто готовился к ответу, таким образом, что списать было практически невозможно. Время от времени, налегая на правую ногу, математик заходил нам в тыл, выискивая шпаргалки и иные средства нечестной сдачи экзамена. Писать разрешалось исключительно на листках с его личной подписью, чистые экземпляры которых ценились на вес золота. Слуховым аппаратом экзаменатор не пользовался, но было известно, что высокие звуки он слышит хуже. Поэтому пытались подсказывать, зачитывать ответы писклявым либо шепелявым голосом. Но чересчур смешливые студенты выдавали подсказчика с головой, и от этого способа пришлось отказаться.

Пытались диктовать по радио. В отличие от фильма «Операция ы», связь была односторонней, приёмник прятался на теле, а наушник выводился через рукав. Однако попытка эта, как и многие другие, завершилась провалом: похоже, донесли вездесущие сексоты. Были такие, из песни слов не выкинешь.
Часто шпаргалки писали прямо на лекциях, разбивая материал по темам. Однако в случае с математикой это помочь не могло в принципе. Чтобы сдать, надо было ориентироваться во всём курсе элементарной и высшей математики, выучить наизусть конспект за текущий семестр и научиться решать задачи. Печально, но слишком многие мои товарищи не сумели преодолеть этот установленный государством барьер или фильтр, как угодно. А потому были отчислены за неуспеваемость. Усидчивости не хватило или способностей? Кто знает?

6.
Татьяна приехала ко мне после зимней сессии. (Она училась в педагогическом институте). Трудно описать наши чувства, когда после долгой разлуки мы, наконец, обняли друг друга. Я познакомил девушку со своими родными, и она им понравилась. Да и не могло быть иначе с моей доброй очаровательной Танюшей. Счастьем светились наши глаза, и в эти незабываемые дни и ночи произошло то, что рано или поздно должно было случиться между нами…

Незаметно промелькнула весенняя сессия – она всегда почему-то была легче зимней – и вот я опять в составе ССО прибыл в теперь уже родную и близкую моему сердцу Карелию. На этот раз мы работали неподалёку от Ладвы. С Татьяной встречались едва ли не каждый день, были по-прежнему безмерно счастливы и бродили, любуясь тихой красотой белых ночей, бесподобной природой русского Севера – всем тем, что навечно связало воедино наши любящие светлые души...

Только… как и год назад, выспаться мне удавалось крайне редко. Ребята подсмеивались надо мной, называли женихом, сонной тетерей, но я не обижался. И вот однажды всё тот же прошлогодний донжуан, без стеснения болтавший о своих похождениях и сменивший за это время не одну пассию, сказал мне с чувством неоспоримого превосходства:
– Послушай, дорогой, что ты делаешь? Зачем суёшь голову в эту петлю? Вокруг столько красивых женщин, а ты… Ну, родит она тебе наследника, ну, второго, ну, третьего, и будешь ты потом всю жизнь вкалывать, чтобы поставить на ноги своё писклявое потомство. Жениться надо ближе к сорока, когда сил поубавится, когда денег заработаешь, когда начнёшь уставать от жизни…
Слушал я его, слушал, и вдруг крепко задумался над лукавыми словами этого, как потом выяснилось, никчёмного человека. И так они меня смутили, что целую неделю я отсыпался по ночам и не ездил к Татьяне.

7.
Но вот однажды приснился мне сон, который многие мои друзья впоследствии называли вещим. Будто стою я в пустой комнате: ослепительно яркая лампа под потолком и одна только дверь, которая вдруг медленно со страшным скрипом начинает открываться. В чёрном проёме – обросший седой мужик, похожий на вурдалака. Он смотрит на меня горящими глазами, не отрываясь, и медленно так приближается: вот-вот вцепится в глотку!

Ужас переполняет всё моё существо, однако отступать некуда. Остаётся одно – драться, погибнуть, но не отдать свою бессмертную живую душу на поругание аспиду! А он уже совсем рядом: дышит смрадом своего гнилого нутра и пытается повалить меня на пол. Не знаю, откуда взялось в моём теле столько энергии, но спустя малое время чувствую, что натиск вурдалака слабеет, что с трудом, но тесню я его к выходу. А враг рода человеческого хрипит, извергая проклятия, истекает ядом ненависти, обиды, и вдруг с силой толкает меня в грудь, дабы вырваться из моих цепких объятий. Осклабившись, он смеётся зловеще и дико. Будто из преисподней доносится до меня его пугающий злобный хохот. Но вот замолчал, и вдруг громогласно, будто заклинание произносит кровожадный Вурдалак магическую фразу, которую я не забуду до конца своих дней: «Ты умрёшь в среду!»

Мой истошный вопль разбудил пол отряда. Трое едва могли удержать меня на койке. Я брыкался, будто стреноженный мустанг и даже, говорят, кусался…
На следующий день была именно среда, и ужасный сон до позднего вечера бередил мою неспокойную душу. Посланник ада, будто живой стоял у меня перед глазами, а последняя его фраза, многократно повторяясь на все лады, звучала в моём воспалённом сознании. Работал я тогда стропальщиком при автокране. Конечно, берёгся, как мог, от несчастного случая, но в конце рабочего дня мой напарник-крановщик – бывший зек – как обычно, стал поднимать стропы вверх, да, похоже, задумался о чём-то своём. И тут случилась у нас небольшая авария. Трос дошёл до упора, и стропы с тяжеловесными металлическими крючьями, сорвавшись, вдруг с грохотом полетели вниз.

Услышав шум, я сделал два шага назад и как-то безотчётно бросил взгляд сначала вверх, а затем себе под ноги. То, что я увидел, вкупе с тем, о чём я думал, поразило меня так, что во рту у меня пересохло, а кончики пальцев на руках задрожали какой-то мелкой противной дрожью. Там, где я стоял минуту назад, в земле зияла отчётливая глубокая вмятина от чугунного крюка. Сорвавшиеся стропы валялись рядом, напоминая о том, что жизнь человеческая не бесконечна и в любой момент может оборваться – мгновенно и без предупреждений. Хотя, в моём случае предупреждение как раз было!

Тут я подумал о Татьяне, о том, как она могла бы отреагировать на мою смерть, и что-то в душе моей перевернулось. Нет, не зря в трудную минуту пришёл ко мне на помощь мой ангел-хранитель, не просто так я сделал решающие два шага назад. Понял я тогда нечто такое, до чего не додумаешься в текучке обыденной повседневности. Жить надо здесь и сейчас, не откладывая важные дела на потом. Нельзя предавать любимых, бросать их на произвол судьбы. Иначе – совесть замучает. С ними надо идти рядом по жизни – нога в ногу, что бы ни случилось!

Через несколько часов, обнимая свою единственную ненаглядную красавицу, я искренне клялся ей в любви и верности до конца своих дней. И, поверьте, никогда не пожалел об этом. А песня «Долго будет Карелия сниться…» стала гимном нашей молодой семьи и неповторимым хитом задорной комсомольской свадьбы…
Рассказы | Просмотров: 399 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 28/12/18 12:19 | Комментариев: 0



Однажды солнечной весною
Трудолюбивая Пчела,
Весьма довольная собою,
Пыльцу и мёд домой несла.

Но, ножки прижимая к брюху,
К несчастью, а быть может, нет,
Она вдруг повстречала Муху,
Снискавшую авторитет.

О, цокотуху все ценили –
За прозорливость и за ум.
Навозные жуки любили
Её зеленобрюхий глум:

Как много им она брюзжала,
Что жизнь, мол, сводится к дерьму.
И «аромат» его вплетала
В своих суждений бахрому.

Червяк, взращённый на помёте,
Красавицу боготворил:
Узрел негодницу в полёте
И тут же нежно полюбил.

Он никому бы не позволил
Над ней смеяться, ей вредить.
Лелеял он её и холил,
И был готов превозносить…

Так вот, с жужжаньем пролетая
Навстречу золотой Пчеле,
Спросила Муха разбитная:
«Вы где живёте? Не в дупле?»

И дружбу тут же предложила.
Пчела присела отдохнуть.
Ей цокотуха изложила
Своих воззрений соль и суть.

Расписывала горделиво
Навозной кучи «аромат»,
Где из опарыша счастливо
Родилась много дней назад.

Но не понять Пчеле-трудяге
Лентяйки пламенных идей,
Как не понять простой дворняге
Идей бродячих медведей.

И медоносица сказала,
Что ей претит бездумный трёп.
Мол, трутней видела немало,
Болтавших ерунду взахлёб.

«Лентяям мы не потакаем.
Пусть участь их и тяжела,
К зиме из улья «провожаем»», –
В сердцах добавила Пчела.

«Как можно?» – Зажужжала Муха, –
«Отцов семейства? На мороз?!
Сама-то ты, смотрю, толстуха», –
Пошла негодница вразнос.

Пчела же скромно промолчала.
Не стала тратить лишних слов.
Зачем всё начинать сначала?
Дразнить не стоит болтунов!

Тот, кто бездельником родился,
Пока тепло – гуляет всласть.
А тот, кто сызмальства трудился –
Переживёт зимы напасть!

Не верьте временным стратегам,
Чьё словоблудье знаем мы.
Их заметёт холодным снегом
С приходом… матушки зимы.
Басни | Просмотров: 496 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 15/12/18 18:00 | Комментариев: 2



Наше время – сплошной кошмар.
Ложь и истина – всё смешалось.
Суррогатов хмельной угар –
Вот что детям от нас досталось!

Память где-то ещё хранит
Подвиг тех, кто сейчас неблизко,
И блистает огнём гранит
На могилах и обелисках!

Но умрёт без воды река,
А без солнца не будет сада.
И летит душа мотылька
На огонь, что чадит из ада.

Целомудрие и любовь –
Это то, что мы потеряли.
Нет, не надо, не пустословь!
Я и так сегодня в печали.

Я сегодня в хмельной тоске.
Мне детей нерождённых жалко.
Загуляла, ушла в пике –
Учинила аборт… хабалка!

Ну, а если бы родила?
Воспитать не хватило б воли.
В садик, в школу бы отдала.
Ну, а что в этой самой школе?

Там учить добру не хотят.
Натаскать на ЕГЭ – их дело.
Оглупляют наших ребят,
Мол, умом земля оскудела!

Нам бы сделать, как было встарь,
Без ненужных фантасмагорий:
Чтоб на всех был один букварь
И один учебник истории!

Чтоб учитель учил всегда
Вечным истинам, пусть банальным.
Чтобы сгинула ерунда
С обучением сексуальным!

Выпускают в подлунный мир
Сонм адептов безбожной веры.
Похоть, дьявол у них кумир
И нажива сверх всякой меры!

Что добро есть, а что есть зло?
Где хорошее? Где плохое?
Всё смешалось толпе назло –
Гениальное и пустое!

Только мы ещё живы пока,
И должны это всё исправить –
Из огня спасти мотылька
И на истинный путь… наставить!
Гражданская поэзия | Просмотров: 438 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 07/12/18 23:16 | Комментариев: 2

1.
К концу декабря мороз в Москве слегка ослаб. Временами срывался мелкий снежок, и новогодняя ночь обещала быть весьма благоприятной для встречи послевоенного 1954-го года. Однако рассчитывать на шумное застолье Виктору Светлову, студенту горного института не приходилось – его денежный лимит был исчерпан накануне. Не раздеваясь и не включая свет, молодой человек лёг на свою койку в студенческом общежитии и с грустью принялся наблюдать, как в свете фонаря за окном, обгоняя друг друга, неспешно планировали редкие, но довольно-таки крупные снежинки.

Семнадцать лет было Виктору, когда, будто снег на голову, свалилась на огромную нашу страну страшная беда – война, перемоловшая судьбы всех без исключения граждан СССР. Двадцать второе июня – этот день стал для людей незримым рубежом, каким-то водоразделом. Осталась в прошлом счастливая мирная жизнь, и был запущен отсчёт неимоверно трудных смертоносных дней и ночей великой битвы. На нас напали, и очень многое из того, что до этого казалось важным и обязательным, вдруг потеряло всякий смысл. При этом все понимали, чувствовали, буквально осязали тот безжалостный дикий ужас, который надвигался на страну с запада. Медленно, но неотвратимо невиданная военная машина нацистов поглощала человеческие жизни, леса и поля, города и сёла огромной страны, отчего проснулось в душах людских неистребимое желание выстоять, победить, уничтожить орды ненавистных завоевателей. Причём, было совсем неважно, какую цену придётся за это заплатить.

Юноши и девушки 1924-го года рождения. Как мало их осталось в победном сорок пятом! И Виктор, как никто другой, понимал, что жизнь каждого вернувшегося с войны солдата была обеспечена десятками невинно убиенных его товарищей – желторотых юнцов, которых не дождались их матери и невесты. Тех ребят, что передали выжившим победителям своё право любить, растить детей, быть свободными людьми... И это понимание личной ответственности перед погибшими определяло многие мысли и поступки фронтовика, наполняя его жизнь каким-то почти сакральным смыслом.

Наш герой вырос в разорённом войной Донбассе. А потому справедливо рассудил, что с дипломом горного инженера он больше сделает для восстановления и дальнейшего развития родного края. Да, именно такое было тогда воспитание. Ребята и девушки заботились не о себе, а о Родине, которую они же и защитили с оружием в руках. Тем более Светлов был молодым коммунистом, фронтовиком, прошедшим горнило великой битвы, имел ранения и боевые медали. Такие люди тогда ценились, им полагались льготы, в том числе и при поступлении в вузы.

Десятилетку Виктор окончил в сорок первом, но экзамены сдать не успел – помешала война. Демобилизовался только через семь лет, и за это время напрочь забыл все суффиксы и квадратные корни. Однако довольно быстро сумел подготовиться и сдал экзамены – сначала выпускные экстерном, а затем и вступительные в московский горный институт.
Для него это был подвиг – сродни тому, что совершил он там, на фронте, за что был награждён орденами и медалями. Особенно дорога была Светлову первая медаль «За отвагу». Он был представлен к ней, потому что не струсил, не убежал из окопа в разгар боя, а истекая кровью, продолжал стрелять из своего старенького противотанкового ружья по ползущим, будто ужасная чёрная смерть, танкам противника. Один точно подбил, а потом потерял сознание. В память врезалось лишь серое от пыли лицо медсестры или санитарки, которая, рискуя жизнью, вынесла его из-под огня.

Однако подвергать насилию свои мозги, закостеневшие за годы вынужденного простоя, оказалось не намного легче, чем воевать. Особенно тяжело давался фронтовику английский язык. В школе он изучал немецкий, однако говорить на языке поверженного противника не захотел. Да просто ненависть у парня зашкаливала после фронтовых передряг! Как член партии, он, конечно, не имел права на такие мысли. (Идеи равенства и братства всегда лежали в основе мировоззрения коммунистов.) Но сколько его хороших друзей обрели вечный покой между Сталинградом и Берлином! При этом вся страна лежала в руинах. Какой уж тут, к чертям, немецкий?!

2.
Лидия училась в педагогическом. С бравым фронтовиком-победителем она познакомилась, когда тот впервые приехал покорять Москву. В военной форме, в начищенных до блеска сапогах, позвякивая боевыми наградами, он, наконец, увидел своими глазами Красную площадь, Мавзолей, Спасскую башню и Куранты, размеренный бой которых ежедневно транслировался всеми репродукторами нашей огромной страны.

Случайная встреча у стен Кремля растянулась на годы романтических свиданий, прогулок, студенческих вечеров... Молодым людям нравилось открывать для себя тайны древней Москвы. Театры и музеи, узкие улочки и широкие проспекты – где только они не бродили вдвоём! И конечно, искра любви соединила эти открытые молодые души. Но не более того! Как и Виктор, Лидия приехала в столицу из провинции, была воспитана в строгости, и до свадьбы никаких вольностей своему потенциальному жениху не позволяла. Ровно в одиннадцать вечера двери её общежития закрывались для посторонних, и Виктор – хочешь, не хочешь – отправлялся домой на последнем трамвае.

А дружба их окончательно укрепилась на почве изучения английского языка. В конце первого семестра для Светлова этот предмет стал настоящим камнем преткновения. Как ни старалась Лида научить его правильному произношению, ничего не получалось у бравого вояки. Времени оставалось немного, и тогда девушка сделала ход конём:
– Ты представь, что у тебя полон рот еды, манной каши, например. Представил? А теперь попробуй что-нибудь сказать!

Виктор скорчил презрительную гримасу, но всё же сделал так, как посоветовала ему будущая учительница. На лице его отражалось то старание, то усталость, то полное отчаяние: могли ведь и отчислить за нерадивость. Удивительно, но у него действительно стало получаться нечто, отдалённо напоминавшее английскую речь с каким-то неестественно-чудовищным акцентом. Используя этот нестандартный приём, парень хоть и с трудом, но выучил на двух языках отрывок из популярной в те годы книги американской писательницы Этель Войнич «Овод», и сдал-таки проклятый зачёт.

3.
Весёлая в общежитии горного института подобралась компания – совсем молодые ребята соседствовали с ветеранами войны, которые прошли огни и воды. Шутки-прибаутки, анекдоты, смешные розыгрыши – всё это было в изобилии. Но и помогали друг другу, как могли. Стипендию будущим шахтёрам платили повышенную, но всё равно её едва хватало на пропитание. И те, кто не умел экономить, растягивая эти крохи, частенько переходили на хлеб и на воду, безнадёжно залезая в долги. Поэтому предложил Виктор организовать в общаге коммуну.

Многие студенты были членами партии, да и сам он вступил в ряды ВКП(б) на фронте, что несомненно вызывало у однокашников уважение и поднимало его авторитет в их глазах. Коммунизм, коммуна – эти слова тогда ещё не были пустым звуком. До войны многие комсомольцы пытались жить по-новому – этакими общинами, с помощью которых идейные вожди некогда собирались в корне изменить человеческое общество. Однако что-то пошло не так, и, исправляя ошибки, Сталин объявил, что в СССР не коммуна, а именно семья является основополагающей ячейкой общества.

Но молодость всегда искала непроторённые пути. И вот полушутя, полусерьёзно однокашники объединились в весёлую молодёжную организацию – этакую кассу взаимопомощи. Председателем, естественно, выбрали Виктора, как самого опытного в житейских делах. Он же собирал деньги на пропитание коммунаров – кто сколько даст, по совести. Закупали продукты, готовили. А чтобы не скучать, придумали юморной устав и ритуал приёма новых членов сообщества. Весело жили.

Все мы с радостью и умилением вспоминаем свою молодость, годы учёбы. Поэтому, сделав поправку на иную эпоху, легко можно представить, чем жила весёлая студенческая коммуна тогда, в послевоенные пятидесятые годы прошлого столетия. Это было поколение победителей, и они искренне верили, что впереди их ждёт светлое безоблачное будущее.

4.
Снег за окном общежития повалил хлопьями, а настроение у Виктора испортилось окончательно. Сколько лет он упорно «ходил» с Лидией, только с ней одной, ни на кого из девушек не обращая внимания! Но на большее, нежели на короткий ни к чему не обязывающий поцелуй, она так и не согласилась. Друзья рассказывали иногда в компании о своих победах на амурном фронте, а он лишь отмалчивался и уходил от прямого ответа. К тому же, не принято было в те годы откровенничать на подобные темы, и лишь наедине со своей верной подругой Виктор возмущался иногда – так, между прочим. Но на этот раз он поставил вопрос ребром и надолго рассорился с девушкой в самый канун Нового Года.

«Вот же идиот, – в который раз ругал себя Виктор, анализируя причину размолвки, – не мог подождать до первого января. Погуляли бы по-человечески, а потом, возможно, проблема и разрешилось бы сама собой! Тем более до конца учёбы осталось – всего ничего».

Преследуемый этими мыслями, Светлов рассеяно следил за хороводом снежинок, затем слегка прикрыл глаза, и лёгкий, но тревожный сон накрыл его своим волшебным покрывалом. Привиделось парню безоблачное довоенное детство. Будто мать с отцом ещё живы, а сам он – счастливый беззаботный малыш. И будто бы пришли к ним под Новый Год Дед Мороз со Снегурочкой. А внучка лесного волшебника всё смотрит, смотрит на Виктора и улыбается – светло так, только немного загадочно. И лицо у неё нежное, доброе, ласковое, а глаза – цвета небесной лазури. Хочет Виктор подойти к новогодней волшебнице, но почему-то не может ступить даже шага, и лишь любуется ею издалека. А ещё кажется ему, что где-то он уже видел и эти глаза, и светлые волосы, и гибкий стан под голубой шубкой. Но память молчит – не узнать, не догадаться, не вспомнить…

Пришло время дарить подарки, и достаёт Снегурочка из мешка Деда Мороза невиданное чудо – мнущийся пакет, полный прозрачной родниковой воды. А в нём – золотая рыбка. Дивная, манящая, будто подсвеченная изнутри волшебным фонарём игрушка. Переливается она всевозможными оттенками пурпурно-рубинового цвета, плавники и хвост едва шевелятся, и спокойная умиротворяющая мелодия звучит непонятно откуда.

– Ну, что смотришь? – говорит Виктору раскатистым басом лесной волшебник. – Загадывай три желания, пока я добрый!
Но только протянул паренёк руку к чуду чудному, как Дед Мороз почему-то вдруг страшно рассердился, застучал по полу своим волшебным посохом, стал ругать и парня, и внучку – на чём свет стоит:
– Не отдавай сему лоботрясу золотую рыбку! Недостоин он такого подарка, да и мал ещё! Смотри, как он к ней тянется, утащить собрался, от людей спрятать! А она у нас одна такая, на всех одна!

Но Снегурочка его не слушает, хочет сделать по-своему. Мол, какой же Новый Год будет у парня без подарка? И тогда, будто обиженный ребёнок, заскакал Дед, заплясал, запрыгал вокруг ёлки:
– Не отдавай, не отдавай, не отдавай!
Потом запыхтел, затопал, загремел ещё громче, закричал каким-то старческим не своим голосом и вдруг затих…

Проснулся Виктор от шума и суеты за дверью, в которую тарабанили, кажется, уже ногой. Не до конца ещё придя в себя, он встал, открыл задвижку. На пороге стоял его однополчанин Сергей, учившийся на другом факультете, а за его спиной толпилась целая компания – не только ребята, но и какие-то незнакомые Светлову девушки. Одна из них, голубоглазая черноволосая красавица невольно привлекла внимание парня. Где-то он её уже видел!

– Привет, Витюня! – обратился к другу боевой товарищ. – У вас в коммуне лишних денег не завалялось? Взаймы! А то Новый Год на носу, а у меня, ты знаешь, карман дырявый: сколько туда ни клади, а он всё равно пустой. Ребята, вон, тоже на мели. В общем, финансы наши поют романсы!

Светлов впустил гостей в комнату, и чтобы хоть немного прийти в себя, молча присел на койку. Ещё раз окинул взглядом эффектную незнакомку и ответил в том же духе:
– Здорово, Серёга! Рад бы тебе помочь, но обанкротилась наша коммуна. Вчера последний червонец разменял. Продукты до стипендии закупили, а дальше – как бог даст!
– Ну вот, спросонья и бога вспомнил. Ты же атеист. Лучше дай в зубы, чтоб дым пошёл!
– Это можно, – улыбнулся Виктор.

Он достал пачку «Беломора». Ребята сели, закурили. Девушки отошли к окну.
– А ты чего здесь киснешь один? Где твоя Лида? Ваши, я видел, на каток умотали. Небось, пируэты там на льду выписывают! – весело балагурил гость, мастерски пуская дым кольцами.
Но заметив, что товарищ не в духе, предложил:
– А пойдём-ка с нами, Светлов. Вон, Татьяна сегодня без кавалера, будешь за ней ухаживать!

Девушка, на которую обратил внимание Виктор, засмеялась:
– Мне такие ухажёры не нужны. Пусть сначала улыбку на свою кислую рожу примерит, а там посмотрим!
– Да ты просто не знаешь, от кого отказываешься! – повернулся к ней Сергей. – Это мой друг Виктор! Герой, орденоносец! Вот гимнастёрку наденет, сама увидишь. У него наград поболее моего будет! На фронте, случалось, из одного котелка хлебали, только я в госпиталь загремел, а он уж там без меня геройствовал…

Но наш бравый вояка не нуждался в представлении. Его зеленоватые с лёгкой грустинкой глаза смотрели на девушку с восхищением и даже с некоторой долей удивления. Где-то он её уже видел! На студенческих вечерах? А может быть во сне? Красавица прошлась по комнате, и ему вдруг показалось, что она плывёт, будто царевна-лебедь, не касаясь ступнями пола. И тогда, пытаясь стряхнуть наваждение, он резко замотал головой, тем самым спровоцировав понимающие улыбки у девушек.

– Ой, я, наверное, ещё не проснулся, – заметил слегка смущённый Виктор, и лицо его вдруг просияло.
– Ну вот, совсем другое дело, – расхохоталась Татьяна. – Такие улыбчивые кавалеры нам нужны!

5.
Новый Год – наш самый любимый, самый тёплый семейный праздник. И скорее небо упадёт на Землю, нежели московские студенты не сумеют достойно отметить это феерическое торжество. Так было, так есть и так будет во все времена, исключая допетровскую эпоху, когда, думаю, с ещё большим размахом в Москве встречали Рождество Христово. Вот и вышеописанная разудалая, но безнадёжно обнищавшая компания нашла своё место на этом светлом празднике жизни. Было и шампанское, и весёлые тосты, и минута молчания под бой курантов, когда каждый спешил задумать своё самое заветное желание, а все вместе эти ребята мечтали о будущем. О том самом – светлом коммунистическом, которое они страстно желали построить. Собственно, для того и учились.

Татьяна и Виктор были рядом. И каждая совместно прожитая минута этой волшебной ночи убеждала их в том, что они созданы друг для друга, что в их душах навечно поселилась любовь, о которой поэтами и философами было написано бесчисленное множество книг, стихов и трактатов.
– Татьяна, ты колдунья, – шепнул ей на ушко Виктор, когда они кружились в ритме вальса, виртуозно избегая столкновений с другими парами в переполненном фойе общежития.

– Конечно, я ведьма, – с улыбкой в тон ему ответила девушка, – странно, что ты только сейчас об этом догадался! Сегодня я опоила тебя колдовским зельем, и теперь ты станешь моим на веки вечные. Ну, до гробовой доски – это точно!
– Ой, ли? – рассмеялся парень. – Не так легко взять меня в плен. Ведь я из когорты победителей – не боюсь ни чёрта, ни дьявола, ни даже смерти лютой! Да и в поповские сказки, извини, тоже не верю.

– Ах, ах, ах, не надо хвастать! – улыбнулась Татьяна. – Не ты один на фронте геройствовал. Девушки там тоже служили. Медсёстрами, например. А в санитарном эшелоне такие ужасы, порой, случались… нет, лучше не надо о грустном! Теперь по поводу колдовства… хорошо, уговорил, пойдём со мной. Узнаешь, какая я колдунья!

Они поднялись по лестнице на один из верхних этажей общежития и нашли-таки тёмный закуток в бесконечном лабиринте полупустых коридоров. Убедившись, что поблизости никого нет, девушка не спеша подошла к Виктору, встала на цыпочки, взяла его голову в свои изящные нежные ладони и крепко-крепко поцеловала в горячие губы. Так, что у нашего героя бешено заколотилось сердце, а голова вдруг закружилась от сладкой истомы.

– Ну что, поверил теперь в колдовские чары? – спросила она негромким грудным голосом.
– Да!.. – только и сумел выдохнуть он.
– Хорошо, тогда колдуем дальше. Слушай меня внимательно! – ещё более загадочно ответила парню красавица. – У тебя на левой ноге чуть выше колена есть шрам от осколка…

И Татьяна, будто заправская цыганка, поведала Виктору, где, когда и при каких обстоятельствах он получил сие боевое ранение. Затем осторожно провела ладонью по тому месту под одеждой, где осталась у парня страшная памятка об ушедшей войне.
– Но откуда… кто тебе рассказал?.. Или?..
– Вот именно: или! – рассмеялась девушка. – Эх ты! Не узнал, забыл! А я ведь тебя когда-то под пулями почти километр на себе тащила! Радовалась тогда, что медицинский жгут на ногу вовремя наложила. А то вытекла бы из тебя твоя буйная кровушка – капля за каплей… Оно, конечно, мёртвому на войне спокойнее, но с кем бы я тогда сегодня Новый Год встречала?

– Боже мой! Снегурочка! – приглушённо воскликнул Виктор. – Как же я сразу тебя не узнал?!
– Немудрено. Виделись-то мы мельком. Ты чуть живой был, нога по земле волочилась. А я… я тебя не забыла. Такой красивый мальчик, молодой! Всё думала: «Выживет – не выживет?» Страшные тогда бои были, много наших полегло.
– Да ведь ты мне снилась недавно!
И Виктор рассказал о своём вещем сне, о золотой рыбке, о Снегурочке…
– Ну вот, а ты не верил, что я колдунья! – громко расхохоталась Татьяна. – Одно из двух: либо приносишь мне сейчас свои извинения, либо…

Страстный, но в то же время ласковый и нежный поцелуй не дал ей договорить. Растревожили душу парня колдовские чары, и он вдруг провалился в нирвану: понял, осознал, почувствовал, что останется другом и спутником Татьяны-Снегурочки на всю свою оставшуюся жизнь. Ведь нет на этой Земле ничего сильнее любви, освящённой великим фронтовым братством!

Они вышли на заснеженные улицы Москвы, держась за руки. И только тут Светлов вдруг вспомнил о Лидии. Но теперь он был даже рад тому, что между ними, по сути, так и не произошло ничего, кроме милой студенческой дружбы. Конечно, он дал себе слово объясниться со своей верной подругой и по возможности сохранить с ней добрые товарищеские отношения. Или познакомить её с кем-то из своих друзей? Он пока не решил, как именно поступит в этой непростой жизненной ситуации.
А Татьяна… трудно выразить словами, но Татьяна – это было совсем другое. И оба они не сомневались в том, что не расстанутся теперь никогда, будут идти по жизни рядом до самой гробовой доски.

Новогодняя ночь распростёрла свои объятия над огромной страной, поднимавшейся с колен, будто сказочный богатырь после великой кровавой битвы. А двое влюблённых, держась за руки, стояли на Красной Площади и наблюдали, как в небе над их головами расцветают чудесные огненные цветы главного московского салюта. Того, что освятил их большую чистую любовь, а заодно и этот Новогодний праздник, будто специально придуманный для нашего героя-победителя и для его прекрасной фронтовой подруги.
Рассказы | Просмотров: 576 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 24/12/17 22:18 | Комментариев: 0



1.
– Дядя Вася! Дядя Вася! Стойте, подождите! – через весь двор кричала Юлька пожилому мужчине из соседнего подъезда многоэтажки.
Пенсионер остановился, и стройная молоденькая женщина, махом преодолев разделявшее их расстояние, подлетела к нему и без обиняков приступила к делу:
– Дядя Вася, у вас двадцать рублей не найдётся? Очень надо!
– Ну, ты даёшь! – проворчал мужчина, но достал-таки кошелёк и медленно по-стариковски начал отсчитывать мелочь.

– Ой, а может, полтинник дадите? – заглядывая украдкой в святая святых обладателя кожаного вместилища денег, спросила Юлька.
– Работать надо, а не пить да дурака валять! – строго ответил ей Василий Иванович.
Но монетки уже перекочевали в карман просительницы, и она, вполне довольная собой, оставила старика в покое. Выпить ей, конечно, страсть как хотелось, но Юлька прекрасно понимала, что из этого упрямого скряги за один подход много не выманишь. Ну, ничего, курочка по зёрнышку клюёт! Тем более, день только начался, и найдётся ещё добрый человек. Рано или поздно, но найдётся – даст на опохмел души! А может просто угостит на халяву, ведь пить одному скучно и западло.

В свои тридцать с хвостиком Юлька много чего повидала. Замужем была, но недолго, двоих детей родила. Старшему четырнадцать исполнилось, и учился он в кадетской школе-интернате в соседнем городе, а шестилетняя Настя жила с нею здесь же, в панельной девятиэтажке. Лет пятнадцать назад родителям Юльки крупно повезло – попали они под программу сноса ветхого жилья и переехали сюда из старого полуразвалившегося барака. Здесь они поднимали детей, здесь состарились, а теперь вот пришлось им жить со своей непутёвой дочерью и внучкой, в которой оба души не чаяли.

Дед в своё время крепко закладывал за воротник – вместе с супругой на пару. Но голову не терял, и когда подкралась старость, сумел-таки «завязать» со спиртным. Да и бабку свою приструнил вовремя. Потому-то и задержались пожилые супруги на этом свете, в отличие от многих своих запойных сверстников. Внуков надо было воспитывать, для того и жили. Однако Юльку они, что ни говори, упустили. И теперь непутёвая дочь на любые нравоучения отвечала избитой, с детства заученной фразой:
– Спасибо вам, конечно, за совет, но это моя жизнь, и делать я буду то, что нравится мне, а не вам!

Возражать ей было бесполезно, и гулящая молодка продолжала кутить напропалую с такими же бесшабашными кавалерами из окрестных домов, не брезгуя ни бывшими зеками, ни женатиками. Несколько раз отец устраивал её на работу, но она, будто запойный мужик, трудилась лишь до первой получки, после которой, как правило, начинался длительный загул, запой и такие закидоны, что соседи только диву давались. Какая уж тут, к чёрту, работа?!

Однажды дяде Васе довелось наблюдать молодую соседку с одним из ухажёров в тихом сквере неподалёку от дома. Оба в стельку пьяные, стояли они у фонарного столба, изъясняясь более жестами, нежели с помощью внятной человеческой речи. Парень безуспешно пытался справить малую нужду, но лишь только он отрывал руки от фонаря, чтобы расстегнуть молнию в известном месте, как тут же его начинало мотать из стороны в сторону.

– Держи меня, – промычал он, наконец, своей верной подруге, сообразив, что без посторонней помощи ему не обойтись.
– Ничего себе, нашёл тоже рабыню Изауру! – ответила ему Юлька, но всё же помогла своему возлюбленному собутыльнику, поддержала его в трудную минуту, в упор не замечая свидетелей этой безобразной сцены, стоявших в отдалении.
Изумлённый пенсионер прошёл по аллее совсем рядом с ними, но занятые своим делом друзья-любовники не обратили на него абсолютно никакого внимания. Ведь алкогольный дурман отнимает у людей и стыд, и совесть, и даже разум, ввергая их в скотское состояние и заставляя вести себя соответствующим образом.

2.
В следующий раз Василий Иванович повстречал Юльку в соседнем супермаркете. Она привычно волочилась за каким-то недоопохмелённым молодым мужчиной. Розоватые белки глаз, небритые пунцовые щёки красноречиво говорили о том, ради чего сей праздный субъект явился сюда с утра в час икс, когда начиналась разрешённая торговля вином и водкой.
– Дядя Вася! Дядя Вася! – радостно бросилась к пенсионеру неугомонная Юлька.
Но тот лишь отвернулся в сторону, стараясь не обращать внимания на приставучую красавицу и её мутного кавалера. С ними и так всё было ясно.

– Дядя Вася! Дайте пятьдесят рублей. Насте на батончик не хватает. Чеснслово! Ребёнку надо, не мне!
– Ну, ладно, уговорила, – смягчился, наконец, старик, выдержав довольно длительную паузу. – Не зверь я, куплю девчонке конфетку, но на водку у меня больше не проси, не дам!
Конечно, не этого ожидала от соседа разбитная деваха. Ну, да ладно! Приняла она из рук старика купленный им презент, а стоявший поодаль кавалер проворчал с укоризной:
– Смотри, домой донеси гостинец, не потеряй по дороге!
– Юлька метнула на него красноречиво-презрительный взгляд и тут же пристроилась к «щедрому» соседу:
– Я с вами пойду!

Тот промолчал, и они вдвоём вышли на улицу, оставив страждущего мужичка в супермаркете дожидаться своего счастья. Ведь должен был кто-нибудь из его знакомых собутыльников прийти сюда за водкой к часу икс!
– Я к сыну хочу съездить в соседний город. Пятьсот рублей надо, а нету! – недвусмысленно назвала красавица относительно небольшую сумму.
– Вчера пенсию давали, – возразил ей сосед. – Твои деды получили, я видел. Не дают, что ли, для внука-то?
– А-а, – запнулась Юлька, – мать дала… вчера, только я купила другое, а теперь вот и не знаю, что делать? Сынок-то ждёт!

Дядя Вася молча топал рядом, не до конца ещё понимая, куда она клонит. Вошли в подъезд. Красавица жила двумя этажами выше, но почему-то вышла из лифта вслед за пенсионером.
– У вас дома никого нет? – улыбнувшись, спросила она почти шёпотом, вкрадчиво и выжидательно.
И только тут до Василия Ивановича, наконец, дошло, за какие услуги она хотела слупить с него пять сотен.
– Ах ты, стерва… – после короткой, но многозначительной паузы сказал он, наконец, с возмущением. – Вон что удумала! Я ведь тебе в деды гожусь! Ты ведь дитём за гостинцами к моей бабке бегала, а теперь… Забыла что-ли? И как только додумалась? И как язык твой поганый повернулся такое сказать?..
Но последних слов Юлька уже не слышала. Она легким аллюром промахнула два этажа, и дверь её квартиры захлопнулась несколько громче, нежели обычно.

