Внезапные стихи про Модэ-шаньюя...

Горит призванья жертвенный огонь и жаждет крови, горечи и боли. И ты в своей судьбе уже не волен — сжимает лук горячая ладонь, стрела летит, пронзительно поет безумной птицей — вестницей расправы, и следом — стая саранчи кровавой — таких же стрел стремительный полет. Конь боевой, жена, отец и брат в твоем огне неистовом горят.
Не просто ради пастбищ или стад — здесь, в темном мире, сильный — значит правый. Кто мчится за призванием и славой, свободой, вечностью, не повернет назад. За голенищем — песня диких стрел, кинжал не дремлет возле изголовья.

Огонь призванья жаждет пота, крови, битв и побед, великих слов и дел. В степи тобой зажженные огни далекий путь твой призваны хранить: дробь рыси и галопа ярый ритм, и волны крытых войлоком кибиток — цветущей жизни яростный избыток в костре призванья твоего сгорит, и вознесется к небу едкий дым, где облака клубятся, вьются птицы и где гроза твоей судьбы родится в сиянье молний — мощи и беды.

И остаются навсегда следы поющих стрел, безудержной воды, которая веками точит камень. И люди, и державы встретят смерть, истлеют кожи , дерево и шерсть, но не умрет торжественная память и сохранит исчезнувшую жизнь в бамбуковых пластинках, песне жил, и будет литься кровь и капать жир с лепешек.
И гореть призванья пламя.

Сквозь глубину покойной темноты проступали голоса, тени, запах уксуса, крови, полынного дыма, жженой плоти, вспышки боли, теплая травянистая горечь питья, сладость воды. И снова опускалась завесой густая глухая тишь.

Хань открыл глаза. Круг чистого неба в потолке юрты смотрел ласково и тревожно. Свет и тени скользили по стенам и полу, гонимые незримым пастухом, — туда-сюда. Хань чувствовал себя отдохнувшим и свободным. Он хотел встать, но в грудь ударила боль, и обманчивое ощущение бодрости рассеялось.

Ханю надоело бесконечно проваливаться в темные сны, перемешанные с обрывками реальности, и он рад был просто лежать и смотреть на сияющий круг тооно вверху. Как хорошо, что кто-то открыл его! Может быть, Ханю следовало подумать о серьезном, попытаться хоть что-нибудь вспомнить, понять, где он сейчас и сколько времени прошло с последней битвы, стоило вызвать подчиненных, требовать докладов о происходящем… Но Хань просто радовался тому, что жив. Жить оказалось так прекрасно! Намного лучше, чем блуждать в тревожном мутном полусне-полубреду. В юрте горьковато пахло лекарственными травами, шерстью, шкурами, а снаружи проникали запахи теплой влажной земли, цветущей где-то совсем рядом яблони, далекого дымка. Там по временам ржали кони, блеяли овцы, перекрикивались люди. Так должен звучать и пахнуть мир, настоящий мир и покой.

В юрту вошел Хой с глиняной плошкой в руках:

— Ты не спишь! Как же ты всех напугал! А лекарь и говорил, что ты справишься.

— Мне нравится жить, — отозвался Хань скорее на свои мысли, чем на слова Хоя. Но тот подхватил:

— Еще бы не нравилось! Вот, лекарь велел приготовить тебе суп. Даже курицу где-то для этого отыскали.

Хань улыбнулся: для братца Хоя главная радость жизни заключалась во вкусной еде, выпивке, веселых играх, горячем азарте боя. Может быть, еще в ласках прекрасных дев?

— Улыбаешься — это хорошо, — кивнул Хой, садясь рядом с Ханем на постель. — А то стонал, метался, нес какую-то околесицу…

— Долго?

— Целую вечность!

— А если посчитать дни? — Хань усмехнулся.

— Пять дней.

— На самом деле долго… — Хань вздохнул и прикрыл глаза: сколько же всего произошло за это время!

— Нет-нет, ты не спи! — толкнул его в плечо Хой. — Ешь, а я тебе расскажу.
Разгромив войско юйвэней, муюны захватили много пленных, скота, разграбили становище правителя, нагрузили добычей сотни телег.

— Сам я, правда, ничем не разжился. — Хой с сожалением покачал головой. — С тобой ведь остался. Но тебя же государь наградит, и ты со мной поделишься, — добавил он уверенно.

Хань подумал, что никто не знает, какова будет его награда. Возможно, ею лучше ни с кем не делиться. Но отогнал печальную мысль, вслушиваясь в речь брата.

Передовые отряды ушли три дня назад, они же двигались с обозом. Хань припомнил тряскую повозку, скользящие по ее стенкам узкие полосы света и удары копья в грудь на каждой кочке. Поморщился.

Есть не хотелось. Он выпил немного супа, закашлялся, чуть не пролил остальное.

— Ты чего? — Хой с тревогой наклонился к нему. Хань помотал головой. — Дать воды?