3.
А спустя неделю бабы на лавочке у подъезда обсуждали сенсационную новость: шестилетнюю Настёну, Юлькину дочку забрали из семьи в детский дом – якобы за то, что у семейства образовался многомесячный долг по коммунальным платежам.
– А я вам говорю: мэр города взял это дело под личный контроль, – распиналась перед соседями бойкая молодая женщина. – Приказал из списка должников за коммуналку выбрать семьи с несовершеннолетними, потом по очереди всех родителей вызывали на комиссию, предупреждали, уговаривали, а кто не понял, не заплатил долги, у тех деток и отобрали. Такой вот новый порядок. А что, мы за них платить должны? Фиг вам! Пусть теперь думают!

– Да не имеют права! Беспредел это, беззаконие! – возмутилась пожилая дама интеллигентной внешности.
– Ювенальная юстиция называется, как на западе, – парировала шустрая соседка. – Там тоже вот так, чуть что – ребёнка увозят, а потом иди, доказывай, что ты не верблюд!
– Ну, дожили! Пришла к нам цивилизация! – вступила в разговор ещё одна досужая сплетница. – Я слышала, что в лихие девяностые бандиты продавали детдомовских детей за границу, якобы на усыновление, а там их разбирали на органы. Вот и сейчас тоже могут…

Женщины долго чесали бы ещё языки, но тут в дверях подъезда показалась Юлька. Как обычно, была она слегка навеселе, но будто бы не в своей тарелке. И похоже на то, что плакала:
– Увезли мою доченьку, – с ходу стала она жалобить соседок. – Тётка какая-то приезжала, двое полицейских. Дали ребёнку гостинцев, посадили в машину и... А мне сказали, чтобы я на работу устраивалась да с долгами рассчиталась. Без этого – никак. Ой, беда, беда! Не вернут мою сиротинушку. Родительских прав грозились лишить, тогда и старшенький уже не мой будет! Нет, не отдам!..

– А ты делай, что говорят. И главное – пить бросай! – строго заметила молчавшая до сих пор самая «правильная» из всей компании бабка. – Завяжи узлом свою запойную глотку, работай, и будет тебе счастье. А там, глядишь, и мужика хорошего найдёшь. Умного, не забулдыгу. В общем, думай, красавица!
Юлька по привычке стала рассказывать женщинам, что это её жизнь, что она сама себе хозяйка, но сбилась на полуслове и убежала со слезами на глазах, только бы не слышать набивших оскомину нравоучений. А спустя несколько минут из подъезда вышла её мать.
– Вона, умотала твоя непутёвая, – встретили пожилую женщину соседки, – за самогоном, видать, подалась. Откуда только деньге берёт? А ты, Петровна, с ней построже. Да и дед твой пущай своё веское слово скажет! Что молчит-то?

– Ой, не слушает она никого. Не знаю, что и делать? – вздохнула пенсионерка. – Если возьмут на работу, то деньги буду у неё отбирать до копейки! Пусть как хочет, но нам с дедом без внучки – не жизнь. Только не отдают её нам, опекунство на стариков нельзя оформить, потому как годы наши не те: помрём скоро, на ноги девчонку не успеем поставить.

4.
Прошло несколько месяцев, и Василий Иванович однажды случайно встретил Юльку во дворе:
– Ну, как там дела, как твоя Настёна? – спросил он спокойно, без тени былого возмущения.
– Ой, Дядя Вася! – вздохнула на удивление трезвая молодка. – В летнем лагере она, за город их увезли, весь интернат там. Здесь я хотя бы мельком её видела, а теперь…
– Обещают вернуть в семью? Да ты хоть работаешь или нет?
– Работаю, дворником устроилась. Третий месяц пошёл. Вот долги отдадим, бумаги собирать буду – справка с места работы нужна, от участкового характеристика, ну, и чтобы не меньше, чем полгода на одном месте стаж был. Ещё три месяца осталось.

– Вот и хорошо, вот и славно, – похвалил Юльку старик. – Жизнь, она любого заставит быть человеком. Если конечно внутри стержень заложен правильный. Я ведь тебя с малых лет помню. Был он у тебя когда-то этот стержень, только покривился немного. А вот выровнять его – никто не властен, только ты сама. Это твоя жизнь, правильно ты говоришь. И прожить её надо так, чтобы люди тебе улыбались при встрече, а не плевали вослед. Дети у тебя растут, Настя твоя – добрая девчонка, правильная. С кого ей пример брать, если не с матери? Ты уж постарайся, не сорвись. Мы все за тебя болеем.

Юлька хотела ответить, хотела улыбнуться, но только махнула рукой и отправилась по своим делам, скрывая от деда Василия не вовремя навернувшуюся непрошеную слезу. Зато первого сентября она вся светилась счастьем, когда вместе с Настёной – обе нарядные и весёлые – возвращались вдвоём из школы.
– В первый раз, в первый класс?! – приветливо улыбнулась первокласснице соседка на лавочке у подъезда.
– Молодцы, – поддакнула вторая.
– Вот вам и ювенальная юстиция, – слегка подлила масла в огонь третья.
– Ой, да не нужны нам эти западные штучки, – тут же откликнулась вечная её оппонентка. – Мы их всё равно благополучно переварим и переделаем на свой лад! На нашей почве ихние семена не приживаются!

Мне тоже очень хочется верить, что в Юлькином семействе всё окончательно наладится, всё будет хорошо. И никогда больше не вернётся в эту семью тот алкогольный кошмар, с которым они хоть и с большим трудом, но всё-таки сумели справиться. А случившееся пусть будет им хорошим уроком. И не только им.
Рассказы | Просмотров: 566 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 28/11/17 20:53 | Комментариев: 0



1.
Уже смеркалось, когда Саша возвращался с работы. Сегодня пришлось задержаться с разработчиками новой программы для заводской вычислительной машины. Американские персоналки в девяностых только-только начали внедряться в производство, а работали, в основном, на отечественных монстрах серии ЕС. Молодому человеку нравилось составлять, внедрять, отлаживать программы, с помощью которых ЭВМ за считанные минуты делала то, на что раньше уходили месяцы упорного труда больших коллективов.

– Эй, закурить не найдётся? – послышался окрик за спиной.
– Нет, я некурящий, – ответил Александр, полуобернувшись.
– Стой, не спеши, – вышли из темноты двое ребят уголовного вида. Один из них с наколками на обнажённых до локтя руках хозяйски оглядел Сашу и, ввернув пару матерных словечек, осведомился:
– Деньги есть?
– Я с работы иду. Вот яблочки есть, к родителям заходил, – ответил, внутренне напрягшись, но не подавая виду, молодой человек.
– А если найду? – ухмыльнулся грабитель, вынимая из кармана устрашающего вида нож.
– А ну, Бомба, проверь у него карманы!
Саша, видя такой оборот дела, молча повернулся и быстро пошёл дальше. Хотел побежать, но сдержался.
– Стой! – в две лужёные глотки заорали сзади. И первый, видя, что жертва не останавливается, в два прыжка догнал несчастного и предательски сзади вонзил нож ему в шею.

– За что? – прохрипел Саша, зажимая рану, и не оглядываясь, бросился к гостеприимно распахнутым дверям заводской общаги – метрах в двадцати, совсем рядом.
Влетев в помещение, мужчина схватил трубку телефона, стоявшего на столе у дежурной, начал набирать номер скорой, но кровь толчками рвалась наружу, стекая по пальцам слабеющей руки. С каждой потерянной каплей сил становилось всё меньше, мысли путались. Оседая, он опустился на пол. С усилием попытался заглотить открытым ртом непослушный воздух, но свет в глазах померк, рука, зажимавшая рану, ослабела, и окончательно потеряв сознание, несчастный уронил голову в лужу вытекавшей из него алой молодой крови.

2.
– Как кабана сына зарезали, – плакал отец над гробом. – Двое детей у меня... двое... было... теперь один остался.
Молодая вдова молча вытирала слёзы платком. Бабушка держала на руках годовалую внучку и тоже причитала:
– Сирота ты моя, сиротинушка. Нет у тебя больше папки, убили папку твоего, убили...
Младший брат Саши Николай стоял поодаль. Он только что в очередной раз принял успокоительные сто граммов, ему было легче. Сослуживцы покойного, в основном женщины, толпились здесь же, глаза у всех были на мокром месте.

Сашу любили – за незлобливый нрав, за манеру общения – простую и искреннюю, за компетентность и готовность прийти на помощь всем без разбора. Да и должность у него была соответствующая – системный программист. А это значит, что он, хорошо разбираясь в нюансах общей для всех пользователей операционной системы, должен был помочь каждому внедрить свою компьютерную задачу без ущерба для работы других программ. Всегда спокойный, доброжелательный, Александр находил выход из любых, казалось бы, самых безнадёжных ситуаций. «Свет в окошке» – так называли этого классного специалиста те, кто с ним работал.

И вдруг его не стало. Свеча погасла, и коллегам, слабым в профессиональном отношении, оставалось лишь поминать добрым словом погибшего, который всегда готов был прийти на помощь. В своё время многие гуляли на его свадьбе, радовались рождению дочери. Однажды зашёл разговор о сексе. Закрытая в советские времена, тема эта теперь вышла из подполья. Александр, прислушиваясь к горячему обсуждению поз Камасутры, с улыбкой разнимал спорщиков:
– Да неважно всё это! Вот женишься – узнаешь. Главное – любить и понимать друг друга, а техника, позы – не в этом суть.

И он любил – жену, людей, весь наш непростой, но такой разнообразный в своих проявлениях мир. И вдруг по этой любящей душе полоснули ножом! Легко можно представить негодование окружающих. Сначала люди не верили ужасной новости, потом говорили, что у Саши и врагов-то не было, и лишь спустя какое-то время приходило осознание всей глубины, дикой нелепости случившегося, а затем – возмущение и желание наказать нелюдей, совершивших это поистине вселенское зло…

3.
Мутный. Такое прозвище получил в тюрьме один из убийц. Попался он на грабеже по-малолетке, но так и не отсидел до конца назначенные судом два года – выручила вовремя подоспевшая амнистия. Выйдя на волю, молодой уркаган никогда не упускал случая получить кайф. Наркотики стоили дорого, но водку, самогон всегда можно было найти у друзей. Алкоголь стал сутью, смыслом его жизни. Несмотря на свои восемнадцать лет, пил он всё, что горит. Трезвым бывал лишь утром, да и то если не было чем опохмелиться.

Но приняв на грудь, Мутный чувствовал себя человеком – грубо шутил, смеялся, весь мир представлялся ему в розовых тонах. Однако часто случалось так, что выпивка заканчивалась. Вот тогда он полностью оправдывал свою лагерную кликуху. Тем, кто находился в такие минуты рядом, было противно и тягостно наблюдать мерзость мутных с застывшей флегмой глаз, видеть перекошенный рот запойного алкоголика и ощущать его звериную злобу на весь мир – по поводу и без повода.

Бомба. За широту фигуры эту кличку Мутный ещё в школе дал своему бывшему однокласснику, а нынешнему подельнику, который, напротив, был из хорошей обеспеченной семьи. Отец его работал юрисконсультом на большом заводе – известный в городе человек. Однако сын, как это часто бывает, в силу юношеского максимализма и желания утвердиться в жизни, выбрал иную стезю.

В начале девяностых власть самоустранилась, а её место заняли бандитские группировки с криминальными авторитетами во главе. Всё, что приносило доход, преступники обложили данью и жили себе без хлопот, время от времени выясняя отношения с соседними ОПГ. Многие бывшие одноклассники Бомбы стали бандитами исключительно потому, что заводы стояли, а другой работы для них не было. Вот и сын юриста оказался в тесном контакте с заполонившей округу криминальной средой.

В тот вечер водка, купленная Мутным на последние деньги, как-то уж очень быстро закончилась, и молодой рецидивист пребывал в состоянии крайнего раздражения, цепляясь ко всем подряд. Убитый Саша случайно попался ему под горячую руку, а Бомба не сумел или не захотел удержать своего приятеля от крайних мер воздействия на несговорчивого прохожего.
Взяли друзей на удивление быстро. «Мокрые» дела были на особом учёте у милицейского начальства, поэтому их старались раскручивать в первую очередь. Вот и сейчас женщина, дежурившая в общежитии, вызвала милицию, а оперативники по горячим следам задержали преступников. Допросили, составили протокол, собрали необходимые подписи и отдали дело в прокуратуру. В общем, профессионально сделали своё дело.

4.
Горбачёвская перестройка и последовавший за ней медвежий натиск Ельцина сломали в головах обывателей все стереотипы – замесили, раскрутили формировавшиеся веками представления о добре и зле, о прекрасном и чудовищном, и нельзя было понять в образовавшейся мутной жиже, где тут грешное, а где праведное. Но несмотря ни на что, все знали, что таких людей, как Саша, убивать нельзя – ни по совести, ни по гражданским законам, ни по воровским понятиям. И пытаясь защититься от уголовного беспредела, народ начал бунтовать.

Это сейчас можно легко и просто размножить любой документ, а в советские и даже в постсоветские времена вся множительная техника состояла на учёте у компетентных органов, и на копирование любой бумажки нужно было разрешение. Но тут вдруг небольшой волжский городок заполонили – наклеенные как попало, размноженные непонятно где – яркие горячие призывы собираться на митинг протеста, направленный против разгула преступности и бездействия властей. Глава городской администрации был в шоке, милиция сбилась с ног, срывая прокламации. Определили, на каком предприятии размножали листовку, однако репрессий не последовало. Может быть потому, что волна возмущения выплеснулась на улицы.

С самого утра в день похорон у дома Александра начал собираться народ. К моменту выноса тела двор пятиэтажки был переполнен. Гроб несли на руках по очереди, а вслед за ним, будто на первомайской демонстрации, двигалась огромная толпа. В центре города у памятника Ленину остановились. Выстроилась длинная очередь желающих попрощаться с покойным, и многие видели небольшую синюшную ранку на шее убитого. Ту самую, через которую жизнь покинула его тело.

А рядом на импровизированной трибуне раздавались гневные речи. Ораторы призывали людей к борьбе с распоясавшимся криминалом. Городские власти, понятно, на стихийный митинг не явились, и только милиция следила здесь за порядком.
Что было дальше? Кладбище, горькие слёзы родителей, причитания вдовы над гробом и вечная память настоящему человеку, покинувшему этот мир при столь трагических обстоятельствах! Сослуживцы несколько лет помогали осиротевшим родственникам Александра, были дружны с его вдовой.
Надо отдать должное власть имущим – суд над преступниками решили устроить показательный, чтобы другим неповадно было. Но правду говорят, что благими намерениями выстлана дорога в ад…

5.
После череды амнистий многие обитатели зон и тюрем вышли тогда на свободу. В областные центры их не пускали, деревенская жизнь бывших зеков не прельщала, поэтому их вотчиной стали малые города и посёлки, количество бесчинств и преступлений в которых резко увеличилось. Вот власти и решили организовать выездную сессию облсуда, чтобы показательно пугнуть уркаганов.

Отец Бомбы метался в поисках выхода. Надо было выручать сына, попавшего в эту ужасно неприятную историю, Но замять резонансное дело оказалось непросто. Даже лучшие друзья, услышав его мольбы о помощи, отмалчивались и стыдливо отводили глаза в сторону. Никто не хотел рисковать, ведь сам губернатор интересовался ходом следствия.
Однако будучи опытным адвокатом, человек этот понимал, что в любом безнадёжном деле всегда есть маленькая лазейка, через которую можно протащить даже такую габаритную фигуру, как его сынуля. Поэтому, досконально изучив ситуацию, Адвокат (назовём его так) приступил к активным действиям. Первым делом он посетил городского прокурора, и чуть не на коленях умоляя о снисхождении, обещал отдать ему всё, что было нажито непосильным трудом. Естественно, тот согласился помочь.

Заручившись этой важной, но не решающей поддержкой, безутешный отец пошёл дальше. Вся судейская и околосудейская братия узнала о его несчастье, и к каждому нужному человеку он подобрал ключик. Оставалось найти подходящего общественного обвинителя. Такого, чтобы обвинял, но не очень. Но даже этот весьма щекотливый вопрос был, в конце концов, решён.

6.
И вот час икс настал. Зал городского ДК был полон. Люди стояли в проходах, ожидая суда и справедливого возмездия для убийц. Привезли обвиняемых. Мутный был бледен, насколько это возможно для начинающего алкоголика. Он сильно сутулился, будто от тяжёлой ноши, а на лице уголовника виднелись едва заметные следы недавних побоев. Бомба выглядел намного лучше – смотрел в зал своим обычным уверенно-нагловатым взглядом, ни минуты не сомневаясь в том, что скоро его отпустят на свободу.

Прозвучало традиционное: «Встать! Суд идёт!» Вошёл судья из областного центра, заседатели, и слушание дела началось. Зачитали документы – протокол задержания и первоначальные показания обвиняемых. Последние адвокат тут же опротестовал и предъявил суду другие, написанные позднее под его диктовку. Зачитали и их. Судья спросил у обвиняемых, почему они отказываются от того, что следователь записал с их слов в день преступления? Оба отвечали однотипно, быстро и без раздумий – чувствовалась рука опытного кукловода, но до конца спектакля было ещё далеко.

Общественный обвинитель выступил с гневной речью, в которой заклеймил преступников, сделал общий анализ ситуации в стране и призвал к борьбе с разгулом криминала в родном городе. Слова эти, знакомые многим из телевизионных и радионовостей, несколько взбодрили аудиторию, которой порядком надоели сухие фразы справок и милицейских протоколов. Под аплодисменты публики герой дня спустился с трибуны.

Ход судебного разбирательства не всегда понятен неподготовленному слушателю, далёкому от многочисленных юридических тонкостей. Монотонное многократное повторение одних и тех же фактов, отражённых в различных документах, расслабляет и нагоняет тоску. Поэтому когда дело дошло до обвинительной речи прокурора, все порядком устали. Скучным казённым голосом, стараясь не выделяться из общего фона, обвинитель зачитал по бумажке свою абракадабру, а затем так же спокойно назвал какие-то статьи закона. Всё было сделано таким образом, чтобы никто кроме юристов не понял смысл сказанного.

А между тем перечисленные сухие цифры и были кульминацией всего процесса. Прокурор просил суд переквалифицировать для Бомбы статью уголовного кодекса «разбой» на простое хулиганство. И теперь согласно изменённым показаниям обвиняемых выходило, что сын Адвоката вроде бы и не участвовал в преступлении, а так себе, стоял в сторонке. Отсюда напрямую следовало, что Мутный убивал один, а не в составе группы лиц по предварительному сговору. И ему теперь «светил» значительно меньший срок, нежели предполагалось ранее. Прокурор, сделав такой щедрый подарок преступникам, не спеша покинул трибуну.

Наступила тягостная минута молчания. Усыплённый зал безмолвствовал. Общественный обвинитель спокойно сидел на своём месте. Понимал ли этот человек суть происходящего? Ведь он пришёл сюда для того, чтобы озвучить негодование горожан и потребовать для преступников максимально возможного наказания. Он, конечно, озвучил, но в решающий момент промолчал, тем самым смягчив двум подонкам возмездие за совершённое ими ужасное злодеяние. Как, зачем, почему он это сделал? Пожалел убийц? Нет, просто продал свою бессмертную душу дьяволу за пресловутые тридцать сребреников! Душу, лишённую совести и сострадания…

Судья, похоже, был единственным участником процесса, который до последней минуты не понимал сути происходящего. Его пригласили, чтобы показательно наказать виновных, а тут – такое. Дело в том, что обвинитель обычно запрашивает максимально возможный срок, адвокат – минимальный, а судья выбирает золотую середину между двумя крайностями. Но просьба прокурора об изменении статьи и уменьшении срока наказания для подсудимых – это было вне логики правосудия.

«Как поступить? Отложить заседание? Дать отставку прокурору? Но это такой скандал! Стоит ли его затевать? И потом, кто стоит за спиной обвинителя? Какая у него «крыша»?» – все эти мысли будто в зеркале отразились на лице приезжего блюстителя закона, и внимательный зритель из первых рядов мог без труда их прочесть. Тем более – в зале стояла полная тишина. Пауза затянулась, но вот, наконец, судья принял решение. Здраво рассудив, что не стоит ввязываться в местные разборки, он как ни в чём не бывало продолжил слушание дела.

Мутный получил сравнительно небольшой срок, а Бомба – условный. Вопиющая несправедливость восторжествовала! А потому после оглашения приговора «показательного» суда многие из присутствующих, разочаровавшись в правосудии, зареклись искать правду в органах юстиции. Судейские вместе с преступниками покинули сцену ДК, а порядком уставшие зрители спокойно разошлись по домам.

Недовольных не было. Разве что потом на кухнях по затверженному с советских времён обычаю кое-кто ворчал, но так, чтобы не слышали соседи. Ведь за годы коммунистического правления людей приучили к беспрекословному подчинению власти. А общественный обвинитель ещё долго ходил с гордо поднятой головой, к месту и не к месту напоминая сослуживцам о своём «блестящем» выступлении на этом, по сути, позорном судилище.

7.
Все говорили, что Николай, младший брат убитого Александра, был его полной противоположностью. У него не было высшего образования, которое в советское время мог получить любой. Тогда чтобы учиться, требовалось лишь желание и настойчивость. Он пил, нигде не работал – фактически сидел на шее у пенсионеров-родителей. Правда, они его тоже любили. С детства молодой человек рыбачил вместе с отцом, освоил все премудрости этого дела, а когда в начале девяностых в город пришла безработица, решил своё увлечение превратить в промысел. Ловить сетями не разрешалось, но какие могли быть запреты в годы криминального беспредела и вседозволенности? Улов Коля продавал, а вырученных денег хватало на многое – в том числе на самогон и даже на водку. Но, как известно, спиртного много не бывает, и парень стал воровать рыбу из сетей других рыбаков-браконьеров, коих в те годы развелось великое множество.

Юркая резиновая лодка на вёслах быстро продвигалась вдоль прибрежного камыша. Но вот Николай заметил неприметный пенопластовый поплавок, мелькнувший в воде среди волн. Потянув за привязанную к нему верёвку, рыбак вынул из воды небольшую сеть, сплетённую опытными руками из обычной лески. Спеша и оглядываясь по сторонам, он освободил её от рыбы и кое-как, лишь бы поскорее, бросил обратно в воду. Рискованная операция заняла всего несколько минут, и снова слегка притопленный поплавок занял своё место чуть ниже поверхности спокойной речной глади. Ни рыбнадзор, никто из посторонних не мог бы догадаться о растянутом под водой запретном орудии лова.

«Ничего, подойдёт ещё рыбка. Её в Волге много, на всех хватит. Авось и не заметит хозяин убыли! А я ещё пару чужих сетей проверю, потом своей займусь, улов продам, и будет мне на бутылку, а детишкам – на молочишко!» – так или примерно так думал хитрый вор, регулярно опустошая чужие снасти.

Но на этот раз ему не повезло. На берегу Николая поджидали те, кого он только что пытался обмануть.
– Ну, вот ты, гнида, и попался, – вышел из кустов здоровенный мужик с голым торсом, на котором красовались живописные тюремные наколки. – Закон знаешь?
Коля, конечно, знал и неписаные браконьерские законы, и этих рыбаков, которые, заподозрив неладное, сумели его выследить. Не знал он только, что за такую малую цену придётся ему отдать свою единственную и неповторимую жизнь.
– За что? – только и успел прошелестеть парнишка.

Но крутые ребята, впитавшие в себя всю лютую ненависть и злобу воровского мира, не привыкли к долгим душевным беседам. Рот преступнику заткнули кляпом, закрепили камень на шее, после чего отвезли несчастного на фарватер и столкнули в тёплую волжскую воду дрожащее тело нарушителя суровых рыбацких законов.
– Вот так вот будет со всеми, – пробасил недавно освободившийся по амнистии старшой, отпуская в свободное плавание лодку Николая, в которой трепыхалась украденная им рыба. Пока ещё живая, в отличие от того, кто её там оставил.
– Зря мы это, – вздохнул молодой парень, в глубине души понимая, что говорить здесь больше не о чем – дело сделано.

8.
Когда через неделю нашли ту самую «резинку» с протухшей рыбой, на отца пропавшего без вести браконьера было больно смотреть. Последняя надежда на то, что сын ещё жив, рухнула.
– За что? – этот вопрос, обращённый, скорее, к Богу, нежели к людям, огнём горел в его влажных от слёз глазах.
Но кто на нашей грешной Земле смог бы ему ответить? Солдаты гибнут на войне, защищая Родину. Это ещё можно понять. Но в мирное время потерять двоих сыновей?! За что несчастному старику выпало такое испытание?! Милицейские чины, к которым он обращался, только разводили руками: утонул, мол, человек – и всё тут. Бедняга толковал им о рыбацких законах, о том, что сам рыбак, но от него отмахивались, будто от глупой надоедливой мухи. Да и то сказать: зачем оперативникам было вешать на себя ещё одно «мокрое» дело?

Когда все сроки вышли, когда исчезла последняя надежда найти пропавшего сына, отец впервые в жизни ушёл в длительный беспробудный запой. Весь город знал о постигшем его несчастье, и по старой доброй традиции ему наливали, наливали и наливали. А приняв на грудь, осиротевший старик снова и снова рассказывал свою печальную историю, и люди слушали, не перебивая, давая горемыке возможность в который раз облегчить свою истерзанную горящую душу.

Свято место пусто не бывает. Вот и в лихие девяностые место самоустранившейся власти заняли крутые уголовные авторитеты. Работы не было, и молодёжь активно пополняла ряды ОПГ. Вместо законов главенствовали воровские понятия. «Не верь, не бойся, не проси» – эти истины, пришедшие к нам из-за колючей проволоки, знал тогда любой и каждый. А жизнь человеческая в те годы не стоила почти ничего. Впрочем, бывали на Руси времена и похуже.
Рассказы | Просмотров: 679 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 07/07/17 21:52 | Комментариев: 0



1.
Дима стоял посреди цеха, опустив руки по швам и слегка понурив голову. На вид ему было далеко за тридцать: серые глаза, светлые, начавшие редеть волосы, рабочая куртка с эмблемой предприятия на спине. Но, несмотря на возраст, он был похож на провинившегося школьника.

– Вы почему не пришли утром на планёрку? – выговаривал ему Директор. – Руководители подразделений, пятнадцать человек, собрались, чтобы выслушать ваши объяснения по поводу ночной аварии. А вы не соизволили явиться.
– Я здесь с трёх часов ночи… станки стояли… ну, как я мог всё бросить, уйти, – пытался урезонить дотошного начальника энергетик.
– А почему вы не пришли, когда я посылал за вами человека?
– Причина та же, – коротко ответил Дима и отвернулся, пытаясь скрыть гримасу недовольства и презрения.

Однако такое вопиющее нарушение субординации, возмутительное неуважение со стороны подчинённого всегда действовало на Директора, будто красная тряпка на разъярённого быка.
– Запомни, ты, – едва сдерживая свой «благородный» гнев и яростно сверкая очками, выдохнул он прямо в лицо Дмитрию, – мы все делом заняты, но если я тебя позвал, то ты тут же должен забыть обо всём на свете и бежать, лететь ко мне сломя голову! Здесь я для тебя и царь, и бог, и отец родной! Ты меня понял?!!

Конечно, главному энергетику давно было ясно, что для Директора главное – не план, не производство, а субординация и беспрекословное подчинение. Однако уволиться с фанерного завода, хлопнуть дверью, пополнить армию безработных он не мог. Ведь здесь платили втрое, вчетверо больше, чем где бы то ни было. Но совсем недавно Хозяин во всеуслышание заявил на планёрке, что собирается искать ему замену:
– Вы не справляетесь со своими обязанностями, Диметрий, – сказал он тогда с издёвкой, намеренно коверкая его имя, – а посему я хочу принять ещё двоих на ваше место. Зарплату энергетика тоже разделю на три части. И вот тогда мы будем посмотреть: кто окажется лучшим, того и оставлю. Только я почему-то уверен, что это будете не вы, малоуважаемый.

Трудно работать, когда тебе дышат в затылок, но другого выхода у Дмитрия не было. Сын только что поступил в институт, дочь-школьница тоже требовала больших вложений, а «фанерская» зарплата Димы была единственным реальным источником дохода семьи. Мизерный заработок жены Кати – не в счёт. Она трудилась медсестрой в психонаркологическом диспансере и домой приносила копейки.

2.
Дурдом – так называли выкрашенное в жёлтый цвет большое трёхэтажное здание. Но дурдом, расположенный за его стенами, мало чем отличался от того, в котором работала Катерина. Очереди за продуктами, талоны, ободранные стены домов, засилье бандитских группировок, их кровавые разборки – всё это стало повседневностью в лихие девяностые. И муж, тюха-матюха, как она его про себя называла, только дополнял картину всеобъемлющей беспросветной обыденности.

– Ну что это за мужчина, который не может обеспечить свою семью? – не раз и не два говорила она супругу, предпринимая отчаянные попытки свести концы с концами.
Вот так и пришлось Дмитрию бросать насиженное место инженера на большом заводе и идти туда, где платили – на богатую «фанеру». Взяли его с удовольствием, и через пару месяцев он занял место главного энергетика, покинувшего свой пост далеко не по собственному желанию. Как выяснилось позже, молниеносное увольнение – это была хорошо отработанная процедура, от которой никто и никогда здесь не был застрахован…

Работа сутками давала Кате много преимуществ. Отработала день, ночь – и три дня можно заниматься детьми, хозяйством, чем угодно. Но ребятишки подросли, сын уехал учиться в другой город, и может быть поэтому стала она задумываться о грустном. Тёмными дурдомовскими ночами, когда весь беспокойный контингент больницы засыпал в своих палатах, женщину одолевали мрачные мысли о том, что жизнь не бесконечна, что впереди – лишь гнетущая серость, пустота и беспросветная слякоть. И тогда становилось до ужаса жалко себя, свою безвозвратно ушедшую молодость, а на глаза наворачивались непрошеные слёзы. Думалось о том, что пройдёт совсем немного времени, дети поднимутся и улетят, а она – дряхлая никому не нужная старуха – останется совсем одна…

В такие моменты инстинктивное презрение к безвольному, ни на что не способному мужу перерастало в ненависть. А вокруг было столько мужчин! Со временем у Кати появилась устойчивая симпатия к молодому фельдшеру из соседнего отделения. Едва заметные ухаживания, конфетно-букетный период, и вот наконец полоса гнетущего одиночества сменилась ночами яркой и нежной любви. Ближе к полуночи они запирались в дежурке, а наутро – усталая, но довольная, с искрящимися радостью глазами шла она домой отсыпаться.
Связь эта продолжалась без малого год. Затем была вторая, третья… Катя не могла и не хотела останавливаться. Измена мужу стала повседневностью, без которой жизнь для неё теряла всякий смысл.

3.
Лущильные станки гремели, будто собирались взлететь. Пар неспешно поднимался к чёрным прокопченным сводам. Рабочий день на «фанере» начинался с обхода. Директор медленно вразвалочку шёл по цехам, останавливаясь там, где что-то не ладилось. Сквозь гул и скрежет оборудования выслушивал объяснения мастеров, расспрашивал рабочих. Ночная смена сдавала вахту дневной, и производство не останавливалось ни на минуту. Затем наступало время планёрки, на которую собирались мастера и другие руководители низшего звена. Здесь Хозяин отслеживал выполнение норм, находил или назначал виновных в простоях, в неполадках, и тут же снижал им процент месячной премии.

Вечером собирались ещё раз, чтобы обсудить результаты дневной смены. И опять кого-то лишали заработка. Директор не раз говорил полушутя, что он плохо спит, если никого не наказал в течение дня. Энергетику, механику и ремонтникам резали премии, в основном, за простои оборудования. Очень часто выходило так, что к концу месяца от прогрессивки ничего не оставалось.

– Самая эффективная система управления в наших условиях – это самодурство, – учил Диму Директор, пытаясь наставить новичка на «путь истинный». – Разобраться и наказать кого попало – это старый армейский принцип, действовавший безотказно на протяжении веков. Во главе любого сообщества должен стоять самодур, логика действий которого непредсказуема. В этом случае подчинённые ежедневно и ежечасно ждут, на чью голову падёт очередной удар карающего меча. Они находятся в тонусе, в постоянной готовности к отражению любой напасти. И это чувство собственной уязвимости заставляет людей работать с полной отдачей.

Конечно, Дима понимал логику Хозяина. Другое дело, что он был принципиально против такого варварского подхода. Но возражать не смел, и только для того, чтобы поддержать разговор, довольно неуклюже попытался блеснуть эрудицией:
– Не знаю, может быть, вы и правы. Помнится, был у Петра Первого указ: «Подчинённый в присутствии начальника должен иметь вид бравый и немного придурковатый, дабы своим разумением не смущать начальство». Согласно этому указу, в России может быть лишь только один умный человек – тот, кто стоит на вершине пирамиды. Остальные – полудурки, никчемные люди. В том числе и мы с вами…

Дмитрий осёкся. По глазам собеседника он понял, что сболтнул лишнего. И в первую очередь потому, что поставил начальника на одну доску с собой. Тот сверкнул очками, посмотрел на подчинённого с высоты своего положения и произнёс тоном, исключающим любое подобие фамильярности:
– Да, Диметрий, возможно, мы здесь все такие, как ты сказал, но… займись-ка ты лучше делом. Для тебя теперь главное – чтобы не было простоев оборудования. А там – работай, как знаешь!

Именно с тех пор, с этого случая Директор невзлюбил энергетика, стал относиться к нему с пристрастием и предубеждением, а нечистоплотные мастера и начальники смен, почуяв слабину в характере Дмитрия, беззастенчиво начали валить на него свои промахи и упущения. Тот же, не смея возразить, лишь молча сносил тычки и затрещины, которые вдруг посыпались на его голову, будто из рога изобилия.

Планёрок боялись, как огня. К ним готовились: начальники смен воровали друг у друга готовую продукцию, технари ставили рекорды скорости при замене вышедших из строя деталей и агрегатов. Любые распоряжения Директора выполнялись мгновенно. Поэтому неявка энергетика на планёрку расценивалась, как вопиющее преступление с последующим обязательным наказанием. Но часто случалось так, что премию у Димы Хозяин отбирал в начале месяца и пару недель не имел возможности наложить на него денежное взыскание. В этом случае в ход шли колкие замечания и многообещающие грозные взгляды, что было просто невыносимо для мягкотелого слабохарактерного Дмитрия.

4.
В советские времена на «фанере» работали заключённые. Затем, освободившись, многие из них вернулись сюда уже добровольно, так как больше их никуда не брали. С собой они принесли воровской жаргон, карточные игры, пьянство и неизменную «прихватизацию» всего, что плохо лежит. Ворота охраняли братки из «крышевавшей» завод банды. Поэтому вновь принятые специалисты и работяги, привлечённые высокими заработками, резко контрастировали с обосновавшейся здесь шайкой-лейкой.

Директор был пришлый. Гендиректор, принимая его на работу, сказал, что среди здешнего контингента самая правильная линия поведения – это самодурство. Новый руководитель попробовал, и ему даже понравилась роль вездесущего надсмотрщика, за что его выследили и избили уволенные им работяги. Однако некто по кличке Шмидт – бывший зек и авторитетный вор – защитил нового Директора, и тот назначил его главным инженером, а скорее – верным псом. Кроме охраны начальника он обеспечивал бесперебойную работу техники с истинно немецкой педантичностью, оправдывая свою необычную полученную на зоне кличку.

Надолго запомнил Дима, как главный инженер Шмидт проводил однажды собрание ремонтников:
– Ну, что тянетесь, как немцы пленные, – начал он вполголоса. – Хоть вы и не заслужили, но Директор добавляет вам зарплату – так сказать, авансом. А ещё для того, чтобы был повод подтянуть дисциплину. Я уже говорил, что теперь все опоздания буду фиксировать лично. Порядок такой: в первый раз попался – прощается, всякое бывает, но во второй… лучше сразу пиши заявление. Нам такие работники не нужны. И ещё… пить надо в меру. Ну, на смене мы больше не потребляем, это все знают. Но и после работы… держите себя в руках. Один стакан с устатку опрокинул – и хватит. Второй не пей, потому как на следующий день у тебя будет не голова, а тыква бестолковая – с похмелюги-то. Да ещё, не дай бог, здоровье поправлять на смене вздумаешь. Ну, и вылетишь за ворота – вона, в конец очереди. Она там большая!

Шмидт обвёл орлиным взором весь свой контингент – несколько десятков ремонтников в промасленных спецовках, затем вздохнул безнадёжно и только махнул рукой:
– Ладно, идите, трудитесь. Дела не ждут!
Диму с непривычки даже передёрнуло от такого обращения с подчинёнными. Всё это казалось ему до ужаса нелепым и диким. Но деваться было некуда – семья. Приходилось терпеть и молчать. А Шмидт учил его настойчиво и доброжелательно:
– Ты, Дмитрий, не смотри, как работает электрик или оператор газовой котельной. У них у всех шестые разряды, плохо они не сделают. Твоя задача проследить, чтобы он пришёл на работу трезвым, весь день был занят делом, не напился во время обеда и ушёл домой в нормальном человеческом обличье. Это для тебя сейчас главное.

– А если он взорвётся вместе со своим газовым котлом? Или током его шандарахнет, или цех подожжёт несанкционированной электросваркой? Кто за это отвечать будет? Кого в тюрьму законопатят? Пушкина? Не-ет! Меня! – в праведном гневе распинался Дима.
Правда, говорил он это только вечером в присутствии жены, предварительно приняв на грудь тот самый разрешённый главным инженером стакан. Но на работе – в непосредственной близости от сверкающих очков директора либо в разговоре с авторитетным Шмидтом – он молчал, будто провинившийся школьник, не смея возразить, не решаясь сказать слово в свою защиту.

5.
В детстве Дима был спокойным послушным мальчиком. Учился, участвовал в самодеятельности, играл в футбол, брал призы на олимпиадах по физике и математике. Без проблем он окончил институт и устроился на одно из ведущих предприятий города, где сравнительно быстро занял должность старшего инженера. Женился, родились дети. И всё было хорошо до тех пор, пока лихие девяностые не столкнули в кювет жизнь и надежды многих его соотечественников. Проработав пару недель на «фанере», Дмитрий наконец понял, что прошлого не вернуть. Здесь была совсем другая обстановка, другие люди, другие отношения…

Вначале Дима с головой ушёл в изучение оборудования, пытаясь улучшить его работу. Но уже через неделю он вынужден был всё своё время тратить на разборки с мастерами, механиком, Директором, на споры о простоях и прочую текучку. Почуяв слабину его характера, участники производственного процесса стали беззастенчиво валить свои промахи на новичка, который не мог возразить и молча сносил все невзгоды.

Однажды Директор зашёл в мастерскую и к всеобщему ужасу застал дежурного электрика спящим. Тот сидел за столом, положив голову на руки. Вызвав на место преступления энергетика, хозяин дал волю эмоциям:
– Лишить премии! Всех! И убрать стол! Чтоб я его больше не видел! Нашли себе лежанку!
Дима стоял, потупя взор, но кто-то из присутствующих несмело заметил, что за столом надо разбирать схемы, закрывать наряды, обедать…
– Тогда распилить пополам! И чтобы не сидеть мне без дела! – сверкнул очками грозный руководитель, повернулся и вышел вон.

Делать нечего, тут же достали ножовку и без лишних разговоров привели приговор в исполнение. А потом регулярно в течение нескольких месяцев в мастерскую заглядывал Шмидт и следил, чтобы все были заняты. Неважно чем, но в руках должен быть молоток, отвёртка или гаечный ключ. Даже работа со схемами, чтение технической литературы – всё это было под запретом:
– Дома читать будешь, а здесь работать надо!

Производственные мастера брали пример с Хозяина. У неисправного станка за спиной ремонтника неизменно собиралось несколько руководителей низшего звена. Возмущались, что так долго идёт ремонт, угрожали вызвать к месту проведения работ всех и вся, включая Директора, одно имя которого наводило на людей ужас и заставляло пошевеливаться. Ведь премии могли лишить за что угодно. И только юмор, неистребимое жизнелюбие – всё это спасало работников «фанеры» от неизбежного в таких случаях уныния или безнадёжного запоя. Среди слесарей, электриков стало модным, приходя на место работы, бросать сумку с инструментом на пол и кричать благим матом, чтобы слышали все:
– Что за хрень? Почему начальства за спиной не вижу? Пока мастер голос не подаст, работать не буду! Распустились тут у меня!

6.
В тот день Директор в очередной раз наказал Диму, а ночью безответному энергетику приснился сон, будто прямо на планёрке Хозяин долго распекал его за грехи, перешёл на крик, гневно сверкая очками, а затем набросился на бедолагу и, разорвав ворот рубахи, вцепился ему в горло. Несчастный замер в оцепенении, а вампир, почуяв запах крови, с душераздирающим хохотом рвал зубами тонкое белое тело на его шее, с наслаждением слизывая стекавшую из раны густую тёмно-красную жидкость.

Отчаяние тугим комом застряло где-то в груди. Ужас сковал тело. Бедняга кричал, молил о помощи, но сидевшие за большим столом мастера, следуя примеру своего руководителя, вдруг осклабились, захохотали, обнажив острые белые клыки. У женщин они были небольшие изящные, а у мужчин – огромные волчьи. Механик, будто вурдалак, бросился к истязуемому, брызжа густой жёлтой слюной, и с видимым нетерпением ждал своей очереди, чтобы присосаться к вожделенной кровоточащей ране. Но тут Дима вдруг вышел из оцепенения, рванулся в сторону и к величайшему своему облегчению проснулся – весь в холодном поту.

Жена толкала его в бок, пытаясь разбудить, но он громко стонал, дрожал всем телом и брыкался. Потом, немного успокоившись, встал, прошел на кухню, вынул из холодильника початую бутылку водки и залпом выпил полстакана. Полегчало. Стоявший перед глазами кошмар понемногу рассеялся и наконец пропал совсем, будто мираж в пустыне. Но на следующий день, придя на работу, Дмитрий безотчётно заглядывал в рот сослуживцам. Ему почему-то очень хотелось определить величину их клыков.

Через несколько дней сон повторился, изводя несчастного энергетика новыми жуткими подробностями и адской болью в области пересохшей гортани, которая не проходила даже после пробуждения, вселяя страх и неуверенность в переполненную кошмарами больную душу новоявленного безумца. Горемыка изо всех сил боролся с этим наваждением, но каждый вечер, ложась в постель и закрывая глаза, он видел перед собой сверкающие очки Директора и его огромные белые клыки с застывшими на них каплями тёмно-бурой крови. Сердце бедолаги сжималось, и только изрядная порция спиртного возвращала его к реальной жизни, давая возможность уснуть спокойно.

Прошло полгода, и у Димы выработалась стойкая привычка ежедневно перед сном принимать дозу спиртного. Сначала это помогало, но страх перед Хозяином, методично его унижавшим, по кусочкам отбиравшим у него заработок, не давал покоя. Несчастный безвольно плыл по течению, изо всех сил пытаясь сохранить психическое равновесие.

7.
Николай, сын Директора, совсем молодой парень, работал здесь же, на «фанере» мастером. В соседнем цехе его жена Дина трудилась в такой же должности. Оба учились заочно, но можно себе представить, что это была за учёба. Ведь им нужны были дипломы, а не знания. Коля, видя страдания энергетика, советовал ему с некоторой долей превосходства:
– Ты, Дмитрий, живи по указу Петра Первого. Кстати, указ этот никто ещё не отменял.
– Нет, не могу я прикидываться дурачком, не получается, – отвечал ему несчастный страдалец.
– Эх ты, тюха-матюха, – удивлялся молодой парень. – Полстраны сейчас так живёт, и ничего!
Однако, несмотря на видимое сочувствие, Николай никогда не упускал случая приписать энергетику лишние часы простоев, выгораживая себя перед отцом. Дина тоже пользовалась мягкотелостью Димы, как и многие на полубандитской воровской «фанере».

Директорский сынок считал себя человеком самостоятельным, никому не обязанным. С отцом он зачастую был груб, огрызаясь и прямо в цехе посылая всесильного Хозяина, чем доводил присутствующих до полного ступора. Поэтому через несколько минут после начала семейной ссоры вокруг не оставалось ни единой живой души. Ведь если паны дерутся, то чубы трещат у холопов, у простых людей. И долго после таких разборок Директор ходил мрачный, раздавая оплеухи направо и налево.

Только мать Николая – заслуженный учитель республики – могла примирить сына с родителем. Как любой педагог, она была правильным человеком и не терпела людских пороков в любом виде. Женщина видела, как самые близкие ей люди – муж и сын – всё дальше уходят от тех идеалов, которые она всегда прививала своим ученикам. Видела и не могла этого терпеть. Неприятие закончилось тем, что Директор плюнул и ушёл к любовнице, оставив бывшей супруге коттедж и большую часть совместно нажитого имущества. Сын ему этого не простил.

8.
А Диме становилось всё хуже. Жена это понимала, но вмешалась слишком поздно. Врачи поставили неутешительный диагноз, и стал Дмитрий пациентом Катиной психбольницы. Сильнодействующие препараты успокоили издёрганную душу начинающего алкоголика и сделали его безразличным ко всему на свете за исключением зелёного змия. Каждый сходит с ума по-своему, и данный вариант помешательства оказался не самым худшим. После курса интенсивной терапии ночные кошмары перестали мучить шизофреническую голову Димы, с логическим мышлением у него тоже было всё в порядке. Но теперь он часами сидел без движения, уставившись в одну точку. И это состояние глубокой депрессии было неподвластно ни уколам, ни даже гипнозу.

К тому же, находясь в больнице, мужчина узнал от «доброжелателей», что жена ему изменяет. Поэтому, не до конца избавившись от одного кошмара-раздражителя, он тут же переключился на другой. С помощью лекарств удалось заглушить и эту новую боль, но после возвращения домой она вернулась. Дмитрий прокручивал всплывавшие из глубин памяти картины: их встреча с Катей, свадьба, рождение детей, бессонные ночи с маленьким орущим комочком на руках, первые шаги, первое слово, слетевшее с губ ребёнка... Неужели всё это позволительно забыть, предать? Неужели всему этому можно изменить?

Голова вскипала от навязчивых сновидений и вздорных мыслей, слёзы наворачивались на глаза. Но Катя вела себя как обычно – спокойно, ровно, без эмоций, будто перед ней был не близкий человек, а обычный пациент психбольницы. И вот однажды, пытаясь вернуть утраченные чувства, Дима подошёл к ней, обнял за равнодушные плечи, хотел сказать что-то тёплое, важное, нужное, но вдруг перед его глазами зримо, во всех деталях возникла сцена её близости с любовником. Видение было настолько осязаемо-реальным, что Дмитрий вскрикнул и отшатнулся от супруги, будто от бездны. Этот кошмар преследовал его по ночам, и только новый курс лечения транквилизаторами принёс бедолаге долгожданный покой, избавив его вообще от каких бы то ни было мыслей и чувств…

Катя перешла на ставку старшей медсестры, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Работала только днём. С очередным любовником она продолжала встречаться в стенах больницы, пока начальство не запретило эти свидания. Но женщина была без ума от своего обожателя, сгорая в пламени запретной страсти и наслаждений. Поэтому новым местом их встреч стала квартира друзей, уехавших на север за длинным рублём.

9.
Прошло полгода или около того, и Дима, более-менее придя в себя после болезни, явился пред ясные очи Директора «фанеры». Должность энергетика была занята, и ему предложили другую работу. Трудно было начинать всё сначала. Грохот работающих станков давил на психику, тяготила до боли знакомая обстановка, мастера по сложившейся традиции всеми правдами и неправдами пытались списать свои промахи на ремонтников. А незабвенный Хозяин со своими регулярными обходами по-прежнему внушал «Диметрию» мистический ужас. Подобно смертоносно-неуязвимому танку он всё так же неспешно следовал по цехам – неотвратимый, будто сама судьба.

В душе Димы снова проснулся первобытный страх. Но теперь он понимал, что боится не мастеров, не всесильного главного Самодура, а, скорее, своего видения всех этих людей. Разговаривая с кем-то из сослуживцев, мужчина невольно представлял себе звериный оскал этого человека, а перед глазами, стоило их только закрыть, вырастало из темноты хохочущее рыло Директора с окровавленной пастью и клыками саблезубого тигра. Поэтому, проработав всего две недели, несчастный снова «загремел» в психушку.

Катя, используя старые связи, оформила мужу инвалидность, и больше разговоров о поисках новой работы не было. Ведь в середине девяностых даже здоровый человек месяцами обивал пороги биржи труда, а уж больной – тем более. Подросшие дети учились в вузах областного центра, а их отец постепенно превращался в тихого алкоголика, регулярно увеличивая и без того значительные дозы успокоительного «лекарства». К супруге он охладел, впрочем, как и к иным особам женского пола. Она отвечала ему взаимностью.

Случилось так, что в самый разгар очередного романа Катя с любовником остались без пристанища – вернулись хозяева квартиры, в которой они встречались. И вот однажды вечером женщина привела своего друга домой. Дима спал, изрядно приняв на грудь. А одержимая страстью парочка, запершись в одной из комнат, занялась своими нечистоплотными утехами.

Так и повелось. Вернувшись с работы в день предстоящего свидания, жена выдавала Дмитрию необходимую дозу медицинского спирта с клофелином, иногда делала успокоительный укол. К назначенному часу муж засыпал сном праведника, а для его супруги наступала ночь запретной любви.

Но однажды под утро, пресытившись ласками и выпроводив до предела опустошённого любовника, Катя нашла в туалете остывающее тело своего благоверного. На его шее была затянута верёвочная петля, противоположный конец которой был прикреплён к водопроводному бачку. Он сидел на полу рядом с унитазом, и настолько велико было желание этого человека покинуть наш бренный мир, что сделал он своё дело, просто наклонившись всем телом в сторону. Предсмертной записки не было.

Когда ребята-электрики – бывшие подчинённые Димы – рыли ему могилу на городском кладбище, они, естественно, хорошо приняли на грудь, закусили и заспорили о том, что погубило столь умного, образованного, не старого ещё человека – водка, работа или жена? Мнения разделились, но, разливая самогон по стаканам, старший из них, татарин, философски заметил:
– Кого уж тут можно винить? Видно, судьба такой!

10. Послесловие.
Спустя несколько лет сын Хозяина разошёлся со своей молодой супругой. Детей у них не было, но отец Дины, несмотря на своё криминальное прошлое, занимал довольно высокое положение в области.
Однажды вечером коттедж Директора, который незадолго до этого расплевался с женой, посетили братки из местной группировки. Хозяина привязали к стулу, расстегнули рубаху на груди, включили утюг и начали беседу:

– Ты, падла, кого задумал обмануть? Твой ублюдок с кем развёлся? Ты знаешь, кто её отец? Ах, знаешь! Тогда так: даю тебе неделю, и чтобы он на ней по-новой женился! Ах, не желает? Тогда бери её себе, но чтобы штамп в паспорте стоял! В общем, делай что хочешь, но чтоб она отцу больше не жаловалась! У тебя неделя! Всё! Время пошло!
Так и случилось. Директор взял в жёны Дину, и жили они долго. Но вот счастливо ли? И вообще, могут ли быть счастливы такие люди?
Рассказы | Просмотров: 703 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 01/07/17 09:26 | Комментариев: 8



Свет далёких зарниц, отгоревших пожарищ
Беспокоит нам души священным огнём.
Вспомним, близкий мой друг, мой погибший товарищ
То, что память хранит. То, что в сердце моём.

Поглотила тогда нашу землю родную
Диких орд смертоносная чёрная мгла.
Но за светлую Русь, за Россию святую,
В бой за Родину-мать звали колокола.

Ты ушёл воевать, распрощался с невестой.
Чтоб от свастик паучьих избавить народ.
И рыдала сестра в спальне за занавеской,
Будто знала тогда, что убьют через год.

Наречённых вам дев – тех, что зябче осины,
Увезли за границу – в чужие края,
Чтоб на фермах рабами далёкой чужбины
Отцвели, не узнав, что такое семья.

Пересылочный лагерь, охрана на вышках,
Их клеймили, как скот. Номер – каждому свой.
Предрекали девчонкам в коротеньких стрижках,
Что не будет отсюда дороги домой.

Их осматривал врач – рыжий немец-очкарик –
Будто тёлок. У Фрицев – порядок во всём!
Гинекологом был – инструменты, фонарик,
В женском лагере звали его бугаём.

Изувер по натуре и вероотступник,
Назывался учёным, но мучил детей.
Гиппократа он предал – палач и преступник,
Душегуб, извращенец, ужасный злодей!

Сколько женщин подверглись его деспотии,
Но впервые он встретил такой феномен:
Были девственны те, что родились в России –
Перед Богом чисты, сторонились измен.

И при всех его званьях, амбициях бычьих
Лишь одно поразило нациста сего –
Бедных загнанных девушек честь и величье.
Ведь для русских духовность – превыше всего!

Изумился сперва, а затем содрогнулся,
Видя в нежных созданьях божественный дух.
В его чёрной душе дикий ужас проснулся,
А насильника пыл вдруг навеки утух!

Испугался сердешный, совсем обессилел.
Знать за русских девчонок вступился Господь!
Извращенцам сражаться с великой Россией???
Не убить тех, кто может сдержать свою плоть!!!

Тут отправился ирод строчить донесенье –
Фюрер должен узнать тайну русских девиц!
Только поздно пришло к изуверу прозренье –
Не сносил головы изворотливый Фриц!

Их погнали. Да так, что земля содрогнулась
Под копытами наших железных коней!
И удача от воинов тьмы отвернулась.
Всё сполна получили – за дев и детей!

А девчонки, чья юность ушла без возврата,
Воротились с чужбины в родные края.
Только души, что были врагами распяты,
Затянула защитной брони... чешуя.
Гражданская поэзия | Просмотров: 674 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 08/05/17 15:36 | Комментариев: 7



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Окончив институт, он женился и трудился на одном из градообразующих предприятий. Однако наступили лихие девяностые, и пришлось ему идти на фанерный завод, находившийся под контролем криминала. Работая там, Силин развёлся с женой, а его сын Павел связался с бандитами. С помощью проныры-адвоката отец освободил парня от тюрьмы, наставил на путь истинный, а затем женил на дочери мэра города, в которую тот влюбился без памяти. После женитьбы оба учились заочно и работали на «фанере» мастерами под началом старшего Силина. Но детей у них не было, и Павел, разведясь с Лидией, ушёл жить к матери.

Глава 17 (окончание) Павел покидает родной город, сват Виктора становится ему тестем, уход Силина с завода с последующим возвращением, беседа с первой женой у постели больной дочери.
1.
Армия и флот тогда, в начале нулевых находились в ужасном состоянии. Процветала дедовщина, солдаты батрачили на своих командиров, вместо учёбы занимались непонятно чем. Поэтому зажиточные обыватели покупали липовые медицинские справки, давали взятки военкому или его окружению, всеми правдами и неправдами пытаясь избавить своих великовозрастных недорослей от некогда почётной обязанности служить Отечеству. Те же, у кого не было денег, попросту скрывались от призыва, а работники военкоматов периодически устраивали настоящие облавы на этих уклонистов. Но отец Павла регулярно «отстёгивал» кому надо положенную мзду, и парня не трогали до тех пор, пока… он сам не пришёл на приём к военкому.

– Здравия желаю, – поздоровался Силин, войдя в кабинет. – Дело в том, что по семейным обстоятельствам… в общем, я хочу служить. Только отправьте меня, пожалуйста, подальше, лучше на Тихоокеанский флот.
Военком – упитанного вида подполковник – молча полистал его личное дело, после чего поднял глаза на парня и сказал весьма неодобрительно:
– Странная, очень странная у вас просьба, молодой человек. Имея высшее образование, вы хотите служить рядовым матросом. Конечно, и микроскопом можно гвозди заколачивать – подставка у него тяжёлая. Но ведь вам там палубу придётся драить и гальюны чистить. Так… судимость у вас погашена. Собственно, я ничего не имею против. Вот только… вы говорили об этом с отцом?

И тут же, не откладывая в долгий ящик, офицер созвонился со старшим Силиным, а затем попросил Павла зайти к нему через неделю, намекая на то, что молодой человек должен сначала решить этот вопрос с родителем. Но и в разговоре с отцом Павел отстоял своё право делать то, что считает нужным. Тем более что морская романтика, корабли – это была его давняя детская мечта. И вот теперь, подчиняясь обстоятельствам, он решил претворить её в жизнь. Виктор вынужден был договариваться с военкомом, и тот (естественно, не бескорыстно) направил призывника Павла Силина во Владивосток с целью поступления будущего морехода в военно-морское училище.

Мать плакала в аэропорту, провожая своего единственного и ненаглядного сыночка. Отправлялся он очень далеко – туда, куда поезд идёт больше недели. Отец, который совсем недавно бросил курить, стоял в сторонке, нервно разминая слегка дрожащими пальцами случайно попавшую в руки сигарету. Но, выдержав характер, он так и не зажёг спичку. С силой воли у Виктора Силина было всё в порядке. И только когда самолёт, уносивший Павлушу на край света, разогнался и с рёвом оторвался от земли, со щеки у него скатилась скупая мужская слеза.

– Ты виновата, ты его надоумила, у тебя он жил, – сказал Виктор стоявшей неподалёку Светлане. – Пропадёт он там один. Локти кусать будешь, но ничем не сможешь ему помочь!
– Нет, – ответила Силину бывшая супруга, кружевным платочком вытирая слёзы, – я тут ни при чём. Просто у твоего сына есть совесть! В отличие от тебя!
– Совесть? Ах, совесть! – сделал догадливо-удивлённую мину Силин. – В наше время?! Совесть? Нет, милая, сейчас иметь совесть – это слишком дорогое удовольствие и очень большая роскошь.

– Ах, роскошь? – передразнила его Светлана. – А у тебя она была когда-нибудь, эта роскошь? Да если ты случайно и пытался творить добро, то эта аномалия происходила с твоей чёрной душой сто лет назад. Возможно, в годы нашей туманной юности. Ведь за что-то я тебя тогда полюбила? А потом… потом ты совершил преднамеренное убийство с отягчающими обстоятельствами. Ты убил свою совесть! И знаешь почему? Потому что она мешала тебе жить!

– Убитая совесть?! Ну, придумала! Ор-ригинально»! Шизофреничка, тебе лечиться надо! – на ходу через плечо бросил ей Виктор и как ни в чём не бывало направился к своей машине.
Светлана постояла немного, провожая взглядом скрывшийся за горизонтом самолёт, смахнула платочком непрошеную слезу, поправила расплывшуюся по лицу косметику и пошла следом – ловить такси.

2.
Беда не приходит одна. Проводив сына, Виктор получил такую оплеуху, оправиться от которой не смог до конца своих дней. Дело в том, что его сват – мэр города и отец Лидии – не терял времени зря. Используя свои связи, он перебрался в областной центр и занял там настолько высокую должность, что у Силина захватило дух, когда он осознал те возможности, которые в связи с этим открывались перед ним и, главное, перед его сыном. Именно поэтому Виктор всеми силами противился распаду семьи Павла. А когда это произошло, то обещал дорогому свату постараться помирить молодых. Но случилось то, что случилось.

В один прекрасный день высокопоставленному чиновнику доложили, что младший Силин не только развёлся с его дочерью, но и уехал от неё на край света. Будучи деловым человеком, оскорблённый отец сначала встретился с Лидией, выяснил у неё подробности развода, а на следующий день послал машину со своими людьми, чтобы те доставили к нему «дорогого» свата.
Виктора выдернули прямо из цеха в тот самый момент, когда он совершал свой обычный обход, которого так боялись его подчинённые. Силин пытался отложить визит, но серьёзные широкоплечие ребята в одинаковых пиджаках и галстуках не дали ему возможности выбора. Едва успев переодеться, он сел с ними в чёрную служебную иномарку, водитель включил мигалку с сиреной, и спустя малое время Виктор входил в кабинет своего обличённого властью родственника.

Ещё с порога посмотрев в ненавидяще-спокойные налитые кровью глаза бывшего свата, несчастный понял, что о родственных отношениях придётся забыть. Аудиенция прошла без излишних эмоций и бранных слов. Однако выведенный из равновесия Силин надолго запомнил то, что он здесь услышал:
– Значит так: на свадьбе и после неё ты говорил мне, что твой Павел без ума от моей Лиды, обещал, что всё у них будет расчудесно. Это слова. А на деле? Ты собственноручно усадил сына в самолёт и отправил в такую Тмутаракань… в общем, сам отправил – сам и возвращай! Хоть на аркане его сюда притащи! Твоё дело! Он нужен ей, она желает его видеть. В общем, делай что хочешь, хоть сам женись на моей дочери, но чтобы больше никогда – ты понял меня? – никогда я не слышал от неё, что она несчастна! Лидия будет счастлива! Иначе… я не знаю, что я с тобой сделаю!..

Выйдя на улицу в расстроенных чувствах, Силин пошёл – куда глаза глядят. Машина осталась дома, такси поймать не удалось. Зашёл в какую-то забегаловку, осушил стакан коньяку, кое-как добрался до автовокзала, но, как на грех, сел не в тот автобус. Пришлось возвращаться, и только подъезжая к родному городу, он вдруг понял, что и как будет делать. Конечно, идея была сумасшедшая, но другого выхода не было. Иначе… Силин прекрасно знал, на что способен его бывший сват.

3.
Выждав несколько дней, пока немного улеглись страсти, Виктор вызвал в кабинет осиротевшую Лидию, которая по-прежнему работала на его «фанере». Что он делал, какие слова говорил старый ловелас молодой, прекрасно сложённой женщине? Об этом история умалчивает. Но спустя месяц «сарафанное радио» разнесло по заводу сногсшибательную новость: Силин переехал жить к собственной невестке.

– Ну, ты даёшь! – смеялся спустя какое-то время отец Лидии. – Я ведь тебе это так, для красного словца сказал, чтобы дошло до ума, до сердца, до печёнки! А ты… был сват, а стал зять. Молодец!
Новоиспечённый родственник только улыбался деланно-смущённо, слегка обнимая за талию свою любящую невесту – счастливую Лидию.
– Старый конь борозды не портит! – смеялись втихаря заводские шутники.
– Но и глубоко не вспашет! – обязательно добавлял кто-нибудь со знанием дела во время обеденного перерыва в заводской столовой.
Женщины только презрительно фыркали, передавая из уст в уста сочинённые досужими сплетницами подробности соблазнения Силиным собственной невестки:
– Слыхали? Начальник-то наш – орёл! Из-под сына жену увёл! Третья у него! А предыдущую, стало быть, в расход.

И чтобы прекратить все эти пересуды, Силин на одной из планёрок сказал прямо, что уволит любого, кто посмеет порочить честное имя его новой супруги.
– Ни слова, ни полслова! Запретная тема! – заявил он, с вызовом сверкая очками на притихших мастеров. – Вы находитесь на работе и должны уважать своего начальника. В конце концов, это моя личная жизнь, и она никого не касается!

Естественно, после этих слов, подкреплённых увольнением разбитной бабёнки – бывшей любовницы крутого начальника – юмористы притихли, и всё пошло своим чередом. Виктор – в отличие от Павла – оказался на удивление хорош в постели, и в этом отношении Лидия была с ним, действительно, счастлива. Но иногда червь сомнения всё же подгрызал её, по сути, невинную душу: а правильно ли она поступила? Однако к началу нулевых нравственные критерии в обществе опустились ниже плинтуса. Голливудские фильмы, массированная пропаганда секса и насилия сделали своё дело. Главным признаком успешности человека стали не ум, не доброта, не честность, не искренность, не щедрость, а наличие толстого кошелька, который у новой жены Силина, безусловно, имелся. Поэтому никто и никогда не посмел даже намекнуть молодой женщине, что её поведение – верх цинизма и безнравственности. Особенно по отношению к матери Павла.

Второй своей супруге, как и первой, Виктор также отписал коттедж. Поэтому она особо на него и не жаловалась.
– Вот это мужик, – судачили втихаря «фанерские» бабы, – он всем своим бывшим жёнам оставляет по дому! Я бы тоже с ним развелась!

4.
Так уж устроен наш мир, что ни любовь, ни страсть, ни молодость не бывают вечными. Закончился невероятно длинный медовый месяц, который устроил своей новой подруге Виктор. Ослепляющая вспышка любви сменилась стойкой привычкой, и всё пошло своим чередом. Лидия не забеременела от отца так же, как и от сына. Детей у них не было, и все свои силы супруги отдавали родному заводу.

Но тут пришла иная напасть. Трудно сказать, как это случилось, но в один не очень прекрасный день «фанера» обанкротилась. Появился другой хозяин – владелец контрольного пакета акций, который сместил Генерального на должность консультанта и поставил на его место своего директора. Новая метла метёт по-новому, и пришлые господа принялись усердно расставлять своих людей на ключевые должности, без сожаления увольняя тех, кто привык к кормушке и считал завод своей вотчиной.

Дошла очередь и до Силина. Он, в отличие от многих, пытался сопротивляться, что-то доказывал, звонил сврему высокопоставленному свату-тестю. Но вновь прибывшие хозяева жизни не испугались угроз и уволили строптивого начальника по статье – в связи с несоответствием занимаемой должности. Эта убийственная формулировка вызвала у Виктора шок, ввергнув его в глубокую депрессию. Сколько человек он в своё время вот так же бесцеремонно вышвырнул на улицу! За малейшее нарушение дисциплины, за косой взгляд, просто из личной неприязни.

Будучи директором, а затем начальником производства, он считал, что делает нужное и важное дело, используя армейский принцип: разобраться и наказать – кого попало! Но зло вернулось к нему бумерангом, а созданные им неумолимые жернова привычно размололи в порошок своего создателя и выплюнули, будто ненужный отработанный материал, нисколько не заботясь о его растоптанном ущемлённом самолюбии. Не помог ни постаревший Штольц, ни авторитетный «смотрящий» – вор в законе. Город зачищали от криминала, и разномастная братва к тому времени сменила изысканные меню лучших ресторанов на непритязательную лагерную баланду.

Незадолго до увольнения Силин успел поставить Лидию начальником цеха, о чём она его давно просила. И молодая женщина, слегка разочаровавшись в своём стареющем муже, с головой ушла в дела производства. А чуть позднее, проявив лояльность к новым хозяевам, так и осталась трудиться на этом месте.

5.
Многолетняя напряжённая работа подкосила здоровье Виктора. Однако пока впереди маячила хоть какая-то цель, его организм сопротивлялся. Но оставшись не у дел, оплёванный и униженный, он вдруг почувствовал всю свою никчемность, а тело отреагировало на душевную боль болью физической. Обострились дремавшие до времени недуги, стало хуже со зрением, и самое главное – вылез залеченный в своё время простатит – болезнь, поставившая жирный крест на похождениях некогда активного донжуана. Попытка уйти в запой только усугубила его положение. Врачи выписали больному кучу лекарств, которые почти не помогали. Да и то сказать: наши эскулапы пытаются лечить, не выяснив причин, по которым к человеку приходит болезнь. Куда уж им победить её!..

Однако деятельная натура Силина не позволяла ему сидеть на месте. Немного оклемавшись, с помощью высокопоставленного родственника он нашёл подходящую работу в областном центре, потом вторую, третью. Нигде его не ждали, никому не нужны были его знания и опыт. Видимо потому, что характер опального директора окончательно испортился, нервы стали ни к чёрту, и, главное, он никак не мог поладить с начальством. Сказалась привычка всегда быть на первых ролях.

Но списывать себя со счетов Виктор не собирался. Никто не знал, каких усилий и душевных мук стоило бывшему директору выслушивать и исполнять бестолковые распоряжения и наставления вышестоящего начальства. Но он терпел. А когда было совсем невмоготу, шёл в поликлинику, покупал больничный и дома при закрытых дверях насильственным запоем лечил свою истерзанную душу. И так – месяц за месяцем, год за годом.

Если ты поругался с соседями или сослуживцами, то можно легко убедить себя, что эти люди плохие, глупые, необразованные и так далее. Намного хуже, когда ты не в ладу сам с собой. В душе Виктора как бы сосуществовали два человека. Один жаждал свободы от постылой работы, от глупого начальника, от молодой жены, к которой он не притрагивался очень давно. Этой бунтарской его сущности претила необходимость поддерживать с Лидией ровные отношения и делать её счастливой, как он некогда пообещал тестю.

Вторая его сущность – разумная и обстоятельная – требовала от Виктора неукоснительного выполнения всех этих ненавистных ему условностей. И вечная вражда между двумя противоположностями, с некоторых пор поселившаяся в его стареющем теле, не давала несчастному мученику покоя ни днём, ни ночью.

Он похудел, глаза его потухли, и только неугасимый внутренний огонь толкал увядающего мужчину туда, где были люди, большую часть которых он теперь люто ненавидел, пытаясь доказать им, да и себе тоже, какой он крутой и сильный. Однако тем, кто был рядом, не нужна была его сила. Сочувствие, искренность, доброта, бескорыстность, милосердие – вот что хотим мы видеть в душе любого человека.

Так в изматывающей внутренней борьбе пролетели ещё десять лет жизни Виктора Силина. Он сильно изменился – похудел, постарел, был глубоко одинок и несчастен, хотя и не показывал этого никому. И вот в один прекрасный день жена сообщила ему, что на «фанере», где она продолжала работать, в очередной раз сменилось руководство. Лидия поговорила с новым директором, и он согласился взять Силина на его прежнюю должность начальника фанерного производства. Конечно, Виктор был безмерно рад этому! Закончились его скитания, и он, наконец, вернулся домой – на свою родную «фанеру», с которой был связан тысячью незримых нитей.

6.
С приходом нового-старого начальника дела на заводе пошли в гору – производительность труда резко выросла, подчинённые Силина подтянулись, и только его отношение к ним не изменилось. Он по-прежнему считал всех «своих» людей бездушными винтиками, расходным материалом. Годы страданий, к сожалению, не научили нашего героя почти ничему.

Однажды Виктору сообщили, что его дочь от первого брака Людмила – сестра Павла – находится в больнице в тяжёлом состоянии после неудачных родов. Конечно, он помнил о ней, но когда-то много лет назад при разводе девушка безоговорочно приняла сторону матери. С тех пор они почти не виделись. Трудно найти правых и виноватых в хитросплетениях семейных отношений, но всё равно, повзрослев, дети не должны осуждать своих родителей – тех, кто когда-то научил их ходить на горшок, а потом с восхищением наблюдал за первыми шагами, сделанными ими самостоятельно.

Много лет пролетело с тех пор, когда они со Светланой, а заодно и с дочерью, окончательно расплевались, произнеся вслух те ужасные слова, после которых становится невозможным совместное проживание двух близких людей не только в одном доме, но, зачастую, и на одной планете.

Яблоки, апельсины, виноград – что ещё мог принести в больницу Виктор? Любящая мать тоже была там – сидела у кровати больной. Дочь не удивилась приходу отца. Она поздоровалась чуть слышно и тут же закрыла глаза, не желая продолжать беседу. Родители вышли в коридор, чтобы не нарушать её покой.

– Мне сказали, что ты опять помыкаешь людьми на своей ужасной «фанере». Этот монстр ломает судьбы людей и делает их калеками, – подняла глаза на бывшего супруга Светлана. – Опять для тебя пачки клеёного шпона дороже человеческих судеб. Вроде бы деловой человек, жизнь прожил, а ума так и не нажил! Тебе о встрече с Богом думать пора, а ты… бездушный истукан, робот! Вот и с дочерью – то же самое. Когда она в последний раз от отца тёплое слово слышала?

Виктор молчал. В последнее время он научился виртуозно владеть собой – сдерживаться, ничем не проявляя своих чувств – даже если где-то в глубине души неистово клокотала лава спящего до поры вулкана. А Светлана вошла в раж. Она продолжала выплёскивать бывшему супругу прямо в глаза безотрадно-чёрную ядовитую субстанцию, которая накопилась у неё за долгие годы одиночества:

– Тебе не жаль, что жизнь твоя прошла так глупо и бездарно? Ты растерял своих друзей. Почему? Да потому, что после общения с тобой в душе человека не остаётся ничего кроме горького разочарования и сожаления о том, что он имел несчастье знать тебя лично! Но ты не жалеешь об этом, я вижу. Более того, ты наслаждаешься своим превосходством. Таких людей, как ты, называют вампирами. Энергетическими или какими-то ещё, не знаю. Вы сосёте жизненную силу у тех, кто слабее вас. И самое страшное – в ваших душах нет раскаяния, нет сожаления. А ещё у тебя полностью атрофирована совесть! Забыл, что это такое? А я помню, она была у тебя когда-то – в нашей туманной юности, воспоминания о которой ты намеренно вытравил из своей чёрной души. Вышвырнул навсегда вместе с остатками этой самой совести, тобою же и убитой!..

Светлана могла бы говорить ещё очень долго. Слишком много накопилось у неё обид и претензий к тому, кого она, возможно, всё ещё любила. Ведь вместо ответного чувства он когда-то давно без колебаний взял в залог её по-детски наивную доверчивую душу. Но после первой измены – да и теперь тоже – она не испытывала к Виктору ничего кроме глухой застарелой ненависти. Поэтому ей казалось, что, выплеснув всю накопившуюся злобу в его бесстыжие глаза, она сумеет, наконец, облегчить свою пылающую неугасимым пламенем необузданную бессмертную душу.

Но нет, он молча повернулся и пошёл прочь, бессвязно повторяя про себя всё сказанное ею. Светлане, действительно, стало легче. А Виктор, выйдя за порог больницы, остановился, постоял немного, потом слегка покачал головой, провёл ладонью по лысине и пошёл дальше. Возможно, благодаря этим нехитрым манипуляциям, а может быть по какой-то другой причине, но его тотчас покинули ненужные пустые мысли, которые долго могли бы терзать душу другого более чувствительного человека. Неужели можно вот так – легко и непринуждённо стряхнуть на асфальт остатки полученного при рождении великого дара, который люди называют совестью?

7.
Послесловие.
Виктор долго ещё трудился на родной «фанере». Лидия была рядом с ним. Светлана вышла на пенсию заслуженным учителем, но продолжала работать. Её дочь Людмила оправилась от болезни, однако отца сторонилась по-прежнему. Сын Павел стал морским офицером, женился, служил на Дальнем Востоке. Вторая жена старшего Силина продала доставшийся ей после развода дом и уехала в неизвестном направлении.