Потом пришел лекарь с горячим отваром, принялся осматривать Ханя, неодобрительно бормоча. Когда Ханя оставили в покое, от счастья обретенной вновь жизни не осталось и следа. Боль, тошнота, неприятный привкус трав во рту и невозможность найти хоть какое-то удобное положение. Он бы обрадовался теперь глухой и липкой темноте, в которой не было ничего этого. Пусть бы там вообще ничего не было.

На следующее утро они продолжили путь. В дороге Ханю стало хуже. Мучительные дни удлинялись, гудели, напоминая бараньи жилы, которые мастер натягивает на морин хуур сухими горячими пальцами, а потом, взяв смычок, заводит долгую заунывную песню о погибших воинах и украденных невестах. Эта песня звучала у Ханя в груди непрерывно, словно кто водил и водил смычком по скрытым струнам, и ей в унисон подвывал цуур ветра, внезапно принесшего холод. Настойчивый вой ветра, тусклый и стылый, перетягивал и сжимал горячечные сны Ханя. Путешествие казалось нескончаемым. А как быстро в прошлой луне они дошли до Юйвэни боевым порядком…

Ханя почти не удивляло, что дяди, двоюродные братья и другие военачальники постоянно присылали к нему людей с расспросами о самочувствии и даже с рассказами об обстановке в передовых частях, в обозе и в отрядах арьергарда. Его это не радовало. Он ясно видел, как старательно они создавали видимость его значимости, возможно, надеясь на что-то для себя, какую-то выгоду, о которой Хань не в силах был думать. Рассчитывали на милость или, наоборот, немилость Янь-вана, которую смогли бы использовать в своих целях. Хань не желал играть в их игры. Он вообще ничего не хотел. Только перестать, наконец, испытывать боль при каждом движении. За дорогу что-то в нем переломилось. Ему стало все равно, ничто его не волновало: благодарность или зависть брата, уважение полководцев, восторг подчиненных, Хой, лекарь, их болтовня и ворчание…

Солнечный квадрат дрожал на стенке повозки, в открытом окошке сияло небо (Хань просил не закрывать: в темноте и духоте было еще тяжелее), кочки толкали в спину древком копья, колеса поскрипывали. Лунчэн медленно и нелегко приближался. Хань ждал возвращения с утомительным нетерпением, потому что устал трястись по неровной дороге, слушать унылый цуур ветра и наблюдать неспешное движение солнечного квадрата по войлоку.

Пока они добирались, лекаря в Лунчэне нашел дядя Мужун Юй. Это оказался пожилой ханец, одержимый своим делом. Он явился в усадьбу Ханя, едва они прибыли, и Ханя даже не успели уложить в постель. Осмотрев рану, лекарь долго ругался себе под нос на действия своего предшественника и его лечение. Он назначил другое питание, изменил режим, лечебные процедуры, прописал новые лекарства и ежедневно стал посещать своего подопечного. Это было тяжело для Ханя, ему даже начинало казаться, будто его жизнь не стоит таких усилий. Но когда Хань посмел высказать свои мысли вслух, лекарь грозно глянул на пациента, и в его взоре Хань увидел огонь и азарт воина, мчащего на врага. Хань понял: отныне он — поле битвы с недугом, которое этот отчаянный лекарь покинет, лишь одержав победу или потерпев сокрушительное поражение. Хотел бы Хань сражаться под началом этого полководца, да только ни на что не было сил. Даже по-настоящему захотеть жить. Между тем, лекарь прилагал невероятные усилия, доставая самые редкие снадобья и самые диковинные продукты, из которых Юнь готовила прописанные Ханю блюда: маринованный корень лотоса, ямс, сваренный в меду с сушеными ягодами годжи, суп из снежного гриба с курицей… Все это было непривычно для Ханя, казалось невкусным. Да и не хотелось ничего.
Проведать о его здоровье присылали все реже и вскоре, кажется, совершенно о нем забыли. И он думал об этом с облегчением. Вот и хорошо. Он бессилен, никому не нужен. Может быть, брат простит ему его победу. Впрочем, какой смысл в прощении, если Хань все равно умрет?

Он лежал целыми днями и смотрел, как ветер колышет занавески от насекомых, прижатые плоскими камнями, и как тени деревьев, растущих во внутреннем дворике, танцуют на натянутом полотне. Юнь хорошо заботилась о нем. Хой временами пытался растормошить, рассказывал о смешных случаях в тренировочном лагере, о том, как Ханя ждут. В последнее Хань не верил. Хой это чувствовал, все реже заводил веселые разговоры, даже как будто старался избегать Ханя. Хань не сожалел и об этом. Рассказы брата казались ему скучными. Все казалось скучным. А однажды ему стало так невыносимо скучно, что он не выдержал и спросил Юнь:

— В доме есть ведь какие-нибудь книги?