Спасибо всем, кто прочёл эту поучительную жизненную историю. Хочу сказать, что всё вышеописанное имело место. Может быть не с теми людьми и не совсем так, как я рассказал. Но разве это важно? Главное, чтобы читатель, шаг за шагом прожив чужую жизнь вместе с героями повествования, вынес для себя нечто такое, что в будущем, возможно, поможет ему сделать свою душу чище, светлее и добрее. А ещё я очень надеюсь, что роман этот сумеет уберечь моих дорогих читателей от ошибок, совершённых Виктором Силиным, его родными, друзьями и недругами. Желаю всем счастья, мира, добра и удачи!
Романы | Просмотров: 598 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 08/05/17 15:33 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Окончив институт, он женился и трудился на одном из градообразующих предприятий. Однако наступили лихие девяностые, и пришлось ему идти на фанерный завод, находившийся под контролем криминала. Работая там, Силин развёлся с женой, а его сын Павел связался с бандитами. С помощью проныры-адвоката отец освободил парня от тюрьмы, наставил на путь истинный, а затем женил на дочери мэра города, в которую тот влюбился без памяти. После женитьбы оба учились заочно и работали на «фанере» мастерами под началом старшего Силина.

Глава 16. Бывший зек Сергей – новый друг Лёши, «герыч», суд над Алексеем, развод Павла и Лидии.
Как-то незаметно сошёлся новый механик Лёша со слесарем Сергеем – бывшим заключённым – спокойным, уверенным в себе человеком. Невысокого роста, он никогда не повышал голоса, почти не пил, работу выполнял добросовестно, не спорил с начальством и мог быть примером для увлекающегося эмоционального Лёшки. В коллективе Сергей утвердился просто – в свободное от работы время он точил на наждаке, а затем полировал до зеркального блеска экзотического вида ножи-финки со специальным желобком для отвода крови – настоящее холодное оружие. Ребята смотрели на блестящие, с цветными наборными ручками «игрушки» – орудия возможного убийства – и невольно начинали относиться с уважением к человеку, который вместе с блатным жаргоном принёс из-за колючей проволоки это поистине дьявольское своё увлечение.

Друзья держались вместе не только на работе, но и за заводскими стенами. Сергей, освободившись, нашёл "молодую вдову", жил с ней в небольшом домике и ни в чём не нуждался. Он поддерживал старые воровские связи и пропадал время от времени, оставляя своего непосредственного начальника Алексея и подругу-сожительницу в некотором замешательстве. Возвращался при деньгах и, как положено, "проставлялся" перед ребятами, а перед руководством особо – коньяком и деликатесами. Все были довольны, тем более что «пропащий» быстро нагонял упущенное по работе.

Но Силину такая паталогическая расхлябанность была не по нутру. Он систематически ругал Лёшу то за пьющего Рената, то за отсутствующего Сергея, то за иные провинности. Правда, рублём родственника не наказывал, но бедолаге и без того здорово перепадало «на орехи». Однажды после очередного нагоняя Алексей вернулся с планёрки в подавленном состоянии – умел Силин «достать», унизить человека. Несправедливо обиженный механик чувствовал себя бессловесной тварью, ничтожеством, последним холопом самодура-начальника. Он сел на лавку в мастерской и долго не мог успокоиться.

Сергей, желая помочь другу, отвёл его в кладовую – подальше от посторонних глаз. Молча достал шприц, заправил дозой героина, сделал укол. И тут Алексей впервые почувствовал… эйфорию. Не спеша, медленно, но верно неописуемое блаженство разливалось по всему его телу. Сердце забилось чаще, пульс стал прослушиваться там, где его никогда не было. С каждым толчком «мотора» кайф проникал всё глубже, всё дальше от своего эпицентра, охватывая каждую мышцу, каждую жилку, каждый пальчик. Едва сдерживая стон наслаждения, Лёша прилёг на лавку. Голова его была лёгкой и светлой, все земные беды показались начинающему наркоману мелкими недоразумениями, а жизнь – светлой и изумительно-прекрасной…

Сергей стал часто заходить к Алексею домой. Лена – жена механика – не возражала и с симпатией относилась к новому другу семьи. Она ждала второго ребёнка, но выплаты за банковский кредит съедали слишком много денег, которых, как всегда, катастрофически не хватало. И тут снова помог друг Серёга. Он предложил приятелю сходить вечером на дискотеку и продать там несколько доз героина, который по-свойски называл «герычем». К тому времени Лёша просто так, ради эксперимента несколько раз пробовал колоться. Он знал, что может наступить привыкание, но бравировал, играя с огнём.

– От одного раза ничего не бывает, – посмеивался Сергей, – ты только дозу соблюдай, а то ведь это опасная штука.
На молодёжную дискотеку молодой человек пошёл, полагаясь исключительно на её величество фортуну. И эта ветреная дама на сей раз его не подвела. К своему удивлению, за несколько минут Лёша заработал треть месячной зарплаты, что толкнуло его на новые «подвиги». Лёгкие деньги развращают, и спустя какое-то время он как ни в чём не бывало расфасовывал «герыча» по пакетикам и продавал потребителям, круг которых расширялся с каждым днём.

Лена ужаснулась, когда узнала, откуда пришли в семью деньги. Она дала от ворот поворот Сергею, затеяла серьёзный разговор с мужем, требовала, просила, умоляла его отказаться от ужасного бизнеса, от торговли смертью. Но тот её не слушал. Более того, он стал чаще колоться, пытаясь доказать супруге, да и себе тоже, что «герыч» почти безвреден. Странно, но поначалу всё было нормально.
Первым звонком стала смерть тридцатилетнего рабочего – наркомана с длительным стажем. Нелегко восемь часов стоять у станка, особенно по ночам. Вот и покупал этот трудяга у Лёши белый порошок, благодаря которому мог играючи выполнить любую норму. Но бесплатный сыр – известно, где бывает. Однажды организм несчастного отца семейства не выдержал, и сердце его остановилось навсегда. Врач констатировал передозировку наркотика, но дело замяли.

Лёша испугался. Правда, не за своих клиентов, а за себя. Ведь могли докопаться до того, что именно он продавал погибшему героин. А ещё молодой мужчина твёрдо решил: больше ни одного укола в свою вену. Но не тут-то было – «герыч» мёртвой хваткой вцепился в его слабую плоть. Боль нравственная и физическая не отпускала ни на минуту. Хотелось выть, лезть на стену, было жалко себя, Лену с детьми, умершего наркомана. Ночь превращалась в сплошной кошмар и скрежет зубовный. То ли во сне, то ли наяву приходил погибший, спрашивал, кто теперь будет кормить несчастных сирот, тянул костлявые руки к горлу убийцы – к его, Лёшиному горлу. Содрогаясь всем телом, пытаясь заглушить стоны, несущиеся из пересохшей глотки, бедолага просыпался, чувствуя боль в суставах, во всём ноющем теле. Это была ломка, о которой до этого он знал лишь понаслышке.

2.
Решимости хватило ненадолго. Дрожащими пальцами механик приготовил дозу, расстегнул брюки и с наслаждением всадил шприц в паховую вену. Так делали опытные наркоманы, чтобы скрыть следы своей ужасной привычки и оставить сгибы рук девственно чистыми. Что ж, оставалось только признать своё окончательное поражение в битве с «герычем» и постараться максимально ограничить приём наркотика с тем, чтобы протянуть как можно дольше и не умереть от передозировки по примеру тех, кого коварный белый порошок довёл до белого же савана.

Лёшин «друг» с презрением наблюдал за жалкими потугами своего слабовольного товарища. Он прекрасно знал, что справиться с «герычем» практически невозможно. И не такие пробовали! Слесарь улыбнулся, вспоминая, как один наркоман в отчаянной попытке избавиться от зависимости попросил друзей приковать себя к батарее. Это были адские муки! Рассказывали, что он зубами грыз наручники, пытаясь добраться до заветного шприца! Перетерпел, выжил, год не кололся, а затем всё равно сорвался в пропасть!

Сергей прошёл суровую школу советских и постсоветских лагерей. Он уважал людей сильных, способных противостоять обстоятельствам. Прочих бывший зек считал пылью придорожной, расходным материалом, подчиняя этих слабаков своей воле и используя их, как придётся. Выйдя в очередной раз на свободу, он решил, что настало время покончить с воровской романтикой и заняться делом. Подобрал шустрых ребят без криминального прошлого, наладил связи с нужными людьми, в том числе в милиции, и начал потихоньку торговать – не вонючей травкой, не грязной синтетикой, а чистейшим героином. Будучи неплохим психологом, начинающий наркодилер с природной хваткой паука плёл свою сеть, которая со временем стала приносить ему неплохой доход. Милицейская "крыша" давала иллюзию полной безнаказанности, но Сергей знал: ничто не вечно под луной. Знал и готовился...

3.
Очередная смена руководства УВД вызвала волну репрессий в ведомстве, нарушив идиллию нижних чинов, успешно снимавших пенки с мутной криминально-наркотической реки. Правда, львиную долю прибыли приходилось отдавать наверх, но это было в порядке вещей. Тогда, на рубеже тысячелетий милицейская гидра без меры лакала из смердящего трупами криминального источника. Хлебала всей своей бандитско-коррупционной чудовищной пастью и никак не могла насытиться. Казалось, что этому беспределу не будет конца.

Капитан, с которым сотрудничал Виктор, сообщил ему, что нужна жертва. Мол, идёт кампания по борьбе с наркотиками, и если городской отдел милиции не внесёт в это дело свою посильную лепту, то нерадивых блюстителей порядка уволят и наберут новых. Собственно, весь сыр-бор разгорелся после того как кто-то доложил губернатору, что в городе наркоманы мрут, будто мухи. Виктор подумал, почесал за ухом и предложил в качестве жертвы… Лёшу.

Сказано – сделано! Алексея взяли на улице. В его кармане лежали всего-то две дозы "герыча". Но этого было вполне достаточно, чтобы суд назначил ему длительный срок заключения. С женой к тому моменту мужчина развёлся. Платил алименты, заходил иногда домой, но не мог там находиться долго – просто не выдерживал. Слёзы супруги, её скорбный вопросительный взгляд… будто он что-то украл у неё и не собирается отдавать…

В те годы многие женщины запросто разводились со своими запойными непутёвыми мужьями, чтобы отобрать у них часть заработка – было такое поветрие. Мужчина в этом случае продолжал жить в семье, выплачивая алименты, но иногда, обидевшись, бывший супруг уходил к другой. Та тоже рожала ему детей. И, случалось, через суд эти жёны делили между собой… нет, не мужчину, а всего лишь его зарплату. В общем, в стране наступил полный разлад и раздрай, не идущий ни в какое сравнение с пуританскими нравами недавнего советского прошлого…

Сергей несколько раз приходил к арестованному. Приносил продукты, справки, характеристики для грядущего суда. И у Лёши не оставалось ни малейшего сомнения в их суровой мужской «дружбе». Тем более что наркодилеру удалось даже здесь, в камере вручить арестанту несколько доз героина, без которых тот не смог бы выжить.
– Ты поговори с Силиными, со Штольцем, – умолял посетителя начинающий узник. – Может быть, они по своим каналам смогут что-то сделать для меня?
– Я, конечно, попробую, – успокаивал Лёшу Сергей, – только боюсь, что ничего не получится. Времена изменились. Милицейские слишком много власти на себя взяли. Скольких братков отправили за решётку! Подходит к концу наше время.

4.
Через несколько месяцев состоялся суд. Лена с Сергеем пришли заранее, заняли места в первом ряду. Горе сближает людей, делает нас терпимыми ко многому и ко многим. Так несчастная женщина нашла помощь и поддержку у того, кто фактически предал её любимого мужа. Правда, об этом она не знала наверняка. И лишь смутные сомнения изредка мелькали в её буйной затуманенной горем головушке.

Алексей сидел за металлической решёткой, будто дикий зверь в клетке. Старушки в разноцветных платочках – завсегдатаи судебных процессов – судачили о чём-то вполголоса. А Елена не могла поверить, что вот сейчас, после суда её Лёшу увезут куда-то далеко, в какой-то лагерь, где он будет мучиться долгие годы. Ей было страшно за себя, за него, за детей. И ещё она начала догадываться, кто является истинным виновником случившегося.

– Пять лет с отбыванием срока в колонии строгого режима, – зачитала вердикт судья.
Процесс закончился, присутствующие встали и пошли к выходу. Лёшу увели, а Сергей, пытаясь утешить несчастную женщину, вполголоса говорил ей:
– Пять лет – это минимум. Могли дать больше. Скажи спасибо, что я выбил для него положительную характеристику. А ещё – строгий режим даже лучше, чем общий – порядка больше. И если он будет правильно себя вести, то выпустят года через три. Только в администрации лагеря надо кое-кого «подмазать».

– Ладно, может хотя бы про наркотики там забудет, – вздохнула Лена. Но, посмотрев в глаза Сергею, поняла, что даже на это не стоит рассчитывать.
Трудно сказать, что увидела в пустых холодных зрачках безжалостного наркодилера несчастная обманутая женщина, но тут же, в зале суда, с ней случился припадок. Без всяких на то оснований она набросилась на своего помощника и благодетеля:
– Ты, ты виноват во всём, – сквозь слёзы кричала соломенная вдова, пытаясь наманикюренными ногтями добраться до спокойных серых «моргалок» ставшего для неё ненавистным Сергея. – Ты посадил его на иглу! Мужа… единственного… ненаглядного! Ты упрятал его за решётку Ты! Ты! Ты!..

Женщине сделали успокоительный укол, а её спутник повернулся и, ни слова не говоря, пошёл прочь. Он по опыту знал, что пройдёт время, и эта визжащая, брызжущая слюной истеричка успокоится, а потом сама приползёт к нему за помощью. Он, конечно, даст ей денег, устроит свидание с Лёшей. Но за это они с мужем организуют для него канал транспортировки героина в зону. За колючей проволокой тоже нужен кайф. Зеки – такие же люди, как и все остальные. И они будут платить ему за смертоносный белый порошок.

5.
Старший Силин был доволен. Он всё-таки сумел вытащить сына из смердящего криминального болота и наставить его на путь истинный. Павел женился по любви, и это радовало. Молодые работали на «фанере» мастерами – в соседних цехах в одну смену, не желая расставаться ни днём, ни ночью. Оба учились на заочном отделении вуза. Вместе решали задачки, писали контрольные, готовились к экзаменам. Правда, детей у них не было, но это поначалу никого не беспокоило.

Однако спустя несколько лет, когда настало время получать дипломы и думать о будущем, всё изменилось. Многие их сверстники давно нянчились со своими детишками, а они с Лидией по-прежнему оставались вдвоём. Возможно, виной этому были импортные противозачаточные таблетки? Кто знает? Врачи лишь разводили руками, не находя у супругов никаких отклонений.

И тут Павел вспомнил, что когда-то давно, до знакомства с Лидой одна из его многочисленных любовниц забеременела и сделала аборт. Не удержавшись, он рассказал об этом супруге. Та стала разбираться и поняла, каким Казановой был её муж до свадьбы. Слово за слово, одно подозрение следом за другим, и… вдруг рухнуло то, что держало их вместе все эти долгие годы. Кануло в Лету непередаваемое духовное единение, исчез не поддающийся описанию возвышенный сонм мыслей и чувств – светлый храм любви, на возведение которого ушли годы кропотливого труда.

Жизнь дала трещину, и в одночасье с грохотом рассыпалась, развалилась крепкая молодая семья! Отчего? Почему? Может быть потому, что браки перестали заключаться на небесах, а то, что скреплено всего лишь круглой печатью загса, бывает весьма и весьма недолговечным? Трудно дилетанту отличить драгоценную вещь от дешёвой подделки, настоящее чувство от его имитации, волю небес от измышления шарлатана. Вот и приходится нам зачастую использовать суррогаты – вместо таинства брака, освящённого церковью, банально сожительствовать друг с другом.

Холодной зимой камень и лёд кажутся одинаково прочными. Но горный кряж практически вечен, а река, напротив, регулярно освобождается от своего ледяного панциря. Приходит весна, и её скованная морозом поверхность – казалось бы, твёрдый незыблемый монолит – вдруг даёт трещину, затем вторую, третью, появляются промоины, лёд отходит от берегов, за которые держался всю холодную зиму. И вот, наконец, огромные глыбы, похожие на айсберги, в гневе налетают друг на друга, дробятся на мелкие осколки, сносятся быстрым течением в низовья с тем, чтобы растаять, раствориться в тёмных глубинах далёкого бескрайнего моря. Точно так же и союзы любящих сердец зачастую подвержены разрушению, если построены они не на железобетонной плите, а на растрескавшемся зыбком фундаменте.

Правду говорят, что от любви до ненависти – один шаг. И каждый решает сам, стоит ли ему переступать роковую черту. Редкая пара сохраняет первозданную чистоту своих чувств до гробовой доски. Чаще – годы совместно прожитой жизни превращают любовь в стойкую привычку либо, наоборот – в злобу и ненависть к тому, кто совсем недавно был для тебя дороже всего на свете.
Так случилось и у наших разругавшихся вхлам супругов. Совместная жизнь стала для них немыслимой. Поэтому, следуя примеру отца, Павел оставил Лидии только что отстроенный коттедж и переехал к матери. Мало того – ему пришлось уйти с завода, чтобы исключить случайные встречи с бывшей супругой, которая работала в соседнем цехе. Виктор, конечно, постарался вразумить сына, устроив многодневный вялотекущий скандал с выяснением отношений и пьяными задушевными беседами.

Но тщетно. Невозможно склеить вдребезги разбитый священный сосуд любви. Не вымарать из непослушной памяти все те обидные, страшные слова, которые были сказаны супругами впопыхах, в пылу спора. Ведь самые глубокие, самые болезненные раны способны нанести лишь те, кого мы так искренне когда-то любили. Только близкие люди знают, как лучше уколоть… заклятого врага. Так, чтобы взвыл от боли.

6.
Павел переехал к матери – в тот самый дом, где прошло его детство. Нелегко ему было расставаться с Лидией. А ещё он не знал, что делать со своей неудавшейся жизнью. Светлана Ивановна долгие годы работала школьным учителем, а эта профессия, как и любая другая, накладывает на человека определённый отпечаток. Однако, воспитывая чужих детей, она в какой-то момент упустила своего собственного сына, не смогла уберечь его от разлагающего влияния криминальной среды в лихие девяностые. Потом у Павла вроде бы всё наладилось, и вот опять…

– Ты, сынок, не слушай ничьих советов, – говорила своему любимцу немолодая уже женщина, видя, как тот страдает. – Я понимаю, трудно тебе сейчас, тревожно, но прошлого не вернуть. Надо думать о будущем. Это твоя жизнь, и ты сам должен решить, что делать дальше. Тут тебе никто не поможет. В каждом из нас есть божья искра. Называют её по-разному – душа, совесть. Послушай, что она тебе подскажет, подумай, и только после этого принимай решение. Деды и прадеды наши молились, советовались с Богом, а ты попробуй хотя бы так.

– Ой, мама! – с удивлением посмотрел на неё Павел. – Неужто ты уверовала? Не может быть! Столько лет школьников атеизму учила, рассказывала им, что бога нет, и вот – на тебе!
– Его вроде бы и нет, когда всё хорошо, – пытаясь оправдаться перед сыном, ответила женщина. – А вот если беда нагрянет или одиночество комом подкатит под горло, то очень даже хочется помолиться, чтобы отпустил Всевышний грехи наши тяжкие, чтобы не висели они на душе, будто вериги каторжные, чтобы легче стало.
Никогда не думал Павел, что мать скажет ему нечто подобное. Но слова эти помогли ему решиться на многое.

Продолжение следует.

Все части смотрите не моей страничке.
Романы | Просмотров: 682 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 07/03/17 18:34 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил институт, женился и работал под покровительством отца. Но наступили лихие девяностые, и пришлось ему идти на фанерный завод, где наш герой стал директором кооператива. Многих сгубили новые реалии жизни, когда криминал стал второй властью на местах. Силин развёлся с женой, а его сына Павла задержала милиция за убийство прохожего. С помощью проныры-адвоката Виктор освободил парня от тюрьмы и отправил его на лесоповал мастером – от греха подальше.

Глава 15. Строительство коттеджа, возвращение Павла из «ссылки» и его распутство с последующей женитьбой, новая родня, любовь Павла и Лидии, механик Алексей.
1.
Трудно далось Виктору освобождение родного чада от грозившего тому тюремного срока. И не только потому, что денег много ушло – это ещё полбеды – бывшие друзья отшатнулись от бесчестного директора кооператива. Слишком нагло, чересчур топорно действовал адвокат, подкупая судейскую братию. Но тогда, в лихие девяностые, понятия чести и совести постепенно стали превращаться в пустой звук. «Процессы пошли», как говаривал незабвенный Михаил Сергеич. А из тени вдруг появились люди, умевшие делать деньги. Причём, нравственным поведением эти персонажи никогда не отличались.

Отправив Павла мастером на лесоповал, Силин вплотную занялся строительством нового коттеджа. На заводе был небольшой стройцех, и, взаимообразно договорившись с его начальником, Виктор выписывал себе и цемент, и кирпич, и многое другое. Но в самый разгар «стройки века» Генеральный директор, следуя непрерывно менявшемуся законодательству, надумал ликвидировать кооперативы, чтобы вернуть себе всю полноту власти. Деньги у Силина отобрали, лишив его возможности воровать безнаказанно. А на одну зарплату много не построишь, какая бы она ни была большая.

И для того чтобы новый коттедж продолжал расти, пришлось его хозяину проявить смекалку. Бригаду строителей, трудившихся «на дому», Виктор фиктивно устроил на родную «фанеру», дабы расплачиваться с работягами посредством заводской кассы. Электропроводку в коттедже делали «фанерские» электрики, воду и слив – сантехники, и так далее.

Однажды Силин привёз к себе сварщика, который обнаружил под навесом недавно пропавший из цеха двухсоткилограммовый сварочный аппарат. Но опасаясь начальственного гнева, «сварной» лишь матерился вполголоса, вспоминая, как ему с ребятами пришлось обшарить все закоулки родного предприятия в поисках «испарившегося» неподъёмного агрегата.

Славка, заводской электрик, удачно зашибал деньгу, электрифицируя коттеджи новых русских в дачном посёлке, носившем вполне официальное название «Поле чудес». Будто на дрожжах росли там небольшие дворцы и огромные прямоугольные коробки – в зависимости от вкуса разбогатевших на людском горе нуворишей. Потом, правда, многие хозяева этих строений были убиты в разборках, сели либо навсегда покинули маленький волжский городок. А незавершённые остовы их творений долго ещё торчали из земли безмолвными памятниками своим пропавшим владельцам и тому безумному удалому времени.

Новый коттедж практичного Силина был сравнительно небольшой, но, как и все остальные, нуждался в электропроводке. Слава с другом всё сделали быстро, качественно и, понятное дело, в рабочее время. Виктор расплатился с друзьями по-царски – повысил им разряды и… задумался.
Спустя неделю он вызвал электрика в кабинет и предложил ему оборудовать недавно построенный дом своего хорошего знакомого. Мол, вы работайте, ребята, а я буду выписывать вам премии и находить новых заказчиков – нечто вроде субподряда. Начался торг, и работяга, прекрасно знавший расценки, тут же понял, что ушлый начальник пытается его обмануть.

– Ничего себе предложение! – распинался он в мастерской перед друзьями. – Смотрите, не вздумайте соглашаться. Нашёлся тоже мне благодетель! И так за наш счёт, падла, жирует, а всё мало! Пусть меня увольняет! Найду другую работу, но на этого… батрачить не стану!
Электриков тогда Силин оставил в покое, но отыскал других работяг посговорчивее, за счёт которых он с тех пор имел неплохую дополнительную прибыль. Кроме того, по договоренности с главбухом у него фиктивно числилось несколько «мертвых душ», зарплату которых ушлый начальник исправно откладывал в свой карман, не забывая делиться с руководством. Были у Виктора и иные «левые» источники дохода. Поэтому его новый коттедж «взлетел» под облака в рекордно короткие сроки.

2.
Прошёл год, и в городе стали забывать неправедный суд над убийцами несчастного Саши. Поэтому Силин решил вернуть сына домой, чтобы вплотную заняться его перевоспитанием и направить парня на путь истинный. Первым делом пришлось великовозрастному недорослю экстерном сдавать пропущенные экзамены в техникуме, чтобы получить, наконец, какой-никакой, но всё же диплом об образовании. Естественно, без барашка в бумажке не обошлось, но в те годы взятки уже считались нормой.

Виктор устроил сынулю мастером на «фанеру», на старое место, но спустя какое-то время заметил, что после лесной ссылки Павел очень сильно заинтересовался прекрасным полом. К тому же слишком много разведённых женщин трудилось здесь, на единственном в городе стабильно работавшем предприятии. Этим дамам надо было кормить свои неполные семьи, а ещё каждая из них горела желанием найти новое семейное счастье. Павел был молод, хорош собой, и фаворитки молодого ловеласа сменяли одна другую, будто картинки в окошке сказочно прекрасного жизненного калейдоскопа.

– Жениться тебе надо, – пытался вызвать любвеобильного отпрыска на откровенный разговор Силин. – Я тоже в своё время был подвержен увлечениям – изменял твоей матери, но ты сам видишь, к чему привела моя распущенность. Учись на чужих ошибках, сынок, чтобы меньше делать своих.
Но Павел отмалчивался, продолжая беззаботно плыть по течению в окружении радужного цветника своих прекрасных поклонниц. И лишь однажды после длительных терпеливых и настойчивых отцовских нравоучений он ответил родителю весьма откровенно:
– Да не хочу я жениться! Они мне все сначала нравятся, только… больше двух недель жить с одной не могу. На первых порах, вроде бы, ничего, а потом – глаза бы на них не смотрели. Надоедают, тошно становится. Помучаюсь немного, и ухожу к другой. А там такая же история – скука смертная. Вот и получается, что семейная жизнь – это не для меня.

– Ну, ты молодец, – удивился Виктор, – отца родного переплюнул! Я в твоём возрасте ни о чём таком даже подумать не смел, а ты…
В общем, после разговора с сыном Силин окончательно утвердился в намерении найти ему достойную невесту, а для этого надо было ввести молодого человека в круг своих элитных знакомых. Спустя какое-то время через третьи руки Виктор получил приглашение на званый ужин к мэру города по случаю одного из новых государственных праздников. Пригласительный билет был на два лица, и мужчина отправился туда с сыном. Ждали гостей из Москвы, но самое главное – во время банкета Силин хотел познакомить Павла с золотой молодёжью, особенно с девушками. А там, чем чёрт не шутит, может быть и найдётся подходящая невеста.

3.
Особняк мэра был полон гостей. Лидии, дочери хозяина, шёл восемнадцатый год. Она окончила элитную школу, считала себя взрослой и вполне самостоятельной особой. Но мать, державшая её в строгости, думала иначе. Эта женщина постаралась вложить в душу дочери понятия чести и достоинства в лучших традициях русской классической литературы девятнадцатого века. Но век двадцатый, его лихие девяностые внесли свои коррективы и, смешавшись с книжными идеалами ушедшей эпохи, образовали в голове девушки некий коктейль из двух столь непохожих, порой взаимоисключающих мировоззрений.

Лида вместе с матерью встречала и рассаживала гостей – каждого на своё место. Столы буквально ломились от всевозможных изысков. Впервые наравне со взрослыми девушке позволили участвовать в столь важном для отца, почти государственном мероприятии. Здесь были не только отяжелевшие от бесконечных забот руководители всевозможных рангов, но также их жёны и юные наследники. Многих девушка знала, однако мелькали и новые лица. Соседняя комната была оборудована для танцев, и красавица чувствовала себя почти Наташей Ростовой в преддверии своего первого бала.

Павел тоже никогда не присутствовал на подобных мероприятиях, и после длительного общения с сермяжной «фанерской» публикой высшее общество было ему в диковинку. Конечно, мэр пригласил сюда и «новых русских» – куда же без них. Однако даже эти сказочно разбогатевшие за несколько лет нувориши, близкие к криминальному миру, старались соответствовать случаю и не выпячивали свою грубую неотёсанную сущность.
Лидия блистала первозданной красотой цветущей юности. Новое белоснежное платье выгодно выделяло её из толпы, подчёркивая изящные формы юной дивы. Мужчины были от неё в восторге, а Павла она буквально сразила своей обворожительной улыбкой и ласковым мелодичным голосом. Девушка усадила Силиных за праздничный стол и упорхнула.

Но она произвела на молодого человека столь сильное впечатление, что тот не ел, не пил и едва дождался момента, когда, наконец, отзвучали последние тосты и послышалась ритмичная танцевальная музыка. Молодёжь высыпала в соседнюю комнату, чтобы размяться после обильного застолья, однако первый медленный танец девушка танцевала с другим, что было весьма неприятно Силину, который не привык ждать.

Правда, настойчивости Павлу тоже было не занимать. И спустя какое-то время произошло то, к чему он так стремился – одной рукой парень обнимал за талию свою прекрасную нимфу, вторая нежно ласкала её тонкие пугливые пальцы. Но разговор не клеился. Скорее всего, потому что молодой человек чувствовал значительное духовно-интеллектуальное превосходство над собой этой умной начитанной девушки. С такими ему ещё не приходилось встречаться. Но именно это и цепляло слишком опытного для своих лет сердцееда.

Она заговорила с ним о непонятных для Павла тонких материях – о литературе, об искусстве, о живописи. А он, отвечая невпопад, думал совсем о другом. Пытаясь скрыть своё невежество, он старался разбудить в девушке запретную для неё чувственность, чуть сильнее дозволенного прижимая её к себе и будто бы случайно касаясь грудью прелестных девичьих выпуклостей. Так, неспешно передвигаясь по залу вдвоём, они дополняли друг друга – обоим было тревожно, весело и немного жутко. Но как только стихла музыка, когда настало время расставаться, Лидия вдруг забеспокоилась, сообразив, что позволила незнакомому парню перейти ту невидимую черту, за которой находилось нечто таинственно-пугающее, сладкое, но запретное. Такое, о чём нельзя было даже подумать порядочной девушке. Она ушла в расстроенных чувствах, и больше в этот вечер не позволяла Павлу приближаться к себе, хотя и думала о нём постоянно.

Однако такое поведение лишь раззадорило молодого человека. Дело в том, что он не привык к тому, что женщины отказывают ему в общении, да и во всём остальном тоже. Поэтому, вспоминая нежные прикосновения, запах дорогих духов, чистый уверенный голос красавицы, он вдруг понял, что не сможет больше существовать без этой прекрасной волшебницы, пребывающей за высоким забором в сказочном дворце, куда он сумел проникнуть один только раз.

4.
Двое влюблённых, живущих в одном городе, обречены на множество волнующих свиданий – случайных и не очень. Я не буду описывать, как Павел объяснился в любви, какие дарил цветы и подарки своей возлюбленной, а также чем всё это закончилось. Пусть лучше читатель вспомнит, как подобные события происходили в его жизни. Вспомнит и порадуются за наших героев. Свадьбу играли спустя несколько месяцев – после того как невесте исполнилось восемнадцать лет. Происходило это в вышеописанном просторном особняке мэра. Гостей было много.

Старший Силин радовался тому, что сумел-таки вытащить сына из беспросветного состояния, в котором тот находился слишком долго. А ещё – родство с мэром города означало, что они с Павлом выходят на новый, более высокий жизненный уровень. На семейном совете решили, что по окончании медового месяца молодые будут работать мастерами в соседних цехах всё той же «фанеры». Ведь влюблённые не желали расставаться даже на короткое время. Кроме того, Лидия настояла, чтобы и она, и Павел – оба учились в институте заочно. А он прекрасно понимал, что умная молодая красавица досталась ему авансом. И был полон решимости во что бы то ни стало превзойти её в смысле интеллекта. Ведь не пристало мужчине быть глупее собственной жены. Об этом неустанно твердили ему родители.

Наконец-то всё более-менее наладилось в семье Силиных. Светлана с дочерью жила в своём коттедже, получая содержание от бывшего мужа. Виктор с супругой осваивались во вновь построенном доме, а молодым купили квартиру. Но Виктор настаивал, чтобы сын тоже начинал строиться. Приобрели участок, заложили фундамент, подняли стены, поставили крышу, но отец почему-то ослабил нажим, а Павел пустил дело на самотёк – увлёкся рыбалкой, несколько раз попадал в аварию на своём БМВ. И лишь спустя два года, когда Лидия родила девочку, старший Силин заставил-таки сына довести начатое до конца весьма оригинальным способом.

Наслушавшись жалоб молодой мамаши на тесноту, в один прекрасный день он взял и продал квартиру Павла, заставив того пошевеливаться. Несколько месяцев молодые жили вместе со стариками, а потом, наконец, въехали в недостроенный коттедж, усиленно продолжая доводить его до ума.
На «фанере» дела тоже пошли в гору. Пользуясь поддержкой новой родни – мэра города – Виктор начал потихоньку теснить Генерального директора, расставляя на ключевые посты своих родных и друзей. Так был принят механиком в один из цехов двоюродный брат Павла Алексей – человек с неустойчивой психикой, своенравный и пьющий.

Собственно, употребляли спиртное здесь почти все. И критерий трезвости был один: стоишь на ногах, работаешь – молодец, упал – значит пьяный. К примеру, бригадир слесарей татарин Ренат, подчинявшийся новому механику, пил безбожно. Но он был до смерти влюблён в холодное железо лущильных станков и знал их досконально. Это было самое важное для завода оборудование. И не раз запойного бригадира привозили среди ночи из дома, зачастую в невменяемом состоянии, чтобы тот помог дежурным слесарям найти неисправность.

– Эх, вы! – говорил он, слегка пошатываясь от «усталости», – вот здесь попробуй, подкрути! А теперь здесь! Хорош, разбирайте этот узел, в нём всё дело.
И точно! Спустя час или два станок снова давал продукцию, а Ренат в мастерской обмывал срочный ремонт невесть откуда взявшимся самогоном. И только утром, слегка отоспавшись на брошенных в угол старых фуфайках, он отправлялся домой с чувством выполненного долга, напомнив начальнику, чтобы тот не забыл начислить ему сверхурочные.

Продолжение следует.
Все главы смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 687 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 02/03/17 00:12 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил институт, женился и работал под покровительством отца. Но наступили лихие девяностые, и пришлось Виктору идти на фанерный завод, где он стал директором кооператива и нещадно эксплуатировал труд подчинённых. Многих сгубили новые реалии жизни, когда криминал стал второй властью на местах. Силин развёлся с женой, а его сына Павла задержала милиция за убийство прохожего.

Глава 14. Стихийный митинг, суд над убийцами, Николай – брат Саши, жизнь стала налаживаться.
1.
Горбачёвская перестройка и последовавший за ней медвежий натиск Ельцина сломали в головах обывателей все стереотипы – замесили, раскрутили формировавшиеся веками представления о добре и зле, о прекрасном и чудовищном, и нельзя было понять в образовавшейся мутной жиже, где тут грешное, а где праведное. Но, несмотря ни на что, все знали, что таких людей, как Саша, убивать нельзя – ни по совести, ни по гражданским законам, ни по воровским понятиям. И пытаясь защититься от уголовного беспредела, народ начал бунтовать.

Это сейчас можно легко и просто размножить любой документ, а в советские и даже в постсоветские времена вся множительная техника состояла на учёте у компетентных органов, и на копирование любой бумажки нужно было разрешение. Но тут вдруг небольшой волжский городок заполонили – наклеенные как попало, размноженные непонятно где – яркие горячие призывы собираться на митинг протеста, направленный против разгула преступности и бездействия властей. Глава городской администрации был в шоке, милиция сбилась с ног, срывая прокламации. Определили, на каком предприятии размножали листовку, однако репрессий не последовало. Может быть потому, что волна возмущения выплеснулась на улицы.

С самого утра в день похорон у дома Александра начал собираться народ. К моменту выноса тела двор пятиэтажки был переполнен. Гроб несли на руках по очереди, а вслед за ним, будто на первомайской демонстрации, двигалась огромная толпа. В центре города у памятника Ленину остановились. Выстроилась длинная очередь желающих попрощаться с покойным, и многие тогда могли увидеть небольшую синюшную ранку на шее убитого. Ту самую, через которую жизнь покинула его тело.

А рядом на импровизированной трибуне раздавались гневные речи. Ораторы призывали людей к борьбе с распоясавшимся криминалом. Городские власти, понятно, на стихийный митинг не явились, и только милиция следила здесь за порядком.
Что было дальше? Кладбище, горькие слёзы родителей, рыдания вдовы над гробом и вечная память настоящему человеку, покинувшему этот мир при столь трагических обстоятельствах! Сослуживцы несколько лет помогали осиротевшим родственникам Александра, были дружны с его вдовой.
Надо отдать должное власть имущим – суд над преступниками решили устроить показательный, чтобы другим неповадно было. Но правду говорят, что благими намерениями выстлана дорога в ад…
2.
После череды амнистий многие обитатели зон и тюрем вышли тогда на свободу. В областные центры их не пускали, деревенская жизнь бывших зеков тоже не прельщала, поэтому их вотчиной стали малые города и посёлки, количество бесчинств и преступлений в которых резко увеличилось. Вот власти и решили организовать выездную сессию облсуда, чтобы показательно пугнуть преступников.

Виктор Силин метался в поисках выхода. Надо было выручать сына, попавшего в эту ужасно неприятную историю. Но замять резонансное дело оказалось непросто. К кому он только не обращался, но все разводили руками. Никто не хотел рисковать, ведь сам губернатор интересовался ходом следствия. И тогда отец Виктора, пенсионер, переживая за судьбу внука, посоветовал нанять одного хорошего адвоката. Сколько ему заплатили – об этом история умалчивает, но сей проныра судейский сделал всё возможное, чтобы выручить Павла.

Юрист этот исходил из того, что в любом самом безнадёжном деле всегда есть маленькая лазейка, через которую можно протащить даже такую габаритную фигуру, как великовозрастный отпрыск семейства Силиных. И, досконально изучив ситуацию, он приступил к активным действиям. Первым делом они вместе с безутешным отцом обвиняемого посетили городского прокурора и, чуть не на коленях умоляя о снисхождении, обещая отдать всё, что было нажито непосильным трудом, Виктор сумел-таки склонить того на свою сторону.

Заручившись этой важной, но не решающей поддержкой, адвокат пошёл дальше. Вся судейская и околосудейская братия узнала о несчастье Силиных, и к каждому нужному человеку он подобрал ключик, ища сочувствия и помощи. Осталось найти подходящего общественного обвинителя. Такого, чтобы обвинял, но не очень. Но даже этот весьма щекотливый вопрос был, в конце концов, решён.

3.
И вот час икс настал. Зал городского ДК был полон. Люди стояли в проходах, ожидая суда и справедливого возмездия для убийц. Привезли обвиняемых. Мутный был бледен, насколько это возможно для начинающего алкоголика. Он сильно сутулился, будто от тяжёлой ноши, а на лице уголовника виднелись едва заметные следы недавних побоев. Павел выглядел намного лучше – смотрел в зал своим обычным уверенно-нагловатым взглядом, ни минуты не сомневаясь в том, что скоро его отпустят на свободу.

Прозвучало традиционное: «Встать! Суд идёт!» Вошёл судья из областного центра, заседатели, и слушание дела началось. Зачитали документы – протокол задержания и первоначальные показания обвиняемых. Последние адвокат тут же опротестовал и предъявил суду другие, написанные позднее под его диктовку. Зачитали и их. Судья спросил у обвиняемых, почему они отказываются от того, что следователь записал с их слов в день преступления? Оба отвечали однотипно, быстро и без раздумий – чувствовалась рука опытного кукловода, но до конца спектакля было ещё далеко.

Общественный обвинитель выступил с гневной речью, в которой заклеймил преступников, сделал общий анализ ситуации в стране и призвал к борьбе с разгулом криминала в родном городе. Слова эти, знакомые многим из телевизионных и радионовостей, несколько взбодрили аудиторию, которой порядком надоели сухие фразы справок и милицейских протоколов. Под аплодисменты публики герой дня спустился с трибуны.

Ход судебного разбирательства не всегда понятен неподготовленному слушателю, далёкому от многочисленных юридических тонкостей. Монотонное многократное повторение одних и тех же фактов, отражённых в различных документах, расслабляет и нагоняет тоску. Поэтому когда дело дошло до обвинительной речи прокурора, все порядком устали. Скучным казённым голосом, стараясь не выделяться из общего фона, обвинитель зачитал по бумажке свою абракадабру, а затем так же спокойно назвал какие-то статьи закона. Всё это было сделано для того, чтобы никто кроме юристов не понял смысл сказанного.

А между тем перечисленные сухие цифры и были кульминацией всего процесса. Прокурор просил суд переквалифицировать для Павла статью уголовного кодекса «разбой» на простое хулиганство. И теперь согласно изменённым показаниям обвиняемых выходило, что сын Силина вроде бы и не участвовал в преступлении, а так себе, стоял в сторонке. Отсюда напрямую следовало, что Мутный убивал один, а не в составе группы лиц по предварительному сговору. И ему теперь «светил» значительно меньший срок, нежели предполагалось ранее. Прокурор, сделав такой щедрый подарок преступникам, не спеша покинул трибуну.

Наступила тягостная минута молчания. Усыплённый зал безмолвствовал. Общественный обвинитель спокойно сидел на своём месте. Понимал ли этот человек суть происходящего? Ведь он пришёл сюда для того чтобы озвучить негодование горожан и потребовать для преступников максимально возможного наказания. Он, конечно, озвучил, но в решительный момент промолчал, тем самым смягчив двум подонкам возмездие за совершённое ими ужасное злодеяние. Как, зачем, почему он это сделал? Пожалел убийц? Нет, просто продал свою бессмертную душу дьяволу за пресловутые тридцать сребреников! Душу, лишённую совести и сострадания…

Судья, похоже, был единственным участником процесса, который до последней минуты не понимал сути происходящего. Его пригласили, чтобы показательно наказать виновных, а тут – такое. Дело в том, что обвинитель обычно запрашивает максимально возможный срок, адвокат – минимальный, а судья выбирает золотую середину между двумя крайностями. Но просьба прокурора об изменении статьи пресечения и уменьшении срока наказания для подсудимых – это было вне логики правосудия.

«Как поступить? Отложить заседание? Дать отставку прокурору? Но это такой скандал! Стоит ли его затевать? И потом, кто стоит за спиной обвинителя? Какая у него «крыша»?» – все эти мысли будто в зеркале отразились на лице приезжего блюстителя закона, и внимательный зритель из первых рядов мог без труда их прочесть. Тем более – в зале стояла полная тишина. Пауза затянулась, но вот, наконец, судья принял решение. Здраво рассудив, что не стоит ввязываться в местные разборки, он как ни в чём не бывало продолжил слушание дела.

Мутный получил сравнительно небольшой срок, а Силин – условный. Вопиющая несправедливость восторжествовала! А потому после оглашения приговора «показательного суда» многие присутствующие зареклись искать правду в органах юстиции. Судейские вместе с преступниками покинули сцену ДК, а порядком уставшие зрители спокойно разошлись по домам.

Недовольных не было. Разве что потом на кухнях по затверженному с советских времён обычаю кое-кто ворчал, но так, чтобы не слышали соседи. Ведь за годы коммунистического правления людей приучили к беспрекословному подчинению власти. А общественный обвинитель ещё долго ходил с гордо поднятой головой, к месту и не к месту напоминая сослуживцам о своём блестящем выступлении на этом, по сути, позорном судилище.

4.
Все говорили, что Николай, младший брат убитого Александра, был его полной противоположностью. Он выпивал, нигде не работал – фактически сидел на шее у пенсионеров-родителей. Правда, они его тоже любили. С детства молодой человек рыбачил вместе с отцом, освоил все премудрости этого дела, а когда в начале девяностых в город пришла безработица, решил своё увлечение превратить в промысел. Ловить сетями не разрешалось, но какие могли быть запреты в годы криминального беспредела и вседозволенности? Рыбу Коля продавал, а вырученных денег хватало на многое. В том числе на самогон и даже на водку. Но, как известно, спиртного много не бывает, и парень стал воровать рыбу из сетей других таких же, как и он, браконьеров.

Юркая резиновая лодка на вёслах быстро продвигалась вдоль прибрежного камыша. Но вот Николай увидел неприметный пенопластовый поплавок, мелькнувший в воде среди волн. Потянув за привязанную к нему верёвку, рыбак вынул из воды небольшую сеть, сплетённую опытными руками из обычной лески. Спеша и оглядываясь по сторонам, он освободил её от рыбы и кое-как, лишь бы поскорее, сбросил обратно в воду. Поплавок опять был чуть заметен, и ни рыбнадзор, никто из посторонних не мог бы догадаться о растянутом под водой запретном орудии лова.

«Ничего, подойдёт ещё рыбка. Её в Волге много плавает, на всех хватит. Авось ничего и не заметит хозяин! А я сейчас ещё пару сетей проверю, потом своей займусь, улов продам, вот и будет мне на бутылку, а детишкам – на молочишко!» – так или примерно так думал хитрый вор, регулярно опустошая чужие снасти.

Но на этот раз ему не повезло. На берегу Николая поджидали те, кого он только что пытался обмануть.
– Ну, вот ты, гнида, и попался, – вышел из кустов здоровенный мужик с голым торсом, на котором красовались живописные тюремные наколки. – Закон знаешь?
Коля, конечно, знал и неписаные законы, и этих рыбаков, которые, заподозрив неладное, сумели его выследить. Не знал он только, что за такую малую цену придётся ему отдавать свою единственную и неповторимую жизнь.
– За что? – только и успел прошелестеть парнишка.

Но крутые ребята, впитавшие в себя всю лютую ненависть и злобу воровского мира, не привыкли к долгим душевным беседам. Рот преступнику заткнули кляпом, руки, ноги связали, отвезли его на фарватер, камень на шею, и столкнули в тёплую волжскую воду дрожащее тело нарушителя суровых рыбацких законов.
– Вот так вот будет со всеми, – пробасил бывший зек, отпуская в свободное плавание лодку Николая, в которой трепыхалась ещё живая совсем недавно пойманная им рыба.
– Зря мы это, – вздохнул молодой парень, в глубине души понимая, что говорить здесь больше не о чем – дело сделано.

5.
Когда через неделю нашли ту самую лодку с протухшей рыбой, на отца пропавшего без вести браконьера было больно смотреть. Последняя надежда на то, что сын ещё жив, рухнула.
– За что? – этот вопрос, обращённый, скорее, к Богу, нежели к людям, огнём горел в его влажных от слёз глазах.
Но кто на нашей грешной Земле смог бы ему ответить? Солдаты гибнут на войне, защищая Родину. Это ещё можно понять. Но в мирное время потерять двоих сыновей?! За что несчастному старику выпало такое испытание?! Милицейские чины, к которым он обращался, только разводили руками: утонул, мол, человек – и всё тут. Бедняга толковал им о рыбацких законах, о том, что сам рыбак, но от него отмахивались, будто от глупой надоедливой мухи. Да и то сказать: зачем оперативникам было вешать на себя ещё одно «мокрое» дело?

Когда все сроки вышли, когда исчезла последняя надежда найти пропавшего сына, отец впервые в жизни ушёл в длительный беспробудный запой. Весь город знал о постигшем осиротевшего старика несчастье, и, понимая его состояние, ему наливали, наливали и наливали. А приняв на грудь, он снова и снова рассказывал свою печальную историю, и люди слушали, не перебивая, давая бедолаге возможность в который раз облегчить свою истерзанную горящую душу.

Свято место пусто не бывает. Вот и в лихие девяностые место самоустранившейся власти заняли крутые уголовные авторитеты. Работы не было, и молодёжь активно пополняла ряды ОПГ. Вместо законов главенствовали воровские понятия. «Не верь, не бойся, не проси» – эти истины, пришедшие к нам из зоны, знал тогда любой и каждый. А жизнь человеческая в те годы не стоила почти ничего. Впрочем, бывали на Руси времена и похлеще.

6.
«От тюрьмы да от сумы не зарекайся», – гласит народная мудрость. И Виктор Силин был несказанно рад, что ему удалось отстоять сына в суде. Сколько денег он отдал пронырливому адвокату – это было совсем неважно. Главное – Павел был на свободе. Условный срок – не тюрьма, и пройдёт он довольно быстро. К тому же, миновали советские времена, когда осуждённым были закрыты все пути-дороги. В лихие девяностые, наоборот, судимость – это была не чёрная метка, а свидетельство причастности человека к привилегированной касте «отмотавших» свой срок уголовников.

Сразу же после освобождения Павла отец оформил ему академический отпуск в техникуме и отправил своего непутёвого недоросля мастером на лесозаготовки. С глаз долой, чтобы не маячил в родном городе, не раздражал и без того озлобленных позорным судилищем обывателей. Сынуля был только рад. Вместо того чтобы под окрики конвойных орудовать бензопилой, ему предстояло всего лишь вести документацию и закрывать наряды рабочим – дело, к которому он хорошо приспособился минувшим летом на отцовской «фанере». К тому же, Павел знал, что рядом с лесосекой в посёлке присутствовали девицы лёгкого поведения, с которыми можно было неплохо развлечься без всяких обременительных обязательств.

Старший Силин также не терял времени даром. Он не чурался прекрасного пола, и со временем нашёл симпатичную порядочную женщину из своих подчинённых – не педагога и без особых претензий. Какое-то время они жили вдвоём на съёмной квартире, а потом Виктор купил участок и затеял строительство нового коттеджа. Жизнь стала потихоньку налаживаться.

Продолжение следует.
Все части смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 812 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 10/01/17 22:42 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил институт, женился и работал под покровительством отца. Но наступили лихие девяностые, и пришлось Виктору идти на фанерный завод, где он стал директором кооператива и нещадно эксплуатировал труд подчинённых – наказывал и увольнял людей за малейший проступок. А знающего, но мягкотелого энергетика Диму Силин целенаправленно изводил придирками, регулярно лишая премии. Бандиты из местной ОПГ «крышевали» эту так называемую «фанеру», внося криминальный оттенок в работу предприятия. А в личной жизни главного героя начались нелады.

Глава 13. Разрыв Силина с женой, работа сына Павла на «фанере», сумасшествие и смерть Димы, убийство прохожего Саши.
1.
После разрыва с женой Силин какое-то время жил один на съёмной квартире. Работа не давала расслабиться, но к женщинам лёгкого поведения он охладел, понимая, что до добра они не доведут. Прельстившись анонимностью, мужчина подал объявление в службу знакомств местной газеты. Однако в маленьком городке директор производственного кооператива был слишком заметной фигурой, чтобы остаться неузнанным. Слабые попытки вернуться в семью также не увенчались успехом.

После всего, что произошло, бывшая считала Виктора врагом номер один, предателем. Слишком много нелестных слов сказала она ему, чтобы после этого они могли жить рядом. Дочь её поддерживала, и противостоять этому тандему было практически невозможно. Светлана подала на развод, потребовав в суде, чтобы неверный муж содержал её и обоих детей. Будучи в расстроенных чувствах, он согласился на какие-то выплаты, переписал на жену свой шикарный особняк, после чего остался гол, как сокол – нормальное состояние для мужчины, только что оставившего семью.

Правда, работа на «фанере» приносила Виктору неслыханный по тем временам доход, и это вселяло определённый оптимизм в его издёрганную бесконечными семейными разборками душу. Оставшись один, Силин стал ещё более жёстким, скорее жестоким по отношению к подчинённым – штрафовал всех подряд за малейшую провинность. А безответный энергетик Дима окончательно превратился в штатного мальчика для битья, на котором как директор, так и прочие сослуживцы вымещали все свои обиды и неудачи.

Сын Павел в отсутствие отца совсем отбился от рук – забросил учёбу в техникуме, связался с уличной шпаной, начал выпивать. Виктор по-отцовски несколько раз делал ему внушения. Эффект, конечно, был, но для закрепления достигнутого пришлось на время летних каникул взять сынулю к себе на «фанеру» в надежде на то, что денег заработает и на глупости времени не останется.
На предприятии существовало несколько семейных кланов, и руководители беззастенчиво расставляли своих родственников и знакомых на ключевые должности, до заоблачных высот увеличивая их зарплаты. Вот и Силин, следуя неписаным традициям, без всякой предварительной подготовки принял сына на работу производственным мастером. Мол, научится по ходу жизни.

2.
Любому человеку для того чтобы утвердиться в новом коллективе, необходимо сразу, с первых минут поставить себя соответствующим образом. С тобой должны считаться, тебя должны бояться или, по крайней мере, уважать. И Павел, в одночасье перевоплотившись из заштатного студента в мастера, показал не знания и умение работать, а свой сволочной характер, переплюнув в этом отношении даже собственного отца-самодура. Легко подчинить себе тех, чей заработок зависит исключительно от твоего благорасположения. Новому мастеру при поддержке отца удалось увеличить выпуск продукции, но работать с начальником, молодым парнем, который втаптывает тебя в грязь за малейший проступок, за пятиминутный простой – для многих это было просто невыносимо.

Аналогичным образом продвинутый сынуля вёл себя и с отцом: никого не стесняясь, посылал дорогого родителя матом прямо посреди цеха. Мастера, да и рабочие тоже, ужасно боялись этих стычек, стараясь в такие минуты не попадаться на глаза всемогущим Силиным, перечить которым не решался никто. Тем более что оба они находились под защитой пахана Штольца – главного инженера. Всё было предусмотрено, всё вокруг было схвачено истинными хозяевами бандитской «фанеры».

3.
С приходом на завод Павла психическое состояние энергетика Димы резко ухудшилось. Даже доза спиртного перед сном перестала спасать его от ночных кошмаров. Ведь директора он видел не так часто, а с его сыном приходилось сталкиваться постоянно, «отгребая» у того по-полной за малейшую техническую неполадку. Так же, как и другие мастера, Павел не упускал случая приписать энергетику лишние часы простоя техники, тем самым выгораживая себя перед отцом.

А Диме становилось всё хуже. Жена это понимала, но вмешалась слишком поздно. Врачи поставили неутешительный диагноз, и стал Дмитрий пациентом Катиной психбольницы. Сильнодействующие препараты успокоили издёрганную душу начинающего алкоголика и сделали его безразличным ко всему на свете за исключением зелёного змия. Каждый сходит с ума по-своему, и данный вариант помешательства оказался не самым худшим. После курса интенсивной терапии ночные кошмары перестали мучить шизофреническую голову Димы, с логическим мышлением у него тоже было всё в порядке. Но теперь он часами сидел без движения, уставившись в одну точку. И это состояние глубокой депрессии было неподвластно ни уколам, ни даже гипнозу.

К тому же, находясь в больнице, мужчина узнал от «доброжелателей», что жена ему изменяет. Поэтому, не до конца избавившись от одного кошмара-раздражителя, он тут же переключился на другой. С помощью лекарств удалось заглушить и эту новую боль, но после возвращения домой она вернулась. Дмитрий прокручивал всплывавшие из глубин памяти картины: их встреча с Катей, свадьба, рождение детей, бессонные ночи с маленьким орущим комочком на руках, первые шаги, первое слово, слетевшее с губ ребёнка... Неужели всё это можно забыть, предать? Неужели всему этому можно изменить?

Голова вскипала от навязчивых сновидений и вздорных мыслей, слёзы наворачивались на глаза. Но Катя вела себя как обычно - спокойно, ровно, без эмоций, будто перед ней был не близкий человек, а обычный пациент психбольницы. И вот однажды, пытаясь вернуть утраченные чувства, Дима подошёл к ней, обнял за равнодушные плечи, хотел сказать что-то тёплое, важное, нужное, но вдруг перед его глазами зримо, во всех деталях возникла сцена её близости с любовником. Видение было настолько осязаемо-реальным, что Дмитрий вскрикнул и отшатнулся от супруги, будто от бездны. Этот кошмар преследовал его по ночам, и только новый курс лечения транквилизаторами принёс бедолаге долгожданный покой, избавив его вообще от каких бы то ни было мыслей и чувств…

Катя перешла на ставку старшей медсестры, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Работала только днём. С очередным любовником она продолжала встречаться в стенах больницы, пока начальство не запретило эти свидания. Но женщина была без ума от своего обожателя, сгорая в пламени запретной страсти и наслаждений. Поэтому новым местом их встреч стала квартира друзей, уехавших на север за длинным рублём.

4.
Прошло полгода или около того, и Дима, более-менее придя в себя после болезни, явился пред ясные очи директора «фанеры». Должность энергетика была занята, и ему предложили другую работу. Трудно было начинать всё сначала. Грохот работающих станков давил на психику, тяготила до боли знакомая обстановка, мастера по сложившейся традиции всеми правдами и неправдами пытались списать свои промахи на ремонтников. А незабвенный Силин со своими регулярными обходами по-прежнему внушал «Диметрию» мистический ужас. Подобно смертоносно-неуязвимому танку он всё так же неспешно следовал по цехам – неотвратимый, будто сама судьба.

В душе Димы снова проснулся первобытный страх. Но теперь он понимал, что боится не мастеров, не всесильного хозяина, а, скорее, своего видения всех этих людей. Разговаривая с кем-то из сослуживцев, мужчина невольно представлял себе звериный оскал этого человека, а перед глазами, стоило их только закрыть, вырастало из темноты хохочущее рыло директора с окровавленной пастью и клыками саблезубого тигра. Поэтому, проработав всего две недели, несчастный снова «загремел» в психушку.

Катя, используя старые связи, оформила мужу инвалидность, и больше разговоров о поисках новой работы не было. Ведь в середине девяностых даже здоровый человек месяцами обивал пороги биржи труда, а уж больной – тем более. Подросшие дети учились в вузах областного центра, а их отец постепенно превращался в тихого алкоголика, регулярно увеличивая и без того значительные дозы успокоительного «лекарства». К супруге он охладел, впрочем, как и к иным особам женского пола. Она отвечала ему взаимностью.

Случилось так, что в самый разгар очередного романа Катя с любовником остались без пристанища – вернулись хозяева квартиры, в которой они встречались. И вот однажды вечером женщина привела своего друга домой. Дима спал, изрядно приняв на грудь. А одержимая страстью парочка, запершись в одной из комнат, занялась своими нечистоплотными утехами.

Так и повелось. Вернувшись с работы в день предстоящего свидания, жена выдавала Дмитрию необходимую дозу медицинского спирта с клофелином, иногда делала успокоительный укол. К назначенному часу муж засыпал сном праведника, а для его супруги наступала ночь запретной любви.

Но однажды под утро, пресытившись ласками и выпроводив до предела опустошённого любовника, Катя нашла в туалете остывающее тело своего благоверного. На его шее была затянута верёвочная петля, противоположный конец которой был прикреплён к водопроводному бачку. Он сидел на полу рядом с унитазом, и настолько велико было желание этого человека покинуть наш бренный мир, что сделал он своё дело, просто наклонившись всем телом в сторону. Предсмертной записки не было.

Когда ребята-электрики – бывшие подчинённые Димы – рыли могилу, то, приняв по маленькой, они заспорили о том, что погубило столь умного, образованного, не старого ещё человека – водка, работа или жена? Мнения разделились, но, разливая самогон по стаканам, старший из них, татарин, философски заметил:
– Кого уж тут можно винить? Видно – судьба такой!
5.
Смерть Димы почти не отразилась на поведении, на самооценке обоих Силиных. Но, несмотря ни на что, остатки совести, сохранившиеся где-то в глубине сознания, подсказывали директору, кто истинный виновник случившегося. Ведь он вырос в стране, жители которой были убеждены, что «человек человеку – друг, товарищ и брат»! Однако за годы безвременья какая-то страшная сила выкорчевала из душ людских понятия о нравственности, совести, чести. А вместо них вложила в головы звериное: «Человек человеку – волк». Что касается Павла, то он, как и большая часть современной ему молодёжи, с молоком матери впитал в себя этот чуждый русскому человеку постулат. Тем более – перед его глазами был пример отца.

Незаметно подошло к концу тёплое лето, и младший Силин, оставив «фанеру», вернулся к учёбе в техникуме. Виктор был почти уверен, что теперь-то сын, наконец, возьмётся за ум. Но не тут-то было! После трёхмесячного плотного общения с родителем парень совсем перестал слушаться мать, а заработанные летом деньги утвердили его в мысли о том, что он теперь взрослый и не нуждается более ни в какой опеке.

Тёплая компания с выпивкой, картами, а порой и с наркотиками, бездумное шатание по городу, прогулки на машинах старших товарищей – всё это стало неотъемлемой частью разгульной жизни Павла. Учёба в техникуме была как бы между прочим и много времени не отнимала. Тем более что наш старшекурсник приноровился сдавать зачёты и экзамены… с колбасой, а ещё лучше – с коньяком, которого в отцовском продуктовом подвале оставалось немерено. Времена были суровые, и учителям, хочешь – не хочешь, приходилось принимать подарки от богатеньких студентов.

6.
Уже смеркалось, когда Саша возвращался с работы. Сегодня пришлось задержаться с разработчиками новой программы для заводской вычислительной машины. Американские персоналки в девяностых только-только начали внедряться в производство, а работали, в основном, на отечественных монстрах серии ЕС. Молодому человеку нравилось составлять, внедрять, отлаживать программы, с помощью которых ЭВМ за считанные минуты делала то, на что раньше уходили месяцы упорного труда больших коллективов.

– Эй, закурить не найдётся? – послышался окрик за спиной.
– Нет, я некурящий, – ответил Александр, полуобернувшись.
– Стой, не спеши, – вышли из темноты двое ребят уголовного вида. Один из них – с наколками на обнажённых до локтя руках – хозяйски оглядел Сашу и, ввернув пару матерных словечек, осведомился:
– Деньги есть?
– Я с работы иду. Вот яблочки есть, к родителям заходил, – ответил, внутренне напрягшись, но не подавая виду, молодой человек.
– А если найду? – ухмыльнулся грабитель, вынимая из кармана устрашающего вида нож.
– А ну, Сила, проверь у него карманы!
Саша, видя такой оборот дела, молча повернулся и быстро пошёл дальше. Хотел побежать, но сдержался.
– Стой! – в две лужёные глотки заорали сзади.
– Слышь, пацан, нам бы на опохмел души. Дай сколько есть, и разойдёмся! – пытаясь решить дело миром, крикнул вдогонку Павел Силин.

Да, это был именно он – сын директора «фанеры». Конечно, студенту не хотелось задевать незнакомца. Но его школьный дружок по кличке Мутный думал совсем по-другому. Звериная злоба мелькнула в глазах оскорблённого отморозка. И видя, что мужчина не боится, не останавливается и даже не хочет с ним разговаривать, громила в два прыжка настиг прохожего и вонзил отточенный до зеркального блеска нож в его открытую белую шею.

– За что? – прохрипел Саша, зажимая рану, и, не оглядываясь, бросился к гостеприимно распахнутым дверям заводской общаги – метрах в двадцати, совсем рядом.
Влетев в помещение, мужчина схватил трубку телефона, стоявшего на столе у дежурной, начал набирать номер скорой, но кровь толчками рвалась наружу, стекая по пальцам его руки. С каждой потерянной каплей сил становилось всё меньше, мысли путались. Оседая, он опустился на пол, пытаясь заглотить открытым ртом непослушный воздух. Но свет в глазах померк, рука, зажимавшая рану, ослабела и, окончательно потеряв сознание, несчастный уронил голову в лужу вытекавшей из него алой молодой крови.

7.
– Как кабана сына зарезали, – плакал отец над гробом. – Двое детей у меня... двое... было... теперь один остался.
Молодая вдова молча вытирала слёзы платком. Бабушка держала на руках годовалую внучку и тоже причитала:
- Сирота ты моя, сиротинушка. Нет у тебя больше папки, убили папку твоего, убили...
Младший брат Саши Николай стоял поодаль. Он только что в очередной раз принял успокоительные сто грамм, ему было легче. Сослуживцы покойного, в основном женщины, толпились здесь же, глаза у всех были на мокром месте.

Сашу любили – за незлобливый нрав, за манеру общения – простую и искреннюю, за компетентность и готовность прийти на помощь всем без разбора. Да и должность у него была соответствующая – системный программист. А это значит, что он, хорошо разбираясь в нюансах общей для всех пользователей операционной системы, должен был помочь каждому внедрить свою компьютерную задачу без ущерба для работы других программ. Всегда спокойный, доброжелательный, Александр находил выход из любых, казалось бы, самых безнадёжных ситуаций. Свет в окошке – так звали убитого сослуживцы.

И вдруг его не стало. Свеча погасла, и тем, кто был слаб в профессиональном отношении, оставалось лишь поминать добрым словом погибшего – его твёрдую руку, всегда готовую прийти на помощь.
В своё время многие гуляли на свадьбе у сослуживца, радовались рождению дочери. Однажды зашёл разговор о сексе. Закрытая в советские времена, тема эта теперь вышла из подполья. Александр, прислушиваясь к горячему обсуждению поз Кама-Сутры, с улыбкой разнимал спорщиков:
– Да неважно всё это! Вот женишься – узнаешь. Главное – любить и понимать друг друга, а техника, позы – не в этом суть.

И он любил – жену, людей, весь наш непростой, но такой разнообразный в своих проявлениях мир. И вдруг – по этой любящей душе полоснули ножом! Легко можно представить негодование тех, кому рассказывали о том, что произошло. Сначала люди не верили ужасной новости, потом говорили, что у Саши и врагов-то не было, и лишь спустя какое-то время приходило осознание всей глубины, дикой нелепости случившегося, а затем – возмущение и желание наказать нелюдей, совершивших это вселенское зло…

Мутный. Такое прозвище получил в тюрьме один из убийц. Попался он на грабеже по малолетке, но так и не отсидел до конца положенные два года – выручила вовремя подоспевшая амнистия. Выйдя на волю, молодой уркаган никогда не упускал случая получить кайф. Наркотики стоили дорого, но водку, самогон всегда можно было найти у друзей. Алкоголь стал сутью, смыслом его жизни. Несмотря на свои восемнадцать лет, пил он всё, что горит. Трезвым бывал только утром, да и то, если нечем было опохмелиться.

И лишь приняв на грудь, Мутный чувствовал себя человеком – шутил, смеялся, всё видел в розовых тонах. Но если вдруг выпивки не было, вот тогда он полностью оправдывал свою лагерную кликуху. В этом случае было до ужаса неприятно, тягостно, мерзко смотреть в эти мутные с застывшей флегмой глаза, видеть перекошенный рот запойного алкоголика и ощущать его звериную злобу на весь мир – по поводу и без повода.

В тот вечер водка, принесённая Павлом из отцовского подвала, закончилась, и молодой рецидивист пребывал в состоянии крайнего раздражения и озлобленности, цепляясь ко всем подряд, особенно к своему закадычному дружку Силину, которого ещё со школы прозвал Силой, а теперь «сватал» в местную ОПГ. Времена были тяжёлые, и многие одноклассники Павла прибились тогда к бандитам. Ведь достойной работы в городе просто не было…

Взяли друзей, на удивление, быстро. «Мокрые» дела были на особом учёте у милицейского начальства, поэтому их старались раскручивать в первую очередь. Вот и сейчас женщина, дежурившая в общежитии, вызвала милицию, а оперативники по горячим следам задержали преступников – допросили, составили протокол, быстро собрали подписи и сдали дело в прокуратуру. В общем, профессионально сделали своё дело.

Продолжение следует.
Все части смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 742 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 25/12/16 16:31 | Комментариев: 8



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил институт, женился и работал под покровительством отца. Но наступили лихие девяностые, и пришлось Виктору идти на фанерный завод, где он стал директором кооператива и нещадно эксплуатировал труд подчинённых – наказывал и увольнял людей за малейший проступок. А знающего, но мягкотелого энергетика Диму Силин целенаправленно изводил придирками, регулярно лишая премии. Бандиты из местной ОПГ «крышевали» эту так называемую «фанеру», внося криминальный оттенок в работу предприятия.

Глава 12. Слепой, болезнь энергетика Димы, семейная жизнь Силина, гарем, разрыв Силина с женой Светланой.
1.
Лущильные станки гремели, будто собирались взлететь. Пар неспешно поднимался к чёрным прокопченным сводам цехов. Рабочий день на «фанере» начинался с обхода. Директор медленно вразвалочку шёл вдоль производственных линий, останавливаясь там, где что-то не ладилось. Сквозь гул и скрежет оборудования выслушивал объяснения мастеров, расспрашивал рабочих, чтобы точно знать, кого и за что он будет наказывать спустя полчаса на планёрке.

Пытаясь скрыть недочёты и упущения, опасаясь за целостность своих премий, начальники смен заранее воровали друг у друга готовую продукцию – подделывали маркировку на пачках белоснежной свежесклеенной фанеры. Но это было рискованно и не всегда помогало. Значительно больший ущерб безупречно отлаженному производству Силина, как это ни странно, наносил начальник охраны предприятия по кличке Слепой. Этого отъявленного вора и бандита боялись все. А он частенько, не стесняясь, отгружал пачку-другую экспортной фанеры с тем, чтобы вывезти её с завода на грузовой машине либо на катере по Волге. Украденное продавал за бесценок, а деньги пропивал в кабаке со своими братками-охранниками.

Силин, конечно, пытался бороться с этим злом. Вместе с Штольцем они дважды разворачивали у проходной грузовики Слепого. Был большой скандал, после которого начальник охраны стал вершить свои тёмные дела, как это и положено, под покровом ночи. В ответ директор приказал закрывать и опечатывать ворота цехов. Но какие запоры могут удержать вора от того, чем он привык заниматься? Разве что тюремные!
Однажды ранним утром Силин выследил и поймал водителя кары с пачкой сортовой фанеры, которую тот вёз в сторону затона. После допроса с пристрастием карщик показал на Слепого – он, мол, заставил, обещал хорошо заплатить. Виктор был вне себя от ярости, и чтобы окончательно покончить с бесцеремонным вором, тут же вознамерился звонить в прокуратуру, но не успел – вовремя вмешался Генеральный, который, узнав о случившемся, срочно вызвал Силина к себе «на ковёр».

– Ты что, совсем ума лишился? – начал он на повышенных тонах. – Не знаешь, с кем связался? Забыл, как тебя в подворотне отмутузили? В общем, бодаться со Слепым я тебе не советую – отпетый он головорез, беспредельщик. Но и к законной власти обращаться мы не будем. Есть у нас одна «крыша», и хватит. Ментам платить – себе дороже получится, знаю я этих козлов! К Педале, к смотрящему обращайся, если что. Он для тебя сейчас и горсовет, и милиция, и прокуратура!

Однако идти к главе местных бандитов Силин наотрез отказался – скажет, что у Слепого работа такая – воровать – всего-то и делов! Да и не хотел он снова совать голову в пасть к тигру. Вернувшись от Генерального в расстроенных чувствах, Виктор велел отпустить пойманного водителя, пошёл по цехам, в очередной раз сцепился с подвернувшимся под руку энергетиком, но всё равно никак не мог успокоиться – так весь день и метался, будто зверь в клетке, предчувствуя недоброе. И оно случилось – то, чего он неосознанно ждал, чего боялся.

Рабочие после смены собрались домой, но, зайдя в раздевалку, с ужасом увидели висевшее на верёвке мерно раскачиваемое сквозняком бездыханное тело отпущенного на волю карщика. Сам он повесился или кто-то помог? Сие осталось тайной за семью печатями. Но все прекрасно понимали, что это Слепой убрал важного свидетеля, который вольно или невольно, но «сдал» его Силину. Как говорится, нет человека – нет и проблемы.

Больше директор старался не препятствовать вору-охраннику заниматься своей профессиональной деятельностью, и всё осталось по-прежнему на небольшом провинциальном заводе. Время от времени продолжали пропадать пачки фанеры, неподъёмные дорогие двигатели. Чаще – со стоявшего на приколе оборудования, со склада. Только Слепой стал больше пить, а от гремучей смеси алкоголя и героина его белёсые пустые глаза под неизменными чёрными очками, казалось, ещё сильнее ввалились куда-то вглубь черепной коробки. Начальник охраны и раньше был немногословен, а после случая с карщиком совсем замолчал, одним только взглядом подчиняя себе окружающих. Он спал, ел, ходил на работу – всё как всегда – но весь мир в его воспалённом мозгу сузился до размеров бутылочного горла и вожделенной дозы ядовитого белого порошка.

Однажды, подъехав на своём навороченном «бумере» к проходной, этот полностью израсходовавший себя человек так и не смог выбраться из машины. Подоспевшие братки-охранники извлекли его проспиртованное, разящее перегаром тело, отвели, усадили в кресло, пытались отпаивать коньяком, но всё было тщетно. Сердце остановилось, и он умер от «передоза», как и большинство таких же неизлечимо больных наркоманов.
– Бог шельму метит, – заметил, будто бы случайно, почти совсем непьющий и некурящий Силин. – Но все мы смертны, все там будем.

2.
В тот день директор в очередной раз наказал Диму, а ночью безответному энергетику приснился сон, будто прямо на планёрке Силин долго распекал его за грехи, перешёл на крик, гневно сверкая очками, а затем набросился на бедолагу и, разорвав ворот рубахи, вцепился ему в горло. Несчастный замер в оцепенении, а вампир, почуяв запах крови, с душераздирающим хохотом рвал зубами тонкое белое тело на его шее, с наслаждением слизывая стекавшую из раны густую тёмно-красную кровь.

Отчаяние тугим комом застряло где-то в груди. Ужас сковал всё тело. Дима кричал, молил о помощи, но сидевшие за большим столом мастера, следуя примеру своего руководителя, вдруг осклабились, захохотали, обнажив острые белые клыки, готовые впиться в беззащитную плоть. У женщин они были небольшие изящные, а у мужчин – огромные волчьи. Механик, будто вурдалак, бросился к истязуемому, брызжа густой жёлтой слюной, и с видимым нетерпением ожидал своей очереди, чтобы присосаться к вожделенной кровоточащей ране. Но тут Дима вдруг вышел из оцепенения, рванулся в сторону и к величайшему своему облегчению проснулся – весь в холодном поту.

Жена толкала его в бок, пытаясь разбудить, но он громко стонал, вздрагивал всем телом и отталкивал её руками. Потом, немного успокоившись, встал, прошел на кухню, вынул из холодильника початую бутылку водки и залпом выпил полстакана. Полегчало. Стоявший перед глазами кошмар понемногу рассеялся и, наконец, пропал совсем, будто его и не было. Но на следующий день, придя на работу, Дмитрий безотчётно заглядывал в рот сослуживцам. Ему почему-то очень хотелось определить величину их клыков.

Через несколько дней сон повторился, изводя несчастного энергетика новыми жуткими подробностями и необъяснимой адской болью в области пересохшей гортани, которая не проходила даже после пробуждения, вселяя страх и неуверенность в переполненную кошмарами больную душу Дмитрия. Горемыка изо всех сил боролся с этим наваждением, но каждый вечер, ложась в постель и закрывая глаза, он видел перед собой сверкающие очки Силина и его огромные белые клыки с застывшими на них каплями тёмно-бурой крови. Сердце сжималось, и только изрядная порция спиртного возвращала бедолагу к реальной жизни, давая возможность уснуть спокойно.

Прошло полгода, и у Димы выработалась стойкая привычка ежедневно перед сном принимать дозу спиртного. Сначала это помогало, но страх перед директором, регулярно его унижавшим, по кусочкам резавшим премию, не давал покоя. Несчастный безвольно плыл по течению, изо всех сил пытаясь сохранить психическое равновесие.

3.
А у Силина в это время появились проблемы несколько иного рода. С дочерью Людмилой всё было хорошо. Она росла и расцветала под крылышком у матери. Правда, со временем эта парочка составила классический тандем, дружно отстаивавший свои интересы перед главой семейства и старшим сыном Павлом, который, пользуясь занятостью родителей, совсем отбился от рук. Он учился в техникуме, но проникся воровской романтикой и, следуя примеру отца, стал водить дружбу с крутыми ребятами. Некоторые из них успели побывать на зоне и теперь верховодили в молодёжной среде, выставляя напоказ наколки и щеголяя тюремными словечками. Мать пыталась бороться с этим злом, но безрезультатно. Отец же, вспоминая свою молодость, знал, но молчал до поры до времени.

Виктор любил порядок во всём, и дом у него был – полная чаша. Огромный двухэтажный особняк с мансардой и приусадебным участком требовал много сил и времени, которого, конечно, не хватало. Жена Светлана заведовала учебной частью в соседней школе и тоже целыми днями пропадала на работе, пытаясь вразумить своих двоечников и лодырей – нужный, но зачастую неблагодарный труд. Поэтому дома всё держалось на приходящей уборщице-кухарке и на рабочих с «фанеры», которых Виктор время от времени привозил сюда на своём белом «мерсе» – то проводку проверить, то газовый котёл починить.

А за приусадебным участком у него следил здоровый, но слегка дебильный мужичок, числившийся рабочим на родном заводе. Он был несказанно рад оказанной ему чести, искренно любил и уважал своего доброго хозяина, стараясь во всём ему угодить, потому что не было у добросовестного трудяги желания возвращаться на заводскую «биржу», где и в дождь, и в холод катал он раньше крючком неподъёмные брёвна. Тем более что у Силина его ещё и кормили.

За воротами особняка свирепствовала инфляция, первый закон которой гласил: получил деньги – купи что угодно, хоть ящик зубных щёток. Иначе – пропадут твои кровные рубли, обесценятся. И чтобы не заморачиваться на этом, Силин в подвальном помещении особняка устроил большой продовольственный склад. Шампанское, белое и красное вино, лучшая водка «абсолют» – всё это стояло в ящиках и ждало своего часа. Целая гора консервов, фрукты овощи, мясо в промышленной морозильной камере – вот далеко не полный перечень директорского стандартного пищевого набора. А в это время простые люди давились в очередях, чтобы получить по талонам свой скудный продовольственный паёк.

4.
Главный инженер Штольц был большим любителем слабого пола. А на «фанере» работало много женщин – совсем молодые девчонки, разведёнки с детьми, которые, потеряв мужей, могли надеяться только на себя. И в этом бабьем царстве было на кого положить глаз. Со своими дружками «фанерский» пахан перебрал достаточное количество юбок, пока не нашлась отчаянная красавица, которая сумела прибрать его к рукам. Непонятно, чем она взяла сорокалетнего ловеласа, но свадьба была честь по чести: белый мерседес Силина с лентами и куклой на капоте, квартира в новом многоэтажном доме, а ещё сын, родившийся в положенный срок.

Остался без хозяина вполне сложившийся гарем, с которым Штольц не раз предлагал поразвлечься Виктору. Тот несколько раз пользовался услугами разбитных бабёнок, щедро расплачиваясь с ними хорошими премиальными, в отличие от главного, который брал исключительно личным обаянием. И когда прошёл слух, что директор за любовь ещё и доплачивает, некоторые молодые особы стали появляться перед ним в таких экстравагантных нарядах, что наш герой-любовник забеспокоился, как бы о его похождениях не узнала жена.

Особым расположением у женского пола пользовался племянник директора Леонид, которого тот взял к себе мастером. Он тоже был женат и по примеру дяди расплачивался с продажными женщинами за счёт предприятия. Но, перебрав всех доступных, Лёня стал искать близости с теми, кто брезговал такого рода связями. Принимая на работу очередную красавицу, он ставил её перед выбором – или она будет его любовницей, или он возьмёт другую. Некоторые соглашались, «расплачиваясь» с будущим начальникам прямо в его кабинете, чем подстегнули негодяя к новым поползновениям.

Безнаказанность порождает вседозволенность. Молодой донжуан, войдя во вкус, стал приглашать к себе как бы на инструктаж всё новых и новых женщин, зачастую почти насилуя тех, кто не соглашался отдаться ему добровольно. Но такое случалось редко, ведь была середина девяностых, и страну буквально захлестнул вал западных низкопробных фильмов, несущих в себе зёрна разврата, культ секса и насилия. Многие, особенно молодые ребята и девушки, заразились тогда этой ужасной болезнью, иммунитета от которой у наших людей не было. Ведь в советские годы власти требовали от граждан нравственного поведения и строго наказывали тех, кто выставлял напоказ свою распущенность. Нарушителей разбирали на профсоюзных, комсомольских или партийных собраниях, стыдили, выносили взыскания, а могли и исключить, например, из партии. Но такое случалось очень редко.

Задолго до описываемых событий Владимир Набоков в предисловии к своей знаменитой «Лолите» писал, что этот роман никогда не будет издан на его ЦЕЛОМУДРЕННОЙ Родине. Но пришло время, и в России напечатали не только книги Набокова, но и многое такое, от чего у добропорядочных граждан волосы становились дыбом. Вольно или невольно, но растлители опустили понятия о нравственности в нашей стране ниже плинтуса, развратив до основания не одно поколение российской молодёжи.
А Леониду не повезло. У женщин, которых он «инструктировал» в своём кабинете, были отцы, братья, мужья. Его подстерегли в подворотне и накостыляли так, что, выйдя из травматологии, насильник до конца своих дней стал пациентом психиатрической клиники. Правду говорят, что если бог хочет кого-то наказать, то отбирает у человека разум. Если, конечно, он у него есть.

5.
Светлана, жена директора, забеспокоилась, узнав, за что так жестоко избили Лёню. Она стала наводить справки и легко выяснила, что муж ей изменяет – да не с одной, а со многими продажными женщинами. Сомнений быть не могло! Она с ужасом вспоминала всё новые и новые подробности их совместной жизни, на которые раньше не обращала внимания.
– Какой позор! – выговаривала возмущённая женщина Виктору. – И самое ужасное то, что я узнаЮ об этом последней. Ты хоть догадываешься, что полгорода судачит о твоих похождениях! И в школе, и в гороно наверняка всё знают. Я ведь заслуженный учитель и должна показывать пример молодым преподавателям, ученикам. А тут такое непотребство! Ты бы лучше подумал, что скажут об этом твои дети!

Силин отмалчивался. Да и что ему оставалось делать? Светлана, действительно, была идеальной женой и занимала высокое положение в школьной иерархии. А репутация для неё – это было всё! И вдруг – такой конфуз. Она прекрасно понимала, что если сейчас не запретить мужу безобразничать, если оставить всё как есть, то это обернётся крахом карьеры педагога, крахом всей её жизни. Родители не смогут, не захотят доверить ей воспитание своих детей, и заслуженной учительнице рано или поздно придётся оставить свою работу. А что скажут Павел с Людмилой? Как им объяснить скандальное поведение отца? И самое главное: неужели придётся разводиться с Виктором? Ведь столько лет прожили вместе!

Спустя несколько дней женщина решила поговорить с мужем в более спокойной обстановке. И тот, вроде бы, согласился расстаться со своим позорным гаремом, начать новую жизнь. Но когда вечером он зашёл в спальню к Светлане, чтобы окончательно по-супружески с ней примириться, она, представив мужа в объятиях грязной путаны, не смогла его принять, разрыдалась и выгнала изменщика прочь. Ему бы тогда подавить досаду, переждать, прийти к супруге вторично, но слишком часто смертный грех гордыни делает нас излишне жестокими и бескомпромиссными, толкает на поступки, о которых впоследствии приходится лишь горько сожалеть.

Любой мужчина терпеть не может две вещи – когда женщина уничтожает его алкоголь, если он вдруг решил выпить, или когда она отказывает ему в близости. В обоих случаях он, лишившись того, что некогда принадлежало ему по праву, становится подобием дикого зверя и способен растерзать любого, кто окажется на его пути. Чаще всего – ту самую некогда любимую им женщину. Поэтому даже спустя несколько лет Виктор был уверен, что в окончательном распаде семьи виноват не он, а именно Светлана, выставившая его тогда за дверь своей спальни.

Но в тот день, доведённый до белого каления, он, будто раненый зверь, долго метался по дому, пугая детей и вымаливая прощения у жены. Затем выкрикивал грязные, гадкие пошлые слова, которых от него здесь никто никогда не слышал. Выпил не один стакан водки, после чего ударом ноги открыл входную дверь и скрылся, растаял в темноте ночи с тем, чтобы вернуться через неделю, загрузить в машину самое необходимое имущество и навсегда покинуть своё разорённое обезглавленное гнездо. А спустя пару месяцев в местной газете появилось объявление: «Состоятельный мужчина средних лет ищет добрую порядочную женщину с высшим образованием – не педагога – для серьёзных отношений».

Продолжение следует.
Все части смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 728 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 05/12/16 17:59 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил институт, женился и какое-то время работал на заводе под покровительством отца. Но в лихие девяностые заработки упали, и пришлось Виктору идти начальником цеха на фанерный завод, который процветал, продавая свою продукцию за рубеж. Однако бандиты из местной ОПГ обложили предприятие данью – заставили платить за «крышу», договорившись с руководством о том, что сами они будут сидеть на проходной в качестве охранников.

Глава 11. Силин – начальник производства, затем директор; главный энергетик и его жена Катя; стиль руководства директора; Штольц в роли главного инженера.
1.
Фанерный завод был на подъёме. Генеральный директор радостно потирал руки, баржами отгружая продукцию в страны дальнего зарубежья. А в обратном направлении на банковский счёт предприятия непрерывным потоком текли зелёные бумажки с портретами американских президентов. Денег хватало на всё – на новые станки и оборудование, на зарплату рабочим, на бандитскую «крышу», на взятки областным и московским воротилам, чтобы те не ставили палки в колёса, а наоборот – искали новые рынки сбыта.

Открыли вспомогательные производства – мебельное, ДСП, площадку по распиловке брёвен и многое другое. Отметив образцовое состояние цеха, которым руководил Силин, Генеральный предложил ему возглавить весь процесс выпуска фанеры, значительно увеличив зарплату. Конечно, Виктор согласился, нимало не заботясь о судьбе своего предшественника, которому без обиняков предложили искать новую работу. И вообще, с кадрами проблем теперь не было. На больших заводах платили копейки, поэтому появилась уникальная возможность привлекать на разбогатевшую «фанеру» лучших специалистов города.

Дорвавшись до власти, наш герой все свои усилия направил на максимальную оптимизацию производства. Ещё бы! Теперь его личный заработок напрямую зависел от количества и качества выпускаемой продукции. А денег, как известно, много не бывает. Тем более – для такого прожжённого дельца, каким он стал к середине девяностых. Не стесняясь, Силин увольнял мастеров и рабочих за малейшую провинность, активно принимал новых, пытаясь найти лучших.
Он регулярно обходил производственные цеха утром и вечером, когда одна смена сдавала дела другой. Следил, чтобы станки не останавливались ни на минуту даже в пересменок, чтобы фиксировались все простои оборудования с указанием виновных, а уж за невыполнение нормы наказание следовало неотвратимо, будто удар молнии.

Два раза в день проводились планёрки, на которых мастера отчитывались о проделанной работе. Однако это были не обычные совещания, а настоящие судилища, которых боялись – до слёз, до дрожи. Неприкасаемых здесь не было. За малейшую провинность Силин тут же, не отходя от кассы, лишал виновных определённой части месячной премии. И зачастую к концу отчётного периода у злостных нарушителей набиралось до 100% вычетов и даже более. В этом случае человек, попавший под раздачу, лишь ехидно улыбался, тихо радуясь своей безнаказанности и сожалея о потерянных деньгах. Ведь премия порой вдвое превышала основной заработок.

Одни, особенно женщины, сильно переживали, иногда даже плакали, а другие относились ко всему происходящему с юмором:
– Что, десять бутылок водки зажилил у тебя начальник? Плюнь, здоровее будешь, да и мужик твой не сопьётся, крепче по ночам обнимать станет, – балагурил разбитной мастер, премия которого регулярно подвергалась усекновениям. – Деньги – зло. У Силина их много, вот поэтому он и звереет. Это ж надо, сказал недавно, что ночью плохо спит, если днём никого не накажет. Кощей недорезанный! Ну, а мы с тобой люди простые, весёлые, нам его богатств не надо. Пущай подавится! Ну вот, улыбнулась, слёзки просохли, так-то оно лучше будет!

Потогонная система, в основе которой лежал страх потерять деньги, лишиться работы, заставляла человека крутиться, будто белка в колесе. С её помощью Силин добился высочайшей производительности труда. Ремонтники буквально летали от станка к станку, вполне обоснованно опасаясь за целостность своей премии. Ведь любой простой оборудования от пяти минут и более фиксировался в журнале, разбирался на планёрке, и по нему тут же делались оргвыводы.
Главным инженером Виктор поставил своего проверенного телохранителя – бывшего зека Штольца – дотошного, исполнительного и вездесущего, будто был он настоящим немцем. Ремонтные службы стонали, но выполняли все его требования. Слесарь, электрик не имел права присесть ни на минуту, занимаясь обходами оборудования, восстановлением запасных двигателей и механизмов. Каждый должен был отработать свою зарплату – всю, до последней копейки.

2.
Руководство страны в очередной раз озаботилось развитием частного предпринимательства, кооперативного движения, предоставив мелким конторам большие налоговые льготы. Но, как обычно, эта инициатива привела не к буму мелкотоварного производства, а лишь к увеличению доходов спекулянтов и тех, кто занимался отмыванием денег через фирмы-однодневки. Однако Генеральный, идя в ногу со временем, разбил свой завод на несколько частей и зарегистрировал их под видом кооперативов, тем самым значительно сократив выплачиваемые в казну налоги.

Так Виктор Силин стал директором фанерного производства – фактически хозяином нескольких цехов. Счёт в банке, на котором лежала сумма с большим количеством нулей, подтверждал это. Правда, Генеральный в любой момент мог отыграть назад, предусмотрительно предупреждая новоиспечённых директоров, чтоб не воровали, но думать об этом не хотелось. В руках у Виктора вдруг зашуршали живые рубли и доллары, часть из которых он вполне мог положить в свой карман. Теперь Силин был кровно заинтересован в получении максимальной прибыли от своих цехов и буквально выжимал из людей последние соки.

Деньги и власть портят человека. Вот и наш герой медленно, но верно стал превращаться в этакое чудовище – одушевлённый придаток к фанерному производству, к цехам, которые вдруг стали приносить ему приличный доход. К этому он стремился всегда. А ещё нравилось Виктору командовать, повелевать. Он с видимым удовольствием распоряжался, почти помыкал подчинёнными. Легко мог заставить их делать всё что угодно, но тут же по собственной прихоти вдруг менял установку, чтобы проверить, насколько они послушны. Но люди безропотно выполняли приказы, зачастую бессмысленные, не решаясь возразить, сказать слово наперекор его воле.

И чувствуя свою силу, он получал непередаваемый кайф – величайшее наслаждение властью. Тем более что эти низшие существа, чем-то напоминавшие муравьёв, трудились, ежедневно и ежечасно увеличивая его состояние, его счёт в банке. Силину казалось, что делали они это исключительно из страха перед ним – всемогущим директором, который мог наказать рублём, а мог просто выставить за ворота любого – без объяснений, по собственному усмотрению. Конечно, где-то далеко, в иной реальности существовал КЗОТ, действовали законы, но здесь, на «фанере» во главу угла были поставлены воровские понятия. И чтобы почувствовать это, достаточно было взглянуть на главного инженера – пахана Штольца либо на братков из местной ОПГ, сидевших в будке у проходной.

3.
Главный энергетик предприятия Дима (так его здесь звали все) стоял посреди цеха, опустив руки и слегка понурив голову. На вид ему было далеко за тридцать: серые глаза, светлые, начавшие редеть волосы, рабочая куртка с заводской эмблемой на спине. Но, несмотря на возраст, он был похож на провинившегося школьника.
– Вы почему не пришли утром на планёрку? – выговаривал ему директор. – Руководители подразделений, пятнадцать человек, собрались, чтобы выслушать ваши объяснения по поводу ночной аварии. А вы не соизволили явиться.
– Я здесь с трёх часов ночи… станки стояли… ну, как я мог всё бросить, уйти, – пытался урезонить дотошного начальника энергетик.
– А почему вы не пришли, когда я посылал за вами человека?
– Причина та же, – коротко ответил Дима и отвернулся, пытаясь скрыть гримасу недовольства и презрения.

Однако такое вопиющее нарушение субординации, возмутительное неуважение со стороны подчинённого всегда действовало на директора, будто красная тряпка на разъярённого быка.
– Запомни, ты, – едва сдерживая свой благородный гнев и яростно сверкая очками, выдохнул он прямо в лицо Дмитрию, – мы все делом заняты, но если я тебя позвал, то ты тут же должен забыть обо всём на свете и бежать, лететь ко мне сломя голову! Здесь я для тебя и царь, и бог, и отец родной! Ты меня понял?!!

Конечно, главному энергетику давно было ясно, что для директора главное – не план, не производство, а субординация и беспрекословное подчинение. Однако уволиться с «фанеры», хлопнуть дверью, пополнить армию безработных он не мог. Ведь здесь платили втрое, вчетверо больше, чем где бы то ни было. Но совсем недавно Силин во всеуслышание заявил на планёрке, что собирается искать ему замену:
– Вы не справляетесь со своими обязанностями, Диметрий, – сказал он тогда с издёвкой, намеренно коверкая его имя, – а посему я хочу принять ещё двоих на ваше место. Зарплату энергетика тоже разделю на три части. И вот тогда мы будем посмотреть: кто окажется лучшим, того и оставлю. Только я почему-то уверен, что это будете не вы, малоуважаемый.

Трудно работать, когда тебе дышат в затылок, но другого выхода у Дмитрия не было. Сын только что поступил в институт, дочь-школьница тоже требовала больших вложений, а «фанерская» зарплата Димы была единственным реальным источником дохода семьи. Мизерный заработок жены Кати – не в счёт. Она трудилась медсестрой в психонаркологическом диспансере и домой приносила копейки.

4.
Дурдом – так называли выкрашенное в жёлтый цвет большое трёхэтажное здание. Но дурдом, расположенный за его пределами, мало чем отличался от того, в котором работала Катерина. Очереди за продуктами, талоны, ободранные стены домов, засилье бандитских группировок, их кровавые разборки – всё это стало повседневностью в лихие девяностые. И муж, тюха-матюха, как она его про себя называла, только дополнял картину всеобъемлющей беспросветной обыденности.

– Ну что это за мужчина, который не может обеспечить свою семью? – не раз и не два говорила она супругу, предпринимая отчаянные попытки свести концы с концами.
Вот так и пришлось Дмитрию бросать насиженное место инженера на большом заводе и идти туда, где платили – на богатую «фанеру». Взяли его с удовольствием, и через пару месяцев он занял место главного энергетика, покинувшего свой пост далеко не по собственному желанию. Как выяснилось позже, молниеносное увольнение – это была хорошо отработанная процедура, от которой никто и никогда здесь не был застрахован…

Работа сутками давала Кате много преимуществ. Отработала день, ночь – и три дня можно заниматься детьми, хозяйством, чем угодно. Но ребятишки подросли, сын уехал учиться в другой город, и, может быть, поэтому стала она задумываться о нехорошем. Тёмными дурдомовскими ночами, когда весь беспокойный контингент больницы засыпал в своих палатах, женщину посещали мрачные мысли о том, что жизнь не бесконечна, что впереди – лишь гнетущая серость, пустота и беспросветная слякоть. И тогда становилось до ужаса жалко себя, свою безвозвратно ушедшую молодость, а на глаза наворачивались непрошеные слёзы. Думалось о том, что пройдёт совсем немного времени, дети поднимутся и улетят, а она – дряхлая, никому не нужная старуха – останется совсем одна…

В такие моменты инстинктивное презрение к безвольному, ни на что не способному мужу перерастало в ненависть. А вокруг было столько мужчин! Со временем у Кати появилась устойчивая симпатия к молодому фельдшеру из соседнего отделения. Едва заметные ухаживания, конфетно-букетный период, и вот, наконец, полоса гнетущего одиночества сменилась ночами яркой и нежной любви. Ближе к полуночи они запирались в дежурке, а наутро – усталая, но довольная, с искрящимися радостью глазами шла она домой отсыпаться.
Связь эта продолжалась без малого год. Затем была вторая, третья… Катя не могла и не хотела останавливаться. Измена мужу стала повседневностью, без которой жизнь для неё теряла всякий смысл.

5.
В детстве Дима был спокойным послушным мальчиком. Учился, участвовал в самодеятельности, играл в футбол, брал призы на олимпиадах по физике и математике. Без проблем он окончил институт и устроился на одно из ведущих предприятий города, где сравнительно быстро занял должность старшего инженера. Женился, родились дети. И всё было хорошо до тех пор, пока лихие девяностые не столкнули в кювет жизнь и надежды многих его соотечественников. Проработав пару недель на «фанере», Дмитрий, наконец, понял, что прошлого не вернуть. Здесь была совсем другая обстановка, другие люди, другие отношения…

– Самая эффективная система управления в наших условиях – это самодурство, – учил его поначалу директор, пытаясь наставить новичка на «путь истинный». – Разобраться и наказать кого попало – это старый армейский принцип, действовавший безотказно на протяжении веков. Во главе любого сообщества должен стоять самодур, логика действий которого непредсказуема. В этом случае подчинённые ежедневно и ежечасно ждут, на чью голову падёт очередной удар карающего меча. Они находятся в тонусе, в постоянной готовности к отражению любой напасти. И это чувство собственной уязвимости заставляет людей работать с полной отдачей. Ты меня понимаешь?

Конечно, Дима понимал логику Силина. Другое дело, что он был принципиально против такого варварского подхода. Но возражать не посмел, и только для того, чтобы поддержать разговор, довольно неуклюже попытался блеснуть эрудицией:
– Не знаю, может быть, вы и правы. Помнится, был у Петра Первого указ: «Подчинённый в присутствии начальника должен иметь вид бравый и немного придурковатый, дабы своим разумением не смущать начальство». Согласно этому указу, в России может быть лишь только один умный человек – тот, кто стоит на вершине пирамиды. Остальные – полудурки, никчемные люди. В том числе и мы с вами…

Дмитрий осёкся. По глазам собеседника он понял, что сболтнул лишнего. И в первую очередь потому, что поставил Силина на одну доску с собой. Тот сверкнул очками, посмотрел на подчинённого с высоты своего положения и произнёс тоном, исключающим любое подобие фамильярности:
– Да, Диметрий, возможно, мы здесь все такие, как ты сказал, но… займись-ка ты лучше делом. Для тебя теперь главное – чтобы не было простоев оборудования. А там – работай, как знаешь!

Именно с тех пор директор невзлюбил нового энергетика, стал относиться к нему с пристрастием и предубеждением, а нечистоплотные мастера и начальники смен, почуяв слабину в характере Дмитрия, беззастенчиво стали валилть на него свои промахи и упущения. Тот же, не смея возразить, лишь молча сносил тычки и затрещины, которые на него вдруг посыпались, будто из рога изобилия.

6.
Надолго запомнилось Диме, как главный инженер Штольц проводил однажды собрание ремонтников:
- Ну, что тянетесь, как немцы пленные, - начал он вполголоса. – Хоть вы и не заслужили, но директор добавляет вам зарплату – так сказать, авансом. А ещё для того, чтобы был повод подтянуть дисциплину. Я уже говорил, что теперь все опоздания буду фиксировать лично. Порядок такой: в первый раз попался – прощается, всякое бывает, но во второй… лучше сразу пиши заявление. Нам такие работники не нужны. И ещё… пить надо в меру. Ну, на смене мы больше не потребляем, это все знают. Но и после работы… держите себя в руках. Один стакан с устатку опрокинул – и будя. Второй не пей, потому как на следующий день у тебя будет не голова, а тыква бестолковая – с похмелюги-то. Да ещё, не дай бог, здоровье поправлять вздумаешь. Ну, и вылетишь за ворота – вона, в конец очереди. Она там большая!

Штольц обвёл орлиным взором весь свой контингент – несколько десятков ремонтников в промасленных спецовках, затем вздохнул безнадёжно и только махнул рукой:
– Ладно, идите, трудитесь. Дела не ждут.
Диму с непривычки даже передёрнуло от такого обращения с подчинёнными. Всё это казалось ему до ужаса нелепым и диким. Но деваться было некуда – семья. Приходилось терпеть и молчать. А Штольц учил его настойчиво и доброжелательно:
– Ты, Дмитрий, не смотри, как работает электрик или оператор газовой котельной. У них у всех шестые разряды, плохо они не сделают. Твоя задача проследить, чтобы он пришёл на работу трезвым, весь день был занят делом, не напился во время обеда и ушёл домой в нормальном человеческом обличье. Это для тебя сейчас главное.

– А если он взорвётся вместе со своим газовым котлом? Или током его шандарахнет? Или цех подожжёт несанкционированной электросваркой? Кто за это отвечать будет? Кого в тюрьму законопатят? Пушкина? Не-ет! Меня! – в праведном гневе распинался Дима.
Правда, говорил он это только вечером в присутствии жены, предварительно приняв на грудь тот самый разрешённый главным инженером стакан. Но на работе – в непосредственной близости от сверкающих очков директора либо в разговоре с авторитетным Штольцем – он молчал, будто провинившийся школьник, не смея возразить, не решаясь сказать слово в свою защиту.

7.
Однажды директор зашёл в мастерскую и к всеобщему ужасу застал дежурного электрика спящим. Тот сидел за столом, положив голову на руки. Вызвав на место преступления энергетика, хозяин дал волю эмоциям:
– Лишить премии! Всех! И убрать стол! Чтоб я его больше не видел! Нашли себе лежанку!
Дима стоял, потупя взор, но кто-то из присутствующих несмело заметил, что за столом надо разбирать схемы, закрывать наряды, обедать…
– Тогда распилить пополам! И чтобы не сидеть мне без дела! – сверкнул очками Силин, повернулся и вышел вон.

Делать нечего, тут же достали ножовку и без лишних разговоров привели приговор в исполнение. А потом регулярно в течение нескольких месяцев в мастерскую заглядывал Штольц и следил, чтобы все были заняты. Неважно чем, но в руках должен быть молоток, отвёртка или гаечный ключ. Даже работа со схемами, чтение технической литературы – всё это было под запретом:
– Дома читать будешь, а здесь работать надо!

Производственные мастера брали пример с директора. У неисправного станка за спиной ремонтника неизменно собиралось несколько человек – руководителей низшего звена. Возмущались, что так долго идёт ремонт, угрожали вызвать к месту проведения работ всех и вся, включая Силина, одно имя которого наводило на людей ужас и заставляло пошевеливаться. Ведь премии могли лишить за что угодно. И только юмор, неистребимое жизнелюбие – всё это спасало работников «фанеры» от неизбежного в таких случаях уныния или безнадёжного запоя. Среди слесарей, электриков стало модным, приходя на место работы, бросать сумку с инструментом на пол и кричать благим матом, чтобы слышали все:
– Что за хрень? Почему начальства за спиной не вижу? Пока мастер голос не подаст, работать не буду! Распустились тут у меня!

И вообще, уныния, как такового, не было. Все понимали, ради чего они терпят весь этот беспредел, для чего регулярно отгружают в Африку или в Северную Америку пачки белоснежной берёзовой фанеры. Конечно, не из идейных соображений, как это было во времена Советов. У каждого была семья, и ради благополучия близких люди трудились денно и нощно, стараясь как можно дороже продать свой разум, своё умение, свои силы, частицу своей бесценной души кому угодно – хоть чёрту, хоть дьяволу, хоть их посреднику директору Виктору Силину.

Продолжение следует.
Все части смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 696 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 05/12/16 17:56 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил радиоинститут, женился и некоторое время работал на большом заводе под покровительством отца, незаконно наживаясь за счёт государства. Но грянула перестройка, и новые люди захватили предприятие, вытеснив старую гвардию. Пришлось Виктору идти начальником цеха на фанерный завод, где работали не только вольнонаёмные рабочие, но и заключённые. Там он навёл драконовские порядки, за что был жестоко избит. Бывший зек по кличке Штольц вмешался в драку, отбил Силина у разъярённых работяг и проводил его до медпункта.

Глава 10. Штольц, лихие девяностые, ограбление Силина, смотрящий Педаля, братки на проходной, Слепой.

Немного подлечившись и придя в себя после избиения, Виктор вернулся на родной завод к отцу, который взял его в свой цех замом. Но жить на одну зарплату и наблюдать, как вновь избранный директор со своими вассалами жируют и наживаются за счёт предприятия, было выше его сил. В долю Силина не брали из-за родителя – старого коммуниста, который привык работать за идею. Не нужны были новым хозяевам соглядатаи и свидетели их тёмных дел. Поэтому спустя какое-то время Виктор решил вернуться на «фанеру». Тем более, его место в который раз освободилось – никто не хотел работать с зеками.

Правду говорят, что за битого – двух небитых дают. После достопамятного происшествия в тёмном переулке, герой нашего повествования стал умнее и осмотрительнее. Он нашёл Штольца, который некогда выручил своего бывшего начальника, и уговорил его вернуться в цех вольнонаёмным бригадиром. Это был верный ход. Авторитетного пахана на заводе боялись и слушались. Ведь он привык расправляться с неугодными самым жесточайшим образом.

Однажды в бильярдной какой-то подвыпивший мужичок непочтительно отозвался об игре Штольца: руки, мол, у него кривые. Тот насупился, но промолчал. Однако следующее замечание распоясавшегося наглеца получило достойный отпор. Не привыкший к подобному обращению, король зоны неспешно подошёл к заезжему игроку сзади и коротко, но точно ударил того по затылку зажатым в кулаке тяжёлым бильярдным шаром. Мужчина даже не понял, что случилось. А его безвольное мягкое тело с вывернутой за спину рукой – будто само собой послушно уткнулось лицом в зелёное сукно стола.

Услышав шум, присутствующие обернулись и стали немыми свидетелями молниеносной безобразнейшей сцены. Ловким движением руки Штольц извлёк из кармана истязаемого небольшой складной нож, открыл его, нажав на кнопку, и через мгновение располосованные остро отточенным лезвием брюки мужчины упали к ногам истязуемого, а спустя ещё несколько секунд лежавший рядом бильярдный кий вонзился в обнажившееся заднепроходное отверстие несчастной жертвы.

Не обращая внимания на дикий вой, наполнивший помещение, Штольц грязно выругался, пригвоздил ножом пиджак потерпевшего к поверхности стола и покинул поле боя, негромко, но плотно прикрыв за собой дверь. А на следующий день он как ни в чём не бывало катал шары здесь же, в бильярдной, потягивал из кружки золотистое пиво и мило шутил. В общем, был самим собой – спокойным, собранным, неторопливым человеком. Таким, каким его привыкли видеть друзья и знакомые. Будто и не было вчерашней нечеловеческой вспышки ярости, будто свидетелям случившегося привиделся страшный сон.

Но, даже зная, что внешне сдержанный, умный и довольно образованный Штольц способен на подобные зверства, Виктор принял его на работу в качестве бригадира и заключил с бывшим зеком негласный договор. Да так, что через неделю вся «фанера» знала, что начальник цеха Силин – друг пахана, находится под его опекой и тому, кто вздумает на него «наехать», не поздоровится. В криминальной среде это называется крышеванием. Штольц как бы прикрыл своего подопечного, а заодно и весь его цех, своим непререкаемым авторитетом.

2.
С тех пор перебои в подаче сырья для лущильных станков стали большой редкостью. Генеральный был доволен Силиным, зарплата которого значительно выросла. А когда к власти в стране пришёл Ельцин, когда началась невиданная доселе галопирующая инфляция, руководство предприятия организовало вывоз готовой продукции за рубеж – за исчезнувший вдруг железный занавес. Причём, продавали пачки белых отшлифованных листов не за рубли, а за твёрдую валюту, которая ценилась тогда в России на вес золота.

Именно благодаря такому правильному решению небольшой фанерный завод вдруг стал ведущим предприятием города. Купили современные станки, оборудование, а за воротами выстроилась огромная очередь желающих трудиться на некогда заштатной «фанере». Ведь заработки здесь в разы превышали то, что могли предложить своим работникам частично разворованные дышащие на ладан госпредприятия.

В стране тем временем продолжались демократические преобразования. В Москве, на самом верху вдруг вспомнили, что заключённые уголовники – тоже люди и заставлять их трудиться – это нарушение прав человека. В свете новых решений вместо того, чтобы катать крючками тяжёлые брёвна, зеки занялись шитьём рукавиц или чем-то в этом же роде. А то ведь от безделья в неволе и свихнуться можно. «Биржа» опустела, но ненадолго – стали принимать на работу тех же заключённых, только освободившихся по амнистии либо окончательно отмотавших свой срок. Безработица набирала обороты, и кроме родной «фанеры» идти им было просто некуда. Разве что к бандитам, которых развелось тогда великое множество.

Братки в малиновых пиджаках обложили данью полгорода. За «крышу» им платили и челноки, торговавшие на рынке турецким ширпотребом, и немногочисленные производственные кооперативы, и торговцы, делавшие деньги на галопирующей инфляции. Даже некоторые госпредприятия регулярно отстёгивали лиходеям определённую сумму, чтобы те оставили их в покое.

Главарей ОПГ называли «новыми русскими». Сменив тюремные нары на роскошные номера гостиниц, на новенькие коттеджи, они прожигали жизнь в кафе и ресторанах, ездили за границу, а также делили между собой сферы влияния, устраивая кровавые побоища со стрельбой и факелами сожжённых машин. Остановить их было некому – милиция отличалась от этих разбойников лишь форменной одеждой да небольшим денежным довольствием, которое выдавалось крайне нерегулярно. Парадоксально, но часть городского рынка стражи порядка крышевали сами, не допуская туда воровских мытарей. Сержанты и старшины наравне с братками ходили по рядам и собирали с торговцев дань. Случалось, грабили пьяных или тех, кто попадал в кутузку за мелкие правонарушения. Тем и жили.

Понятно, что простые люди старались держаться подальше от таких «защитников». А если вдруг появлялась насущная потребность, то шли к «смотрящим» – воровским авторитетам, которые следили за порядком на захваченных ими территориях. Свято место пусто не бывает. Вот и в те тяжёлые годы уголовники оказались наиболее организованной боеспособной силой, которая на время сменила законную власть.

3.
Настойчивый звонок в дверь оторвал Катюшу от любимого рисования.
– Кто там? – спросила она.
– Вам телеграмма! – ответил ровный спокойный голос.
Конечно, мама говорила, что нельзя открывать посторонним, но ей было десять лет, она совершенно самостоятельно ходила в магазин за покупками, одна сидела дома с маленьким двоюродным братишкой и сама могла решить, что можно, а чего нельзя делать. Девочка повернула ручку замка и...

Грабители вошли в прихожую. Один из них, ни слова не говоря, оторвал Катю от пола, втолкнул её в ванную комнату и приказал, чтобы сидела здесь тихо. Иначе – секир башка! Дверь захлопнулась, а через минуту рядом оказался испуганный, сбитый с толку маленький Лёша. Мальчонка, почуяв недоброе, сморщился и заревел, заголосил, но тут снова появился бандит. В руках его блеснул нож – красивый, блестящий с желобком для пуска крови... и глаза, немигающие глаза хищника! Этого оказалось достаточно. Насмерть перепуганная Катя дрожащей рукой зажимала рот орущему малышу, а её расширенные от ужаса голубые глаза упёрлись в дикий взгляд грабителя.

Лёша замолчал внезапно, будто его выключили, и только хлопал большими ресницами, прижимаясь к сестре. Бандит чуть улыбнулся – самодовольно, с наглецой, закрыл дверь, и дети остались одни. Ни за какие коврижки Катюша не согласилась бы переступить порог ванной комнаты. Так их и нашла соседка, заметившая приоткрытую входную дверь. Ребята молча сидели на полу, прижавшись друг к другу. В этом подавленном состоянии животного страха они находились несколько часов подряд, не решаясь пошевелиться, не отрывая испуганных глаз от едва заметного в темноте дверного проёма.

С тех пор девочка не могла спать спокойно. К ней приходил тот самый бандит – во сне и наяву. Даже через несколько недель, когда они ехали с матерью в автобусе, она, не смея взглянуть на стоявшего рядом мужчину, шептала испуганно:
– Мама, вон тот дядька нам с Лёшей нож показывал!
Но что могла сделать мать, не понаслышке знавшая о бандитских разборках в небольшом волжском городке? Светлана только крепче прижала к себе дрожавшего от страха ребёнка, а когда незнакомец вышел на следующей остановке, вздохнула, наконец, с облегчением.

Виктор был вне себя от ярости, узнав, что их ограбили, да ещё и насмерть перепугали детей. Конечно, Штольц мог бы решить эту проблему – найти и наказать виновных, вернуть деньги, но, как назло, он уехал на неделю в Москву по каким-то своим, одному ему известным делам. И Силин решил сам идти к главному воровскому «начальству».

4.
Педаля. Так звали самого крутого, всеми признанного авторитета, вора в законе. Кроме того, он занимал должность смотрящего, которому высший воровской совет поручил наблюдать за происходящим в городе, облагать данью всех и вся, а также формировать общак – воровскую кассу. Доверенным лицом и хранителем ценностей у Педали был вор по кличке Счетовод - обстоятельный, с холодным немигающим, будто у змеи, взглядом. Рассказывали о его жестокости и о том, что он никогда не прощает обид. Все знали, что так же неспешно, как пересчитывает деньги, Счетовод без разговоров перережет горло любому, кто покусится на его воровскую честь либо на охраняемые им богатства. Знали и относились с уважением к немолодому уже авторитетному уголовнику.
В нашей стране люди всегда подчинялись власти, надеялись и верили в доброго барина. На тот момент место хозяина занял Педаля. И народ, как ни в чём не бывало, потянулся к нему со своими бедами и проблемами – за справедливостью.

Главный бандит города встретил очередного просителя ласково. Смотрящим он стал недавно, ещё не привык к роли мирового судьи, и всё ему казалось, что сидит он не за широким столом в шикарно обставленной квартирке, а в бараке на нарах. И судит не цивильного лоха, сроду не хававшего тюремной баланды, а родных своих зеков – лагерных сидельцев. Виктор тоже немного робел перед легендарным Педалей, но виду на подавал. Спокойно рассказал о том, что его ограбили, как до полусмерти напугали детей и как трудно дались ему деньги, с такой лёгкостью уплывшие в неизвестном направлении.
Хозяин внимательно выслушал просителя, встал из-за стола, прошёлся по комнате, вышел к Счетоводу, жившему здесь же, посоветовался с ним и только после этого, удобно развалившись в шикарном кресле, вынес свой вердикт:
- Значит, говоришь, украли у тебя деньги?
- Украли, - ещё раз подтвердил Силин.

- Молодцы ребята! Ловко сработали! А ты, значится, не доволен?! – глядя на собесед-ника спокойным доброжелательным взглядом, констатировал Педаля. – Нет, ты возьми себе в голову, ты пойми, дурья твоя башка, что они воры. Во-ры! У них работа такая - воровать! И ничего ты с этим не поделаешь! Как им жить-то, если лохов вроде тебя обирать не станут? У них, поди, тоже детки есть! Выйдешь отсюда – обмозгуй сие на досуге! Другое дело, что домушники твои пацанов обидели. И вот за этот беспредел они ответят! Только скажу тебе по секрету: не мои это орёлики. Заезжие, видать, гастролёры! Узнаю кто - бошки поотрываю! А что пришёл ко мне – молодец. Заплати, вона, Счетоводу за труды, а мы всё сделаем, будь спок! Сто раз ещё пожалеют, что выбрались на гастроли! Не по понятиям это – на чужой территории, да ещё и деток обижать!

Виктор выслушал, не перебивая, витиеватую речь «законника» и только потом сообщил ему главное:
– Нет, ты не понял, мы друзья со Штольцем. Просто он сейчас в отъезде. Вот я и пришёл к тебе за помощью.
– Что же сразу-то не сказал? – скорчил недовольную мину Педаля. – А я тут распинаюсь… Штольц – вор авторитетный, и в общак всегда отстёгивает. Поможем, конечно, скажу ребятам. А как думаешь, согласится ваш Генеральный платить нам за крышу? Тебе вот неплохо живётся? Спокойно, никто не наезжает. А если мы весь завод под охрану возьмём? Подумай сам и поговори с начальством. Лады?

– Попробую, – с видимым недовольством ответил Виктор. – Только и ты уж постарайся, найди моих обидчиков.
На том и расстались. А на следующий день вернулся Штольц. Вместе с братками, которых дал ему Педаля, он без особого труда нашёл виновных в беспределе и, обсудив обстоятельства дела со смотрящим из соседнего города, лично измочалил их до полусмерти, а затем поставил на «счётчик». То есть беспредельщики эти должны были вернуть всё, что взяли у Силина, с большими процентами, которые с каждым днём росли лавинообразно, будто снежный ком, летящий с горы. И если, не дай бог, кто-то не отдаст долг сразу, то под тиканье этого самого «счётчика» должника сначала обирали до нитки, а потом, бывало, и жизни лишали.

Естественно, грабители, оклемавшись, через пару дней всё назначенное принесли Счетоводу, который тут же приплюсовал новые баксы к общаку и, блюдя свой интерес, сообщил Штольцу, что деньги его ушли в счёт будущих взносов фанерного завода за «крышу». Теперь, мол, иди, договаривайся с директором и сам выбивай у него свою долю.

Услышав этот иезуитский вердикт, «фанерский» пахан только подивился тому, как мастерски старый вор «подцепил» их с Силиным. Возражать было бесполезно. Пришлось идти и делать, что сказано. Ведь в сложившихся обстоятельствах директору было не отвертеться от дани – за благосклонность смотрящего, за защиту от чужих, да и от своих тоже, бандитов. И лучше бы он платил за «крышу» добровольно.
Виктор, конечно, ничего не знал об этих разборках. Он, как и обещал, передал предложение Педали Генеральному, а спустя пару месяцев с удивлением заметил, что на проходной вместо уволенных стариков-вахтёров с комфортом расположились братки местной ОПГ. Пропуска у рабочих они, правда, не проверяли, но вид имели бравый и весьма-таки колоритный. Начальником этой, мягко говоря, необычной охраны стал вор по кличке Слепой.

Видимо, Генеральный проявил смекалку и вполне официально зачислил братву в штатное расписание предприятия. Такая вот своеобразная получилась «крыша». Причём, со стороны всё это выглядело весьма комично, если подумать о том, кто, кого и от кого охранял. Мордовороты, сидевшие в будке рядом с вертушкой, внушали ужас. Никто не хотел с ними связываться, и даже бомжи стали обходить «в корень оборзевшую фанеру» стороной. Но самым смешным было то, что братки оберегали от мифического супостата исключительно свою проходную, не обращая абсолютно никакого внимания на многочисленные лазы и дыры в заборе, через которые можно было внести и вынести хоть атомную бомбу.
5.
Слепой пользовался определённым авторитетом в криминальной среде, но в своё время неосторожно «подсел» на героин и теперь мучился, пытаясь глушить белый порошок алкоголем и наоборот. На работу он обычно приезжал ближе к полудню и, по-быстрому разобравшись с делами, шёл вместе со своей гвардией обедать в заводскую столовую. Накрывали им отдельно, чтобы, не дай бог, не стояли новые хозяева жизни с пластмассовыми подносами в общей очереди. Начальнику охраны, как правило, ставили на стол графин с водкой, прочие старались алкоголем не баловаться – с этим в ОПГ было строго.

Новый главный охранник вечером и даже ночью носил тёмные тонированные очки, за что, собственно, и получил своё прозвище. Но однажды во время разговора с Силиным Слепой снял их, чтобы протереть, и… лучше бы он этого не делал! Взгляд бирюзово-выгоревших, что называется, пустых глаз поразил Виктора – будто какая-то потусторонняя ужасная клокочущая бездна алкогольным перегаром дохнула на него оттуда.
«Что с человеком тюрьма делает!» – мелькнула в голове начальника «биржи» шальная мысль.
Однако, расспросив впоследствии Штольца, Силин узнал, что взгляд Слепого – и это было известно многим – имел ещё одно весьма необычное свойство.
– Хорошо его знаю, вместе срок мотали, – делился с Виктором бывший зек. – Вот если какая-нибудь вещь ему понравится, на что-то глаз свой пустой положит – обязательно украдёт. Рано или поздно! Хоть через год, но стырит! Такая уж у него воровская натура. И не изжить это, не исправить, как ни старайся.

Так и случилось. С приходом этой экзотической охраны стали пропадать ценные вещи: то новый стокилограммовый мотор на лесотаске исчезнет после выходных, то компьютеры в заводоуправлении украдут. Конечно, Генеральный прекрасно понимал, в чём тут дело, но к правоохранителям до поры до времени не обращался. Да и какая могла быть польза от того безобразия, в которое превратилась в те смутные годы милиция?!

Продолжение следует.
Все части смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 620 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 05/12/16 17:50 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он окончил радиоинститут, женился, и отец помог ему получить распределение на завод в родной город. Однако, поддавшись вездесущему «зелёному змию», молодой человек совершил ряд проступков, за что был жестоко наказан.

Глава 9: Работа на заводе, командировки, перестройка, выборы директора, фанерный завод, зеки.
1.
Пытаясь спасти сына от пристрастия к алкоголю, отец предложил ему сменить обстановку, перейти в другой цех, и Виктор с радостью согласился. Дело в том, что там посылали сотрудников в длительные командировки, а ему хотелось скрыться, уехать из родного города, где все знали о его опрометчивой пьяной выходке. Было неприятно перед сослуживцами, перед женой и родителями, досадно, что так глупо попался. Конечно, он решил навсегда покончить с Зелёным змием, но уйти от того, что сейчас называют корпоративами, оказалось практически невозможно. Всё же молодой человек клятвенно пообещал супруге, да и себе тоже, что будет знать в этом деле меру.

Несмотря на то, что на улице было начало декабря, далёкий южный город встретил командированных зелёной листвой, ярким солнцем и щебетанием птиц. В гостинице свободных мест не было, поэтому пришлось молодому инженеру снимать угол в частном доме. Валентина, хозяйка квартиры, воспитывала пятилетнюю дочурку и была в разводе. Естественно, новый жилец сразу привлёк её внимание. Правда, она была старше Виктора года на четыре. Но всё это не стало помехой, даже наоборот.

Романтический вечер при свечах, бокал вина – наш ловелас умел ухаживать и обхаживать женщину – и уже через пару дней он самым естественным образом нежился на пышных перинах в спальне Валентины. Устроившись таким пикантным образом, Виктор не изменил своего отношения ни к жене Светлане, ни к сыну – отправлял им деньги, написал несколько открыток. Поначалу где-то там, в глубине души шевелилось нечто, отдалённо напоминавшее совесть. Но он легко глушил эти случайные всплески и окончательно убедил себя, что со временем всё наладится, вернётся на круги своя.

Один из сослуживцев имел здесь квартиру, в которой жил со своей семьёй, но прописан был в родном городе Виктора, что позволяло ему получать командировочные и квартирные, не уезжая из дома. Это была существенная прибавка к заработку, сопоставимая с основной зарплатой, и наш донжуан задумал провернуть нечто подобное. Он прописал у Валентины своего брата и, используя связи отца, устроил его на местное предприятие инженером, а затем как бы отправил в командировку в родной город. Таким образом, брат долгие годы незаконно получал хорошие деньги, которыми делился с Виктором.

И вообще, предпринимательская жилка, желание обманным путём получить выгоду – всё это прочно укоренилось в сознании молодого человека. А когда пришло время, ему было намного легче, нежели другим, распродавать заводское имущество, беззастенчиво наживаясь на этом. Главное – чтобы совесть не мучила и имелась хорошая поддержка сверху. А «лохматая лапа» у него была – отец к тому времени, к началу восьмидесятых, работал заместителем директора завода. Именно он помог Виктору стать начальником одного из цехов. Естественно, пришлось заранее вступить в партию. Без этого на руководящие должности тогда не брали.

2.
После смерти генсека Брежнева, а затем и его престарелых приемников, к власти пришёл Михаил Горбачёв. Вся страна была в восхищении, слушая, как он легко и свободно говорил перед телекамерами, и главное – не заглядывал в бумажку, в отличие от незабвенного «дорогого» Леонида Ильича. Настала перестроечная пора демократии, гласности и плюрализма. Болтать стали больше, а производство тем временем медленно, но верно приходило в упадок. Один за другим были приняты взаимоисключающие законы о нетрудовых доходах и об индивидуальной трудовой деятельности, кампания по борьбе с алкоголизмом набирала обороты.

И тут Виктор понял, что пришло его время: в этой мутной водичке можно было хорошо нагреть руки. Верные его товарищи создали на заводе и за его пределами несколько кооперативов по типу знаменитой конторы «Рога и копыта» и начали потихонечку отмывать деньги, выделяемые государством на нужды предприятия. Что они производили – о том история умалчивает. Но со временем к этой «денежной прачечной» присоединились люди из дирекции, из бухгалтерии, из цехов – члены партии, руководители второго звена, для которых идеи коммунизма вдруг поблекли и увяли, будто прошлогодние листья. Да и то сказать: соблазн был слишком велик.

Государство рушилось на глазах, и к концу восьмидесятых воровать стали машинами и вагонами – на зависть несунам-работягам, которым не давала развернуться заводская охрана. Теперь незаконное получение командировочных выглядело игрушкой, детской шалостью по сравнению с творившимся беспределом. Здесь главное было – не переборщить, не остановить производство. А ещё приходилось делиться, чтобы не было недовольных.

Но тут вдруг случилось нечто весьма странное, доселе невиданное, из ряда вон выходящее. В Москве решили, что назрела необходимость по всей стране регулярно проводить выборы первых руководителей. Народ, естественно, удивился, но понял одно: директором завода в принципе может стать любой, даже простой работяга. Главное – чтобы за него проголосовало общее собрание.

Нечто подобное было в 1917-м, когда Керенский разрешил солдатам выбирать своих командиров – на фронте, в самый разгар войны! К какой трагедии это роковое решение привело тогда нашу многострадальную Родину! Но, к сожалению, история никого и ничему не учит. Она движется себе по спирали, и на каждом её витке мы ожидаемо расшибаем лбы, с энтузиазмом наступая на одни и те же грабли…

3.
Зал заводского ДК гудел, будто потревоженное осиное гнездо. В Президиуме на сцене за столом, покрытым тёмно-красной скатертью, сидели директор, его замы, начальники цехов, председатель профсоюзной организации. От совета трудового коллектива, совсем недавно избранного полномочного органа, в свою компанию начальство приняло одного только председателя – не любят у нас делиться властью. Все остальные находились в зале, в том числе и делегации от цехов. Время было позднее – десятый час вечера, а общее собрание продолжалось третьи (!) сутки с перерывами на сон и приём пищи. Как говорится, страх божий и разгул демократии!

– Товарищи, – говорил директор с трибуны, – сегодня, кровь из носа, но мы должны, наконец, принять решение и выбрать руководителя предприятия. Не знаю, способна ли кухарка управлять государством, но во главе такого завода, как наш, должен стоять специалист высочайшей квалификации, а не самозванец, с которым приятно поболтать во время чаепития…

– Хватит, нечего здесь командовать, слезай оттуда, кончилось ваше время, – закричали, засвистели, зашикали в зале работяги, прекрасно понимая, на кого он намекает.
А на трибуну тем временем вышел аккуратный, подтянутый, сравнительно молодой человек – альтернативный кандидат. Тот самый, с которым приятно было погонять чаи. Зал взорвался аплодисментами. Говорил он коротко, ясно, уверенно и понятно. Обещал много, но лишь единицы из переполненного помещения понимали, что выполнить свои обещания «самозванцу» будет весьма и весьма затруднительно, почти невозможно. Однако, опытный оратор, он сумел обаять своей пламенной речью всех присутствующих. В том числе многих здравомыслящих людей, считавших себя прагматиками.

За плечами у участников общего собрания было три дня непрерывной грызни, склок и междоусобиц, алогичных разборок с переходом на личности. Люди устали от бесконечных дебатов. Хотелось какой-то определённости, чтобы поскорее выйти на улицу, на свежий воздух, покинуть этот ставший ненавистным душный зал заводского ДК. И когда председательствующий в очередной раз объявил тайное голосование, выбор окончательно склонился в сторону альтернативного кандидата. Он и его группа поддержки дожали, наконец, общее собрание, проголосовавшее не умом, не сердцем, а лишь желанием завершить этот затянувшийся ужасный марафон. Подняли руки за того, кто был моложе, сильнее и… хитрее.

Виктор догнал отца в коридоре.
– Пропал завод. Жалко, очень жалко – вымолвил тот потерянным голосом. – Вся жизнь моя в этих бетонных громадах, в оборудовании, в людях. А теперь что, на пенсию, на заслуженный отдых? Да я лучше мастером в цех пойду, если на то пошло!

Но новые хозяева предприятия распорядились иначе. Отца поставили заместителем начальника цеха в подчинение к Виктору. Мол, пусть будет у них семейный подряд… пока. Это было сделано с тонкой издёвочкой, но Силины промолчали, опасаясь потерять работу. Заводоуправление разогнали, а старого директора оставили на правах консультанта, назначив главным конструктором – должность сугубо техническая.

Одного не учёл «чайный директор» (так исподтишка звали его рабочие) – в Москве, в министерстве не было перевыборов. Там остались старые кадры. Те, кто понимал всю глубину, весь трагизм происходящего. Эти люди продолжали болеть за своё дело, за свою страну – несмотря ни на что. И когда вновь избранный директор во всём своём великолепии являлся пред ясные очи союзного министра, тот вежливо ему улыбнулся, но не дал ни денег, ни заказов.

Повторная поездка оказалась такой же безрезультатной. Завод был на грани остановки и окончательного развала. И тогда, переступив через своё больное самолюбие, чайный директор послал в Первопрестольную своего предшественника, который совсем недавно ногой открывал двери в министерских кабинетах. Конечно, тот обо всём договорился, и предприятие заработало в полную силу. Просто не смог этот достойный уважения человек разрушить своё детище – завод, в который было так много вложено. Видимо, надеялся на лучшее, но тщетно. Не для того народившееся племя новых хищников захватило страну, чтобы думать о её будущем, чтобы с кем-то делиться прибылью.

4.
Проработав несколько месяцев при вновь выбранной власти, Виктор понял, что пришла пора увольняться. Жить на одну зарплату он отвык, а воровать ему больше не давали: с одной стороны отец – старый коммунист ещё сталинской закалки, а с другой – новая администрация, которая всё подминала под себя. Но в маленьком волжском городке найти работу начальнику цеха оказалось не так-то просто. Виктор совсем было собрался переезжать в областной центр, но тут открылась вакансия начальника цеха на фанерном заводе, приземистые корпуса которого стояли здесь же, неподалёку – чуть ниже по течению Волги.

Основано деревообрабатывающее предприятие было давно – в трудные послевоенные годы. Пленные немцы строили эти вросшие в землю огромные гулкие помещения. А затем какое-то время они тут же и работали наравне с советскими заключёнными – рабский труд за пайку хлеба и миску баланды. Справедливости ради замечу, что на воле в те голодные годы даже такой пищи не всем хватало.

Плоты, связанные из белых берёзовых стволов, пригоняли в фанерский затон по Волге. И можно себе представить, как нелегко было этим подневольным людям почти вручную вытаскивать из воды скользкие тяжеленные брёвна, распиливать их, а затем распускать в длинные ленты шпона на примитивных лущильных станках – обычный для послевоенных лет тяжёлый физический труд.

Однако времена меняются, и к концу восьмидесятых производственный процесс был механизирован и исправлен в лучшую сторону. На «фанере», как называли свой завод работяги, заключённые остались только на бирже. Так вполне официально именовался цех, где распаривали неподъёмные брёвна, а затем нарезали из них чураки для последующего лущения. Рабский труд непроизводителен, и биржевые зеки трудились далеко не стахановскими темпами, что тормозило работу всего завода.

Навести здесь порядок, и обеспечить бесперебойную подачу сырья – такую задачу поставил перед Виктором Генеральный директор, которого здесь даже и не думали переизбирать. Причём, новому начальнику биржи он назначил такую зарплату, о которой на прежнем месте тот не мог даже мечтать:
– Это тебе авансом, – сказал Генеральный, подписывая бумаги. – Но имей в виду: не справишься – уволю! Так что, старайся, дорогой. А времени на раскачку у тебя нет.

5.
Трудно поладить с заключёнными, ведь у них счёт идёт не на рубли, а на сутки. Чтобы не перетрудиться, время от времени зеки ломали машины и механизмы. Правда, за это можно было и схлопотать, но не престало подневольным людям бояться нового наказания, пока не «отмотали» они назначенный им судом срок.

Около месяца промучился Виктор с этим молчаливо-упрямым, изобретательным на гадости контингентом. Но чем больше уговаривал или ругал зеков, взывая к их совести, к человеческим чувствам, тем сильнее они наглели, тем больше было простоев. Приходили ремонтники, исправляли очередную поломку, но, понимая суть происходящего, не торопились. Ведь если сделаешь быстро, то в отместку тебе устроят такое, что потом полсмены провозишься.

Конечно, Виктор старался разорвать этот порочный круг, пытался договориться с конвойными, но их начальник категорически отказался вмешиваться в производственный процесс:
– Наше дело – привести, увести осуждённого, следить за тем, чтобы он не сбежал – говорил он на планёрке, – а всё остальное – это уж ваша забота. Вам за это бо-ольшие деньги платят!
И сколько ни доказывал Виктор Генеральному, что к каждому рабочему надсмотрщика не приставишь, тот был неумолим.

– А ты знаешь что сделай, – сказал однажды директор Силину, оставив его после совещания, – ты заставь их вручную брёвна катать, если подозреваешь, что они, допустим, вывели лесотаску из строя. Тогда и ремонтники будут работать проворнее – их зеки сами подгонять станут, чтобы меньше корячиться. И ещё: перестань ты их жалеть. Не слушаются – наказывай, давай такую работу, чтобы взмокли от пота. Только имей в виду: опасное это дело – идти против нашего контингента. Так что выбирай: или будешь налаживать производство или прямо сейчас пиши заявление по собственному желанию. Иначе – по статье уволю. Ну, что молчишь?

Делать нечего, Виктор решил действовать именно так, как сказал Генеральный. Когда он вернулся с планёрки, то увидел, что производство снова стоит. На этот раз вышла из строя пила, с помощью которой резали брёвна на чураки. Недолго думая, Силин зашёл в каптёрку, где, развалившись на старых фуфайках, отдыхали зеки.

– Так, поднимай свою команду, – обратился он к пахану-бригадиру, сидевшему за столом с дефицитной дорогой сигаретой в зубах. – дело есть!
– Ты чё, с дуба рухнул, начальник, – ответил тот, бросив в сторону Виктора недобрый быстрый взгляд из-под насупленных бровей. – У нас перекур, а у тебя, вон, агрегат загнулся. Запустишь – приходи. А пока, извини, мы курим.
Однако после разговора с Генеральным Силин был настроен решительно. Ни слова не говоря, он пошёл за конвойным. И только увидев солдата с ружьём, горе-работники нехотя встали с насиженных мест.

– Значит так, один пойдёт помогать слесарям, остальные – на уборку территории, – тоном, не терпящим возражений, распорядился Виктор.
– Ну, ты даёшь, – удивился пахан, саркастически поглядывая на своего не в меру осмелевшего начальника. – Теперь береги, герой, руки да ноги. А то, не ровён час, тебе их повыдёргивают, а заместо их – спички повставляют.
И, заметив, что Силин пытается возражать, добавил тем же спокойным деловым тоном:
– А язык свой поганый в задницу себе заткни. Не люблю я болтливых!

6.
Уборка территории означала корчевание гнилых, торчащих из земли брёвен. И, конечно, зеки устали там больше, нежели на основной работе. А вернувшись на свои рабочие места, они, на чём свет стоит, костерили Виктора Силина, который лишил их ставшего привычным отдыха. Так и повелось. Отказ оборудования означал для сидельцев не отдых, а наоборот – непривычно-тяжёлый физический труд. Тем более – они его воспринимали как наказание. Зато впервые за много месяцев завод выполнил план, и Генеральный, стараясь поощрить, выписал премию передовикам. Только зекам, естественно, ничего не досталось. Они ведь не за деньги трудились.

Любой срок, назначенный судом, рано или поздно заканчивается. Заключённого выпускают на волю. Но, оказавшись за воротами исправительного учреждения, он в буквальном смысле теряется, не знает, как жить дальше. Бывшему зеку кажется странным и непривычным то, что никто больше не поднимает его ранним утром, не ведёт строем на зарядку, в столовую и далее по расписанию. Хочешь – иди направо, хочешь – налево. Хочешь – женись, хочешь – разводись. Никто тебе слова не скажет. Но именно эта свобода, которую мы просто не замечаем, и пугает того, кто привык к ежедневному рабскому подчинению.

Вот и тянет бедолагу назад – в родную зону, в привычную для него среду. Туда, где прошли годы никчемной его жизни, где он чувствовал себя винтиком большого отлаженного механизма, где каждый день был наполнен смыслом. Каким? Об этом ему знать не положено. Главное – там был порядок, которого нет за стенами ИТК.

И повинуясь приобретённому за колючей проволокой муравьиному инстинкту, отпущенные на волю заключённые в большинстве своём возвращались на родной фанерный завод в качестве вольнонаёмных рабочих. Потому что стали они, как говорится, не от мира сего, а от сурового сообщества подневольных рабов, которые обитают в местах не столь отдалённых. Потому что годы, проведённые там, где даже бездонное голубое небо раскрашено в крупную металлическую клетку, полностью меняют мировоззрение и психологию человека. Особенно если в туманной изменчивой юности принял он крещение ГУЛАГом – чуждым для нас миром, который не исправляет, а наоборот, калечит слабые людские души.

Таким образом, большая часть вольнонаёмных рабочих фанерного завода имели судимость, и идти им было некуда – не брали людей второго сорта на хорошие предприятия с достойной зарплатой. Видимо поэтому методы работы, применявшиеся Виктором, стали постепенно приживаться и в других цехах. Люди роптали, но подчинялись необходимости.

7.
В тот день Силин с самого утра был будто не в своей тарелке. Тревожный беспокоящий сон приснился ему ночью, перед самым пробуждением, и теперь казалось начальнику, что рабочие смотрят на него как-то не так – с укором, с вызовом и даже с каким-то отвратительным прищуром. В конце рабочего дня Виктор пошёл в заводоуправление по срочной надобности, но за проходной на узкой безлюдной улочке его подкарауливали несколько здоровенных мужиков.

– Ну что, собака, попался?! – дохнул ему перегаром в лицо знакомый, совсем недавно освободившийся по амнистии зек. – Сейчас ты мне, падла, за всё ответишь!
И тут же ударил своего бывшего начальника левой рукой под дых, а затем правой – в челюсть. Предусмотрительно надетый на огромный кулак кастет раскровянил Виктору подбородок. Пока несчастный безуспешно пытался вздохнуть, два крепких амбала схватили его за руки, удерживая почти на весу, а самопальный палач неспешными короткими ударами превращал холёное лицо своего мучителя в сплошную кровавую маску, приговаривая:
– Это тебе за уборку территорий! А это за лесотаску. Помнишь? Это за Ваську, дружка моего! А это от меня лично!..

Но тут в самый неподходящий момент из-за угла показался не так давно освободившийся зек по кличке Штольц, который некогда также работал у Виктора. Уголовник этот был не то мариец, не то чувашин, никто не знал толком. А такую необычную лагерную кликуху он получил за свою поистине немецкую въедливость. И это свойство его характера проявлялась буквально во всём. Уж если он бил кого, то до полусмерти, если дружил, то до конца, отдавая дружбе всего себя без остатка. А если брался за какое-нибудь дело, то непременно доводил его до логического конца. Болтали, что пользовался этот немолодой уже зек авторитетом, знался с королями преступного мира. Но вором в законе не был – это точно, а так – седьмая вода на киселе.

В молодости Штольц учился в механическом техникуме, но не закончил – увела его за собой воровская романтика. До освобождения числился в цехе у Силина, однако руками работал лишь иногда, в охотку. Зеки его слушались, и был он у них вроде пахана-бригадира.
Уголовник вразвалочку подошёл к месту разборки, что-то сказал вполголоса, и когда палач с кастетом отошёл от своей жертвы, то двумя пальцами, боясь испачкаться кровью, поднял голову Виктора и, удовлетворившись осмотром, произнёс:
– Больной скорее жив, чем мёртв. Достаточно, пациент понял свои ошибки и больше так делать не будет! А посему предлагаю прекратить экзекуцию. Других мнений нет? Что же, принято единогласно!

Возражать пахану было по крайней мере опасно, и хотя у многих ещё кулаки чесались, чтобы отомстить ненавистному начальнику, Силина всё же отпустили. Освободившись из рук экзекуторов, он безвольным мешком опустился на колени, всхлипывая и вытирая рукавом кровь со своего вхлам разбитого лица.
– Ничего, до свадьбы заживёт! – улыбнулся ему Штольц. – Иди, вон, в больничку, да смотри, легавым не вздумай звонить!
Он помог Виктору подняться на ноги и проводил его до проходной.

Продолжение следует.
Все части смотрите на моей страничке.
Романы | Просмотров: 704 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 20/11/16 17:54 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он рос, как и большинство его сверстников: пионерская, затем комсомольская организации, увлечение музыкой, радиотехникой, запуском самодельных ракет. Но было и другое – азартные игры в кампании хулиганов, драки, войны малолеток – всё это наложило неизгладимый отпечаток на его характер. По окончании школы парень поступил в радиоинститут, где учиться было совсем непросто. Но он преодолел все трудности и получил диплом инженера.

Глава 7. Распределение, молодой специалист, испытание Зелёным змием.
1.
Учиться на последних курсах было намного легче, чем вначале. Отсеялись случайные люди, остались только те, кто прошёл суровую школу и усвоил основы своей будущей профессии. Да и преподаватели по большей части старались заинтересовать студентов, а не уличить их в незнании. После защиты дипломных проектов пришло время определяться – кто и где будет работать после окончания вуза. Распределение было всесоюзное. Как говорится, от Москвы – до самых до окраин. Ребята шутили, мол, спасибо Екатерине Второй, что продала Аляску. И хотя сию оплошность совершил Александр Второй, такие исторические подробности мало кого интересовали. Ведь в технических вузах тогда изучали исключительно историю КПСС.

Тем не менее, из Владивостока пришло несколько заявок, и, хочешь – не хочешь, кому-то надо было ехать в эту страшную даль на три долгих года. Именно на такой срок молодые специалисты – выпускники вузов – прикреплялись к предприятию без права увольнения и без возможности иметь вторую работу. Правда, им обещали внеочередное получение жилья. Но эта льгота часто так и оставалась на бумаге или откладывалась на неопределённое время в надежде привязать человека к предприятию, на котором он работал.

Следуя давней традиции, в деканате составили список всех выпускников с учётом успеваемости, общественных нагрузок и прочего. Первые – лучшие студенты – имели большой выбор будущего места работы. Середнячкам достались города похуже и подальше от культурных центров, а последним – остатки-сладки. Правда, всё это было весьма условно. И ребята, выбравшие Москву, попадали в какую-нибудь Тмутаракань, потому что в столице находилась лишь перевалочная база данной организации. А на Дальний Восток поехали двое друзей в надежде на хорошие заработки. И, как оказалось, не прогадали.

Девушкам было легче. Ведь ребят на коротком поводке держал военкомат. По окончании военной кафедры им присваивали офицерские звания. Но военный билет выдавали только на новом месте работы, не прибыть на которое было почти равносильно дезертирству.
Однако существовало несколько лазеек, которыми и воспользовался Виктор. Во-первых, его отец организовал письмо в вуз от директора своего завода с просьбой распределить молодого специалиста Виктора Силина на это предприятие. Кроме того, незадолго до защиты диплома парень женился на Светлане из пединститута, с которой встречался несколько лет. Семью разбивать было нельзя, и молодая чета благополучно переехала в родной город нашего героя.

Конечно, связывать себя узами брака у парня большого желания не было. Просто так сложились обстоятельства – одно к одному. Тем более что и Светлану легко могли распределить на три года учительницей в какую-нибудь глухую деревню. Такие тогда были правила. Государство, затратив деньги на учёбу девушки или молодого человека, рассчитывало через восемь лет получить полноценного специалиста.

2.
Устроившись на отцовский завод, Виктор понял, как прав был юморист Аркадий Райкин, когда говорил молодым инженерам, впервые прибывшим на производство: «Забывайте индукцию и дедукцию, давайте продукцию!» Действительно, заводская жизнь оказалась ужасно далека от того, чему их учили в институте.

Режимное предприятие было огорожено двумя рядами колючей проволоки, между которыми бегали устрашающего вида овчарки, соответствующим образом воспитанные в городском клубе служебного собаководства. Лет пятнадцать назад здесь хорошо платили, и работать на этом заводе считалось престижным. Но к концу семидесятых всё изменилось в худшую сторону. На проходной заводчан выборочно обыскивали, проверяя содержимое сумок, максимальный размер которых был строго регламентирован. Первое время Виктору это казалось дикостью, но со временем он привык, как и все остальные.

Все, да не все. Среди рабочих считалось высшим пилотажем отвлечь внимание охраны и пронести мимо неё что-нибудь запретное. Так, бравируя своей изобретательностью, один из сослуживцев Виктора на спор доставил на завод литр водки в тубусе для чертежей. А обратно он вынес бутылку спирта, заправив её под брючный ремень за спиной. Женщина-вахтёр заметила «контрабанду» только тогда, когда нарушитель режима с деловым видом преодолел вертушку и направлялся к выходу. На её властный окрик он не отреагировал, сзади напирала толпа рабочих, и охранница не стала поднимать шум. Тем более что спирт мужчина сразу же передал знакомому, тот ещё кому-то, и доказать что-либо было бы весьма затруднительно.

В другой раз, тоже на спор, очередной отважный умелец вынес за проходную, «скоммуниздил» десятикилограммовые тиски. Он привязал их к поясу таким образом, что «контрабандный» товар болтался у него между ног. Сверху надел широкое пальто, и двое помощников под руки повели хитреца к проходной: мол, плохо стало товарищу. Операция прошла великолепно, и, выйдя с завода, весёлые друзья погрузились в машину и отправились обмывать победу, одержанную над ненавистной кастой вертухаев.

Освоившись, Виктор тоже решил умыкнуть с завода кабель для телевизионной антенны. Недолго думая, он обмотал «контрабандный» товар вокруг туловища, надел сверху пальто и без проблем миновал проходную. Но, выйдя на улицу, понял, что дальше идти не может. Бандаж, сделанный собственными руками, сдавил его торс так, что трудно было дышать, а сердце от напряжения едва не выскакивало из груди. Люди шли мимо него широким потоком, растекаясь и заполняя улицы и переулки города. Поэтому раздеться и смотать кабель – было просто невозможно. Ведь стыдно показать себя вором даже перед случайными прохожими. Выручил сослуживец, который буквально спас Виктора от удушения, отведя его в какой-то тёмный закуток.

На проходной искали, в основном, водку. Правда, непонятно, зачем она была нужна там, куда десятками, если не сотнями столитровых бочек завозили технический спирт. Считалось, что без этого стратегически важного продукта не мог функционировать ни один отечественный электронный агрегат. И каждый производитель электроники в инструкции по эксплуатации обязательно указывал нормы (скорее, лошадиные дозы) расхода «огненной воды». Похоже, делалось это для того, чтобы компенсировать качество выпускаемой техники и безысходность мучений тех, кто будет с ней работать.

«Шило» – так в народе называли спирт. И действительно, с его помощью можно было проткнуть любую казённую бумагу – без оформления заказать в цехе нужную деталь, «купить» что угодно за жидкую валюту, привлечь к ремонту техники любого специалиста. Заводские склады ломились от нужных и ненужных запчастей – радиоламп, транзисторов, резисторов и прочего.
Всё, что производила советская промышленность, можно было выписать централизованно, проставив количество в компьютерной распечатке. Случались и ошибки. Однажды снабженцы привезли грузовую машину никому не нужных кинескопов. Оказалось, кто-то нечаянно поставил цифру 100 напротив данной позиции. Инцидент пришлось улаживать начальству с помощью того же «шила».

Жидкая валюта широко использовалась по всей стране и даже за её пределами. Отслуживший морячок-дальневосточник рассказывал Виктору, что во Вьетнаме, когда их военный корабль заходил на советскую морскую базу, старпом расплачивался с рабочими за ремонт судна исключительно «огненной водой», большая канистра которой всегда стояла в его объёмистом сейфе. Впрочем, со временем хозяин «шила» безнадёжно спился, за что и был списан на берег.

Чтобы не «засветиться» на проходной, чумару – «заработанный» спирт – потребляли в конце смены «на ход», стараясь миновать охрану трезвыми, пока не развезло. А уж за воротами родного завода, пройдя метров двести, случалось, падали ребята от «усталости». Но поднимались и шли дальше, раскачиваясь и держась друг за друга. Пили много. Был у Виктора знакомый богатырь-токарь, который, не моргнув, одним духом мог опорожнить поллитровку из горла. После этого у него лишь слегка розовели щёки и нос. А под настроение рекордсмену и литра водки не хватало.

3.
В плановой советской экономике редко обходилось без штурмовщины. Но в коллективе, куда попал Виктор, сверхурочная работа считалась нормой. За первые два часа, проведённые на заводе после смены, платили в полуторном размере, а за остальное – в двойном. Поэтому многие домой ходили лишь для того, чтобы поужинать и выспаться. Работу старались выполнять в течение основного времени. А когда наступал вечер, когда начальство растворялось в туманной дали, в бытовке на столе, будто по мановению волшебной палочки, появлялись два объёмистых графина – со спиртом и с водой. И начинались игрища. В «полуторные» часы, пока головы ещё более-менее соображали, культивировались, в основном, шахматы. А уж потом, медленно, но верно наливаясь спиртягой, сверхурочники опускались до игр менее интеллектуальных. Таких, как нарды, домино и даже карты.

Чтобы Виктор освоился на производстве, его прикрепили к технику Геннадию, который состоял на инженерной должности, имея большой опыт работы. Они познакомились, сдружились, да так и ходили вдвоём по заводу – не разлей вода. Флегматик по натуре, Гена всё делал не спеша, но целенаправленно и безошибочно. А ещё он никогда не напивался вдрызг, что было весьма ценным качеством для наладчика электроники.

Виктор поначалу с осторожностью относился к вездесущему «шилу», но здесь пили все, даже женщины. И через месяц, освоившись, он с азартом резался в шахматы и в домино, наслаждаясь жизнью и потребляя спирт наравне с сослуживцами. А однажды набрался так, что проснулся лишь под утро, когда наладчики возвращались из своих уютных квартир на родную работу. Гена, увидев неопохмелённую заспанную рожу подчинённого, лишь слегка улыбнулся и заметил, что нельзя быть таким жадным. Мол, все деньги не заработаешь, а ночные всё равно не заплатят.

Безнаказанность порождает вседозволенность. Спустя две недели Виктор к концу трудового вечера опять оказался не в форме. И чтобы не «спалиться», друзья пошли через дальнюю проходную – там не так сильно шмонали, как на центральной.
– Ты, главное, иди ровно, и, проходя вахту, смотри, не запутайся в вертушке, – учил Геннадий молодого специалиста. – Ну, и, само собой, задерживай дыхание. Хотя, на запах там внимания почти не обращают – сами потребляют втихаря.

Передвигаясь среди мрачновато-тёмных заводских корпусов, друзья шли в обнимку. От избытка чувств подчинённый несколько раз пытался запеть, но начальник его одёргивал, призывая к сдержанности. Яркие звёзды и несколько лун, выстроившись в два ряда, отплясывали в небе в такт их нестройным мыслям. Но когда впереди замаячила проходная, Геннадий привычно вышел из прострации, с трудом оторвал парня от себя, неспешно, но с силой встряхнул его за плечи, посмотрел в глаза долгим гипнотическим взглядом и выдохнул в лицо, будто отрезал:
– Иди один!

Весьма странно, но столь необычное внушение подействовало. Виктор понял, что впереди препятствие, которое необходимо преодолеть, на минуту взял себя в руки и виртуозно миновал вертушку, погубившую многих и многих его предшественников. Однако, оказавшись «на воле», несчастный как-то сразу ослаб, память его отключилась, и только наутро из рассказов друга он узнал ход дальнейших событий: как они подошли к дому Геннадия, как в невменяемом состоянии он приставал к прохожим, мычал, пытаясь выудить у них какую-то крайне важную информацию. Но успокоился и заснул, будто сурок, на раскладушке в квартире своего устойчивого к возлияниям шефа.

4.
Молодая жена Виктора Силина Светлана была беременна, и наш герой, естественно, скрывал от неё свои похождения, оправдываясь сверхурочными и производственной необходимостью. Она старалась верить, пока не случилось то, что кардинально изменило их жизнь. Произошло это накануне выходного дня после получки, которая, как известно, во все времена была праздником. Банкоматов тогда не было, и деньги выдавали прямо на заводе в конце рабочего дня. Поэтому, выйдя за ворота предприятия, некоторые морально неустойчивые граждане брали в лабазе «злодейку с наклейкой», да к тому же не одну, и располагались где-нибудь на пригорочке в «зелёном ресторане». Благо, рядом с заводом таких мест было предостаточно.

Милиция их обходила стороной. Поэтому, случалось, расслабившегося работягу здесь обирали до нитки. Виктор знал об этом, а потому сначала сбегал домой, отдал деньги Светлане и вернулся, имея в кармане неплохую заначку. Но большая часть компании передислоцировалась в пивнушку, и только двое молодых ребят сиротливо сидели на поваленном дереве, увлечённые каким-то довольно бестолковым спором. Сбегали в магазин за водкой, потом за пивом. Затем Виктор достал из сумки последнюю бутылку «шила», но, значительно превысив норму, отключился и уснул прямо на земле среди окурков, мусора и пахучей летней травы.

Проснулся только под утро, ощущая озноб от прохлады предрассветных сумерек. Руки дрожали, голова раскалывалась, а воспалённое горло совсем пересохло. Рядом лежал один из вчерашних собутыльников. Выпивки, естественно, больше не было, но в одной из валявшихся на земле бутылок сохранилось несколько глотков воды, с помощью которой парень значительно облегчил свои страдания.

Из темноты раздался жалобный стон второго мученика, но помочь ему было нечем. Охладив разгорячённое горло Виктора, живительная влага разбавила в его желудке сохранившиеся там остатки спирта, и теперь с током крови алкогольное блаженство постепенно разливалось по всему его телу, давая силы и желание жить.

Но разум начинающего алкоголика с некоторых пор был заточен лишь на поиск всё новых и новых доз вожделенного зелья для удовлетворения возникшей вдруг основной потребности отравленной Бахусом плоти. Силин вдруг вспомнил, что на заводе в сейфе осталось полграфина вожделенного «шила». Ключ от железного ящика у него был, но как в выходной день попасть на режимное предприятие? Как найти лазейку в продуманной системе охраны и добраться до «огненной воды»? Как получить столь желанный приз?

Голова гудела, мысли путались, но спустя несколько минут выход из, казалось бы, безнадёжной ситуации был найден. Автомобильные ворота! Они достаточно высокие, но только не для него. Колючей проволоки там не было. Видимо, начальство решило, что на бойком месте рядом с центральной проходной и будкой охранника подобные предосторожности излишни. Виктор вспомнил, как он, будучи студентом-первокурсником, возвращаясь поздним вечером со свидания, преодолевал и не такие преграды. Вспомнил и улыбнулся.

Операция прошла более чем удачно. Одним махом преодолев препятствие, наш герой перебрался на крышу будки, в которой, сидя у окошка, мирно похрапывал мордатый охранник. Бесшумно, по-кошачьи парень спрыгнул на землю и, будто тень, исчез за углом. Благо, телекамер в те годы ещё не было. Закрытый на все запоры цех тоже охранялся. Но тут Виктора выручила пожарная лестница. И спустя несколько минут, открыв самодельный сейф, он достал оттуда два стакана. В один налил воду, в другой спирт, затем жадно с удовольствием выпил: сначала из первого, потом из второго, и снова из первого.

Именно так зачастую потребляли на заводе обжигающий напиток, разбавляя его водой непосредственно в желудке. Виктор вспомнил выпученные глаза новичка, которому шутники налили спирт в оба стакана. Как бедолага под общий гогот и вой метался по комнате, пытаясь найти второй графин, как выскочил в коридор, а затем опрометью бросился к умывальнику в туалете, пытаясь остудить, залить желанной влагой своё горящее нутро. Вспомнил и улыбнулся, в очередной раз ощущая разливающееся по телу блаженство.

5.
Поймали нарушителя пропускного режима на транспортных воротах, когда он пытался их преодолеть с двумя бутылками «шила» в карманах. Хорошо ещё, что «преступник» успел передать спирт будочнику. Повезло, что тот не отказался и, сообразив, что к чему, живо заныкал «контрабандный» товар среди своих вещей. Но тревожная кнопка была нажата, Силина повязали и заперли до приезда начальства…

Когда отец Виктора узнал о случившемся, сарафанное радио широко комментировало пикантную новость по всему заводу. Да и чем в данных обстоятельствах мог помочь сыну, да и себе тоже, начальник одного из ведущих отделов предприятия? С охраной спорить было бесполезно, с директором тоже. Правда, старший Силин дружил с заместителем главного инженера. Это и смягчило удар, нанесённый бестолковым отпрыском себе и отцовской доселе безупречной репутации.

– О чём ты думал, сопля безмозглая? У тебя что, совсем ума не осталось, или как? – орал на сына разгневанный родитель. – Тебя ведь посадить могут! А мне как дальше работать прикажешь? Что скажет директор? Ты думаешь, легко было заявку на распределение в твой институт у него выбивать?..

Сын стоял, опустив глаза, будто нашкодивший щенок. Он прекрасно понимал, что ему предстоит весьма нелицеприятный разговор со своим начальством. Могут уволить по статье. Хотя, это вряд ли – отец в очередной раз подставит своё широкое плечо, рискуя незапятнанной репутацией старого партийца, высококвалифицированного специалиста и руководителя. По комсомольской линии, конечно, влепят выговор, пропесочат или ещё что-нибудь покруче придумают. Придётся оправдываться на собраниях, смотреть в глаза друзьям и чувствовать себя дерьмом, ничтожеством и вообще недочеловеком. А что скажет Светлана? Ведь ей перед родами нельзя волноваться...

Такие или примерно такие мысли одолевали Виктора. Да, умели вправлять мозги оступившемуся человеку в советское время. Воспитывали с помощью коллектива, воздействовали на совесть, на разум. И даже самый последний забулдыга понимал, что живёт он неправильно, аморально. И после воспитательных процедур появлялось у него желание что-то изменить, стать лучше, начать новую жизнь… хотя бы с понедельника, хотя бы в глубине души. Бесценный опыт. Сейчас такого нет.
Продолжение следует.
Романы | Просмотров: 676 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 20/11/16 17:48 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он рос, как и большинство его сверстников: пионерская, затем комсомольская организации, увлечение музыкой, радиотехникой, запуском самодельных ракет. Но было и другое – азартные игры в кампании хулиганов, драки, войны малолеток – всё это наложило неизгладимый отпечаток на его характер. По окончании школы парень поступил в радиоинститут, где учиться было совсем непросто.

Глава 7. Вторая сессия, «медведи», «свистящая» подсказка, операция «Ы», стройотряд в Карелии.
1.
Летняя сессия подкралась, как всегда, незаметно. Кончилась спокойная жизнь. Студенты сдавали зачёты, переписывали пропущенные лекции, не вылезали из читального зала. Но была подготовка и иного рода. Лариса Кабарда, учившаяся в одной группе с Виктором, активно перенимала опыт сдачи экзаменов у старшекурсников. Многие потянулись за ней, пытаясь облегчить себе жизнь. Тем более что ходили страшные легенды о несчастных переучившихся студентах, повредившихся умом на почве сдачи экзаменов.

Учебный поток состоял из четырёх групп, и камнем преткновения для первокурсников была, естественно, математика, которую изучали четыре семестра. Вернее, не сама дисциплина, а преподаватель Боб Ильич Константинопольский со своей иезуитской системой приёма экзаменов. Поэтому, чтобы минимизировать потери, обычно принимались следующие меры. Самую сильную группу старосты пускали сдавать первой. У дверей аудитории, в которой проходил экзамен, стоял «корреспондент» от Кабарды и путём опроса выходивших составлял список билетов, задач и дополнительных вопросов преподавателя.

Затем «кабардинцы» шумным табором располагались где-нибудь в общаге и начинали писать «медведей» – точные ответы на вопросы каждого билета. На внутренней поверхности пиджака или юбки пришивался карман, в который и закладывался комплект «косолапых» в строго определённом порядке – согласно небольшой шпаргалке-каталогу. Причём, подпись Боба Ильича подделывалась на них местными «кулибиными» столь искусно, что даже сам Константа не мог её отличить от настоящей.

На экзамене, вытащив билет, «медвежатник» сличал его содержимое с каталогом. Затем наощупь незаметно отсчитывал, находил пальцами нужный листок и немного приподнимал его над стопкой в кармане так, чтобы в подходящий момент извлечь «медведя» на свет божий и с ним уже идти к столу преподавателя.
Многие умудрялись сдавать экзамен с чужим комплектом, и вместо изучения материала долго и упорно занимались чистописанием, пытаясь изменить свой почерк, подогнать его под тот, которым были написаны доставшиеся им по наследству «косолапые». Впоследствии в целях экономии времени «кабардинцы» стали писать своих «медведей» прямо на лекциях, разбивая курс по отдельным темам.

Хочу заметить, что образовательная система в те далёкие годы делала акцент на знания, и диплом получал только человек, прошедший весь курс обучения. Сдать экзамен за взятку было практически невозможно. Кроме того, студенты не просто усваивали определённый объём информации, но учились учиться, чтобы в дальнейшем всю жизнь совершенствовать своё образование, могли самостоятельно освоить любую дисциплину в любой области знаний. Ведь даже в процессе переписывания «медведей» «нерадивый» ученик усваивал большую часть материала.

2.
Как ни изгалялись, чего только ни выдумывали изобретательные студенты, чтобы обмануть непробиваемого доцента Константинопольского! В частности, Михаил, однокашник Виктора, заметил, что Константа почти не слышит высокочастотную часть звукового спектра, свистящие звуки. И когда выяснилось, что сдавать математику им предстоит в кабинете на первом этаже, да ещё с открытыми окнами, он решил помочь однокурснице Людмиле весьма неординарным способом.

Представьте себе такую картину: молодые люди сосредоточенно пыхтят на экзамене у Константы, пытаясь выдавить из своих весьма далёких от математики голов хоть какие-то случайно завалявшиеся там научные знания. И вдруг из приоткрытого окна, с улицы – сначала едва уловимо, а затем всё громче и отчётливей – раздаётся свистящий, шипящий, полузмеиный шёпот, заунывно диктующий до боли знакомые математические формулы и доказательства теорем. Вы улыбнулись? Вот и ребята, сидевшие за столами, начали усиленно хрюкать и квакать, едва сдерживая рвущийся наружу естественный для молодого организма хохот. При этом все, за исключением экзаменатора, ободряюще поглядывали на уткнувшуюся в свой листок пунцовую от волнения и всеобщего нездорового внимания Людмилу.

Константа, почуяв неладное, напрягся, затем несколько раз оббежал за спинами студентов свою знаменитую букву «П», но так и не понял смысла происходящего, чем ещё сильнее разбередил всеобщее рвущееся наружу веселье. И только когда ажиотаж достиг апогея, когда склонённые спины ребят стали непроизвольно дёргаться в конвульсиях от смеха, доцент догадался, наконец, поплотнее прикрыть окна в аудитории. Но он опоздал – девушка успела записать всё необходимое и была готова к сдаче экзамена.

3.
В наше время информационного бума новые фильмы мелькают перед глазами и забываются, не успев выйти на экраны. Но тогда, в семидесятые годы прошлого столетия зрители по многу раз смотрели в кинотеатрах комедии Гайдая, буквально разбирая их на цитаты. Да что там, «Операция «Ы»» и сегодня волнует наших детей и даже внуков! Особенно та её часть, где креативные студенты сдавали экзамен с помощью радио. Можно себе представить, что творилось вокруг этого фильма более сорока лет назад!

Так случилось, что Виктор с Михаилом задумали повторить и даже превзойти классику комедийного жанра. Сейчас нечто подобное можно сделать с помощью мобильника, но тогда… впрочем, и в те годы были транзисторные приёмники, легко помещавшиеся в кармане пиджака. В левый рукав изобретатели протянули провод с небольшим наушником, который привязывался к локтю с помощью слегка натянутой резинки. Во время подготовки к экзамену «нерадивый» студент должен был задумчиво сидеть, опираясь ухом на ладонь левой руки, и записывать то, что ему диктовал по радио напарник. В случае любых форс-мажорных обстоятельств наушник немедленно отпускался в свободный полёт и самопроизвольно исчезал в рукаве.

От замаскированного под цветок микрофона решили отказаться. Поэтому связь была односторонней. Тем более что передать «на волю» содержание экзаменационного билета и условие задачи можно было иными давно отработанными способами. Спаять компактный радиопередатчик на транзисторах для будущих радистов не составило особого труда. И всё было хорошо до тех пор, пока…

Боб Ильич, как и рассчитывали изобретатели, ничего не заподозрил. Виктор, торжествуя, дописывал на легальном листке решение последней задачи, когда в аудиторию вошли, слегка запыхавшись, двое из деканата. Они направились прямо к нашему герою и заставили его извлечь на свет божий радиоприёмник, наушник и прочие «криминальные» принадлежности. Константа, уязвлённый в самое сердце тем, что его доселе безупречная система приёма экзаменов дала сбой, тут же назначил «нерадивому» студенту переэкзаменовку. Затем несчастного вместе с Михаилом, которого нашли в соседней аудитории, отправили в деканат для дальнейших разборок.

Болтали, что замысел горе-изобретателей был раскрыт в одной из лабораторий института, где услышали, что на средних волнах кто-то диктует математику. Но во время воспитательной беседы Виктор заметил едва уловимую усмешку в уголках губ декана и догадался, что своим провалом они обязаны вовсе не сотруднику лаборатории, а одному из многочисленных сексотов, внедрённых в студенческую среду.

4.
Пускай с трудом, но математику наш герой, в конце концов, сдал. Однако снова остался без стипендии. И чтобы не обременять отца, чтобы почувствовать себя самостоятельным человеком, Виктор твёрдо решил на всё лето отправиться на целину в составе одного из так называемых ССО (студенческих строительных отрядов). Правда, другие стройотрядовцы долго готовились к поездке – несколько месяцев обучались необходимым строительным специальностям. Но красивого статного парня с удовольствием взяли на случайно освободившееся место. Командир отряда на общем собрании сказал так:

– Кто хочет заработать, милости прошу к нам. А кто надеется на отдых, лучше оставайтесь дома!
Казахстанская целина к тому времени была освоена. Поэтому стройотряд Виктора отправили в сказочную страну высоких сосен и нетронутых прозрачных озёр – в Карелию. Туда, где некогда снимался чудесный фильм «А зори здесь тихие». Посёлок, в который ребят привезли на бортовой машине с железнодорожной станции, носил поэтическое название Ладва. Небольшая речушка Ивинка делила его на две части, соединявшиеся в единое целое с помощью нескольких деревянных мостов. И вообще, всё там было из дерева – дома, сараи, тротуары и даже большой поселковый клуб, в котором по вечерам показывали фильмы и устраивали танцы под катушечный магнитофон «Днепр» – ящик, плотно набитый лампами и прочей электроникой, из которого извергалось наружу оглушительное количество децибелов.

Особый шарм всему этому благолепию придавали белые ночи. То самое, воспетое питерскими поэтами благословенное время года, которое после пронизывающих зимних морозов, после весенне-осенней распутицы так ждали и любили местные жители. Приезжим, однако, всё это было в диковинку.

Большую часть суток светило солнце. Таинственный полумрак наступал лишь после полуночи на каких-нибудь два-три часа. Но и в это время вечерне-утренняя заря напоминала о себе где-то там, на севере, разгораясь у горизонта божественным пурпурно-розовым пламенем, один вид которого будоражил воображение и не давал уснуть восхищённым стройотрядовцам.

Но главной достопримечательностью Ладвы оказалось даже не это. Голубоглазые, светловолосые с бледно-мраморной кожей и розовым румянцем на щеках, местные девушки поразили приезжих своей лебединой статью и какой-то замедленной, необыкновенно-величественной манерой общения. Ребята здесь, конечно, тоже были, но будущие инженеры как-то с ходу подавили их своей многочисленностью, интеллектом и организованностью. И молодые красавицы на первых же танцах в полумраке белых ночей буквально растаяли перед теми, кто в полном восхищении страстно стремился покорить их нетронутые сладострастием девичьи сердца.

5.
Татьяне скоро должно было исполниться восемнадцать, но парня у неё не было, если, конечно, не считать несерьёзных школьных увлечений. Тем более что учёба, комсомольские дела и развесёлая студенческая жизнь не оставляли времени на то, что все окружающие, да и она тоже, считали баловством. Девушка училась в техникуме города Петрозаводска, а летом приезжала домой на каникулы…

В просторном помещении клуба яблоку негде было упасть. Магнитофон гремел, а танцы шли своим чередом. Были они двух видов – шейк и танго. (Вальс к тому времени стал редкостью). В первом случае все становились в круг и под ритмичную мелодию западного образца отплясывали – кто во что горазд, каждый в своём стиле. Во втором – разбивались на пары и, полуобняв друг друга, медленно и томно вышагивали под спокойную душещипательную музыку, с трепетом ощущая дыхание партнёра и прислушиваясь к биению двух сердец, вдруг оказавшихся так близко друг от друга. Правда, парни частенько приходили подшофе, и тогда им было не до нежных чувств. В этом случае танцы иногда заканчивались дракой.

Виктора Таня заметила сразу. Она и сама не знала, как смогла выделить его из шумной толпы приезжих студентов, но поняла сердцем: это мой парень! Девушка вошла в клуб, и, будто кто толкнул её в сзади, устремила свой удивлённо-восхищённый взгляд на того, кто почему-то вдруг стал для неё родным и близким, непревзойдённым кумиром, светом её прекрасных голубых очей. Эти сияющие любовью глаза девушки невозможно было не заметить, и Виктор пошёл на них, будто тонущий корабль на спасительный сигнал маяка.

Отзвучало всего два или три медленных танца, а они, познакомившись и предупредив Танину подругу, покинули душный клуб, гремевший на всю округу то весёлой, то печально-задумчивой музыкой. Девушка повела Виктора подальше от примелькавшегося поселкового быта, от огородов, от деревянных мостов. Туда, где у воды можно было до бесконечности любоваться разгоравшимся вдалеке чудесным розовым закатом. Татьяна давно знала это место. Именно сюда она приходила с одноклассниками после выпускного вечера встречать восход окунувшегося за горизонт божественно-прекрасного светила.

Влюблённые, держась за руки, долго любовались величественным зрелищем. Потом присели на ствол большого поваленного дерева и, перебивая друг друга, принялись подробно рассказывать о том, как они жили порознь, не подозревая, что каждый из них – всего лишь половинка единого целого. Им было хорошо вдвоём. И казалось, что никогда ничего подобного не было и не будет больше на этой Земле. Ведь вот оно счастье – держать за руку горячо любимого человека и понимать, что он боготворит тебя так же, как и ты его. Они сидели рядом, не в силах пошевелиться, чтобы не нарушить, не спугнуть самое прекрасное в жизни мгновение, которое, кажется, остановилось.

Но вот неподалёку хрустнула ветка, послышались чьи-то неторопливые шаги. Это Михаил, однокашник Виктора, шёл в обнимку с Тамарой, подругой Татьяны. Их тоже свела эта волшебная белая ночь.

6.
Всё это, конечно, хорошо. Но утром надо было подниматься на работу, а большая часть бойцов стройотряда после бессонной ночи с величайшим трудом могли оторвать голову от подушки. Так, проспав завтрак, не разлепляя век, они усаживались на лавки бортового «ГАЗона» и просыпались лишь на стройплощадке, когда надо было приступать к своим непосредственным обязанностям.

По этому поводу командир вынужден был провести то ли общее, то ли комсомольское собрание, на котором комиссар выступил с пламенной речью и объяснил своим подопечным, что они приехали сюда не отдыхать, что студенты – это форпост строителей коммунизма и что никому не позволено срывать сроки выполнения трудового договора. Ведь срыв этот ляжет несмываемым пятном на отряд, на институт, на комсомол и на всё движение студентов-целинников.

Но, видимо, не надеясь на силу убеждения, комиссар стал каждый вечер лично проверять, все ли улеглись после отбоя. Большинство стройотрядовцев угомонились, но только не Виктор с Михаилом. Сказочная красота карельской природы и обаяние девушек, с которыми они коротали белые ночи – всё это заставило ребят идти на хитрость. Они оставляли вместо себя на кровати покрытый одеялом ком одежды, а иногда после комиссарской проверки уходили через окно, возвращаясь лишь под утро.

Однажды Виктор, договорившись с Татьяной, заснул перед отбоем и бессовестнейшим образом проспал до утра. Девушка, конечно, простила, но после этого он настоятельно просил Михаила или кого-нибудь другого из товарищей будить себя самым жесточайшим образом.
Вечером обычно спать не хотелось. Зато с утра лень-дремота обволакивала донжуанов мягким бархатным покрывалом и долго не отпускала из своих цепких лап. К тому же под неусыпным комиссарским оком и в столовой стали отслеживать тех, кто не пришёл на завтрак. Поэтому ребятам приходилось каждое утро под меткими остротами и понимающими улыбками товарищей в полусне набивать свои желудки, а затем на автопилоте садиться в машину…

Для экономии времени обед привозили прямо на стройку. Понятно, что пища действовала на наших героев усыпляюще. Проснувшиеся было ночные гуляки, приняв первое, второе и третье, падали, где придётся, и поднять их было почти невозможно. Однажды Виктор, отобедав, уснул на самом солнцепёке – на штабеле нестроганых досок, и даже не почувствовал, как стройотрядовские шутники приколотили гвоздями его рабочую куртку и брюки к этому импровизированному ложу, предусмотрительно застегнув одежду на все пуговицы.

Парню показалось, что он только-только закрыл глаза, как вдруг снова услышал омерзительнеший звук будильника, с помощью которого ребята обычно поднимали отрядных сонуль, чтобы всем вместе идти на работу. Виктор хотел протянуть руку, пытаясь заглушить этот ужасный дребезжащий кошмар, но не тут-то было! Его члены, будто в страшном сне, онемели и перестали подчиняться воле недоспавшего хозяина. Глаза тоже не хотели открываться до тех пор, пока он не почувствовал, не осознал, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Распятый, он рванулся раз, другой, третий, но всё было тщетно. И лишь с трудом разлепив веки, понял, наконец, в чём дело. Дружный хохот друзей заставил парня окончательно прийти в себя. И только когда с помощью гвоздодёра ребята освободили его одежду, Виктор, наконец, улыбнулся яркому полуденному солнцу, высокому голубому небу и засмеялся вместе со всеми.

7.
Работали стройотрядовцы ударными темпами. Можно сказать, от зари до зари, но для Карелии в июне это определение не подходит. Однако десять – двенадцать часов в день, включая субботу, приходилось вкалывать. Заработки обещали приличные – было ради чего стараться. В воскресенье тоже трудились, но неполный день. Строили большой детский дом. Вернее, за лето должны были заложить для него фундамент из бетонных блоков. От строительно-монтажного управления (СМУ) здесь горбатились только механизаторы – крановщики, экскаваторщики и прочие – в основном отсидевшие зеки, которые в лагерях привыкли работать «до упора».

За всё лето было у ребят два праздника, два законных выходных – день строителя и день целинника, когда вопреки не очень строго соблюдавшемуся сухому закону, во время обеда каждому был положен стакан водки. Можно себе представить, до какого градуса поднималось после этого веселье, как колобродили расшалившиеся студенты.

А в одно из воскресений была организована поездка в Петрозаводск с осмотром окрестных достопримечательностей. Особенно понравился экскурсантам остров Кижи, на который со всей Карелии были свезены деревянные церкви, мельницы и прочие строения, напоминавшие об истории этого самобытного края. Дивная природа, озёра и музей под открытым небом – всё это надолго, на всю оставшуюся жизнь врезалось в память бойцов стройотряда.

8.
Во второй половине августа пошли дожди. Да и световой день заметно уменьшился. Встречаться с девушками под открытым небом стало затруднительно, и Михаил вечером после работы обычно заходил к Тамаре домой, где засиживался допоздна. Родители не возражали, и даже наоборот – парень им понравился.

У Виктора с Татьяной в этом отношении всё было намного хуже. Девушка боялась приглашать любимого к себе. Говорила, что мать у неё слишком строгая. Вот и приходилось влюблённым мокнуть под дождём, искать укромные уголки, которых становилось всё меньше и меньше. Однажды «доброжелатели» донесли об этих встречах матери, и та рассудила, что не стоит дочери встречаться с парнем, который живёт за тридевять земель. Женщина строго-настрого запретила Татьяне даже думать о заезжем донжуане. Но не знала она, что отношения у влюблённых зашли слишком далеко.

Меньше двух недель оставалось до отъезда стройотрядовцев. Надо было что-то решать, но Виктор никак не мог набраться смелости и объясниться с Татьяной и с её родными. Встречи молодых людей становились всё короче. Недосказанность повисла в воздухе, делая неискренним каждое слово, каждый брошенный взгляд. Юноша не хотел определённости, не хотел брать на себя какие-то обязательства, а девушка не могла его торопить, надеясь на его чувства, на его порядочность.

Так и расстались они, не объяснившись, обменявшись адресами и лишь с вечера украдкой, чтобы никто не видел, слились в долгом прощальном поцелуе. Виктору вдруг показалось, что он, покидая любимую подругу, теряет что-то важное и нужное в своей жизни. В глубине души он знал, что совершает подлость, но уже спустя неделю это чувство, этот слабый порыв совести, желание восстановить справедливость – всё пропало, растаяло, вытесненное так называемым здравым смыслом и множеством практических соображений.

9.
Последний день в посёлке ознаменовался для ребят многими событиями. Радость стройотрядовцев била ключом и выплёскивалась через край. Ещё бы! Они выдержали это многомесячное испытание! Выполнили всё задуманное, заработали много денег и теперь, наконец, возвращались к вольной студенческой жизни. По давнему обычаю целинников надо было порвать и сжечь на костре всё лишнее и ненужное – очиститься для новой светлой и радостной жизни.

Виктор тоже участвовал в этой необычной вакханалии, полосуя обветшавшие за три месяца упорного труда рабочие брюки, куртки, рубахи – свои и чужие – вплоть до нижнего белья. Но при этом он ни на секунду не забывал о Татьяне. А ещё не давало ему покоя довольно странное, даже слегка мистическое событие, случившееся с ним накануне.

Последний рабочий день подходил к концу. Зек-крановщик, с которым они три месяца укладывали в землю бетонные блоки, пришёл на работу с большого «бодуна». Видимо, накануне механизаторы хорошо отметили завершение летнего сезона. Но это почти не сказалось на его работоспособности. Наконец, уложив последний блок, бывший сиделец закурил свой «Беломор» и привычно нажал на рычаг подъёма большого крюка.

Виктор работал стропальщиком. Он стоял тут же, и вдруг услышал глухой удар и дребезг где-то вверху, над головой. Как выяснилось позже, по недосмотру крановщика трос дошёл до упора, и тяжеленные стропы с крючьями, сорвавшись, полетели вниз на землю. Наш герой посмотрел вверх, и ему показалось, что они летят куда-то в сторону. Сделав два шага назад, он наблюдал за траекторией полёта. И вдруг по тому самому месту, где только что стоял Виктор, с размаху ударил трёхкилограммовый чугунный крюк. Да так, что в земле образовалась вмятина глубиной в несколько сантиметров.

Наш герой с содроганием подумал: «А если бы я остался на месте?!» Мурашки пробежали по спине, и холодный пот выступил у него на лбу…
Отрядная бортовая машина везла ребят к станции. Подпрыгивая вместе со всеми на ухабах, Виктор думал о Татьяне и о том, что кто-то там, наверху, заставил его вчера сделать два шага назад, тем самым сохранив ему жизнь. Зачем? Для чего? Может быть для того, чтобы он связал свою судьбу с любимой? Ведь если бы он тогда остался на месте, его сейчас везли бы на этой машине, но в гробу с проломленным черепом. Мысли путались, и он никак не мог сосредоточиться…

10.
Забегая вперёд скажу, что Виктор не ответил ни на одно письмо Татьяны. Её любовь и преданность, заключённые между скупыми строками многочисленных посланий, так и остались на главпочтамте – в конвертах до востребования. А когда истёк срок хранения, почта вернула письма отправителю. Видимо, слишком тяжёлым грузом для казённого учреждения оказался водопад чувств, которые содержали эти конверты.

Следующим летом отряд снова отправился в Карелию, чтобы завершить начатое дело. Но на этот раз ребята поехали без Виктора. Он не захотел вернуться в прошлое, не пожелал увидеть свою первую настоящую любовь. Видимо потому, что повстречал следующую.

Михаил, напротив, через год женился на Тамаре и привёз её к себе домой. От него Виктор случайно узнал, что Татьяна родила мальчика. Именно это известие и заставило нашего донжуана отказаться от поездки в страну голубых озёр, белых ночей и прекрасных девушек.
Продолжение следует.
Романы | Просмотров: 645 | Автор: Валерий_Рыбалкин | Дата: 06/11/16 11:55 | Комментариев: 0



Виктора Силина, десятилетнего мальчишку, приняли в пионеры 22-го апреля 1964-го года в небольшом волжском городке. Сын руководителя подразделения на одном из градообразующих предприятий, он рос, как и большинство его сверстников: пионерская, затем комсомольская организации, увлечение музыкой, радиотехникой, запуск самодельных ракет. Но было и другое – азартные игры в кампании хулиганов, драки, войны малолеток – всё это также наложило неизгладимый отпечаток на его характер. По окончании школы парень поступил в радиоинститут, где учиться было совсем не просто.

Глава 6. Первая сессия. Вербовка. Частный сектор.
1.
Трудности не пугали Виктора. И хотя он немного запустил материал, но надеялся всё наверстать. Однако выяснилось, что к экзаменам допускались только те, кто вовремя сдал зачётную сессию. Большая часть студентов защитили лабораторные работы, отчитались по практическим занятиям и спокойно готовились к первому экзамену. Остальные в панике метались от одного преподавателя к другому, пытаясь наверстать упущенное. Причём, двое разгильдяев вместо того, чтобы заниматься делом, лихорадочно дописывали рефераты по истории КПСС, хотя должны были это сделать месяц назад. Виктор с друзьями только посмеивались, глядя на них.

Кандидатов на отчисление оказалось слишком много. Часть из них пытались перевестись на заочный или вечерний факультеты. Некоторым удалось взять академический отпуск. Но даже те, кто благополучно преодолел все препоны, но сдал сессию на тройки, теряли два главных бонуса – стипендию и общежитие для иногородних.
Экзаменов было пять – максимально допустимое министерством количество. Причём, камнем преткновения для многих стала математика, которую вёл доцент Борис Ильич Константинопольский. Боб Ильич, как за глаза звали его студенты, был невысокого роста, худощавый, лет пятидесяти, хромал на одну ногу, носил большие роговые очки и, вдобавок ко всему, плохо слышал. Однако слуховым аппаратом не пользовался, а прикладывал к уху кисть руки, сложив её лодочкой. Лекции Константинопольский не читал, а буквально диктовал так, что записать успевали все. На практике решение задач объяснял настолько доходчиво, что начинали понимать даже самые тупые. Но при этом сдать ему «на халяву» не удавалось практически никому.

Приходил Константа (это ещё одно из его прозвищ) за полчаса до начала экзамена и лично, никому не доверяя, сдвигал столы буквой П. Сам он находился в нижней части этой своей буквы, а студенты, готовясь к ответу, сидели по её внешнему периметру. Экзаменатор слушал очередного испытуемого, задавал ему вопросы, но в любой момент мог вскочить с места, прихрамывая пробежать за спинами у сидящих и уличить очередного обманщика в использовании шпаргалки либо в каком-то ином «смертном грехе». Сумки с книгами и конспектами, естественно, оставались в коридоре, а для подготовки каждый получал чистый лист бумаги с личной подписью экзаменатора. Неиспользованные эти листы впоследствии ценились на вес золота и применялись во всевозможных мошеннических схемах. Тем более что за время учёбы в институте математику сдавали четыре раза.

Первой жертвой Константы оказался староста группы, в которой учился Виктор. Этот парень поступил по льготному списку после армии, и тот багаж знаний, который пытались вложить в головы студентов преподаватели, почему-то никак не хотел утрамбовываться в ограниченном объёме его черепной коробки. Бесполезными оказались и связи в деканате, и партбилет в кармане. Выяснилось, что перед Бобом Ильичом, как перед Господом Богом, все равны. И лишь праведники, затвердившие курс лекций Контантинопольского, могли рассчитывать на «царствие Божие» - диплом инженера.
Билет на экзамене староста вытащил неудачно. Поэтому последней его надеждой была объёмистая «гармошка», которую несчастный, отчаявшись, писал всю предыдущую ночь. Лёгким движением руки молодой человек извлёк сей «запретный плод». Но лишь только он начал переносить замысловатые математические формулы на легальный лист бумаги с подписью доцента, как последний, будто коршун, прошуршал за спиной жертвы и когтистой своей лапой буквально впился в крамольный клочок бумаги.

– Так, шпаргалка! – радостным фальцетом во всеуслышание воскликнул доцент.
Двумя пальцами он извлёк из рукава экзаменуемого исписанное мелким почерком произведение прикладного искусства и назидательно показывал его всем присутствующим.
– Придётся нам, молодой человек, встретиться ещё раз. Я так полагаю, в последний. Вы – нерадивый студент. Да к тому же староста. Хотели обмануть преподавателя?! Не вышло? Думаю, вам не место в советском вузе. Впрочем, всё зависит от решения деканата и от того, как вы подготовитесь к пересдаче…

Забегая вперёд, скажу, что на этот раз декану удалось отстоять своего ставленника. Но через полгода Боб Ильич окончательно «завалил» нерадивого, как он выражался, студента. Тот попытался перевестись на вечерний факультет, но и там у него что-то не заладилось. В конце концов, парень плюнул и ушёл мастером на завод. Тогда это было в порядке вещей, особенно на первых курсах. Причём, из первоначального состава группы дипломы вовремя получили лишь несколько человек. Система