— Книги есть. Что желает прочесть господин?

— Как звали того поэта, который написал стихи про бобы?

— Господин имеет в виду эти стихи?

Варят бобы,
Стебли горят под котлом.
Плачут бобы:
«Связаны мы родством,
Корень один —
Можно ли мучить родню?
Не торопитесь
Нас предавать огню!»

— Кто их написал? — переспросил Хань.

— Цао Чжи. Господин желает прочесть?

— Принеси.

Юнь ушла, и тоска накрыла Ханя, стиснула, лишила дыхания. Почему он расхотел жить? Почему не мог ничему радоваться больше? Из-за раны? Из-за страха перед братом? Или из-за того, что исполнил свое предназначение? Сделал всё, что мог, для своего народа и стал бесполезным?

— Но я мог бы сделать что-то еще, — прошептал он. И вдруг почувствовал нежный свежий аромат, принесенный порывом ветра. Он приподнялся на локте, чтобы лучше распробовать его. В этот миг вошла Юнь с книгой. Она с тревогой приблизилась к нему:

— Господин чем-то обеспокоен?

— Скажи, что так пахнет, Юнь?

Юнь замерла на мгновение, ветерок вновь всколыхнул занавески и коснулся их лиц душистым рукавом.

— Это померанцы, господин, — улыбнулась Юнь. — Между флигелями растут два горьких апельсина. Они цветут уже несколько дней. Господин хочет посмотреть? Я велю срезать ветку.

— Нет, Юнь, я хочу полюбоваться цветущими деревьями сам. Хой уже вернулся?

Выход во внутренний дворик стал настоящим приключением — не проще военного похода. Одеться, причесаться, подняться с постели, преодолеть расстояние в несколько чжанов… Когда Хань выбрался из дома, под померанцевым деревом уже стоял узкий чуан с подставкой под спину, низкий столик, на котором Юнь разложила принадлежности для варки чая, переносная жаровня — столько всего, чтобы просто посмотреть на цветущее дерево!

Хой помог ему устроиться на чуане. Уже вечерело, и Юнь велела укрыть Ханю ноги. Белоснежный цветок померанца упал на покрывало, Хань осторожно взял его, поднес к лицу. Хой, непривычно молчаливый, присел рядом. Юнь помешивала в котле свое травяное варево. Хань не понимал вкуса чая, но видел, что ей нравится заниматься приготовлением, и учился пить этот странный напиток. В конце концов, выпить маленькую чашечку этой жидкости гораздо проще, чем плошку лекарственного отвара. Хань откинулся на спинку и залюбовался на горький апельсин, усыпанный жемчужным цветом, сквозь ветви просвечивало золотистое предзакатное небо, и воздух полнился благоуханным перламутровым сиянием. А как там за городом? Хань представил поля в зеленоватом шелке всходов, холмы и небо, много-много вольного неба, не стиснутого крышами и заборами. Нет, от жизни нельзя было добровольно отрекаться.
Юнь подала чашку чая ему, затем Хою.

— Налей себе тоже, — сказал Хань. Она послушно налила и себе. — Пусть это не кумыс и не вино, — Хань усмехнулся, — но тоже сгодится. Я обещаю вам, что с нынешнего дня снова стану жить. Мне нравится жить!

А потом до темноты Юнь читала им с Хоем стихи этого ханьского поэта…

Я благородных дум
Не в силах скрыть,
Хочу всю землю
Умиротворить.
Сжимаю меч —
Он верный друг громам —
И в бой готов,
Отважен и упрям.

И в самом деле, Хань понемногу пошел на поправку. Лекарь уже не так ругался, а вскоре перестал посещать Ханя ежедневно и, наконец, заявил, что рана совершенно зажила, и господину надо лишь набираться сил и ни в коем случае не торопиться. Хань и не торопился.

Дядя Мужун Юй перед отъездом в ставку зашел проведать Ханя и сообщил тревожные слухи. Говорили, будто Янь-ван, узнав о выздоровлении брата, не проявил радости, скорее выразил недовольство. Мужун Юй звал Ханя к себе, как только тот окончательно оправится и сможет выдержать долгую дорогу в седле. Хань обещал приехать. Мужун Юй лишь вздохнул тяжело и обнял племянника на прощанье.

Да, Хань никак не мог перестать оглядываться на брата. Опасался, тревожился. Он не спешил покидать дом, хотя и не привык подолгу ничего не делать, сидя на одном месте. Впрочем, сейчас ему помогала Юнь. Они теперь целыми днями читали книги из кабинета прежнего хозяина дома. В основном, Исторические записки Сыма Цяня и стихотворения Цао Чжи. Или просто сидели молча и смотрели друг на друга. Лицо Юнь казалось Ханю целым миром. В общем-то, сейчас, когда Хань едва встал на ноги, ему и не нужно было ничего больше, и он это понимал.

В начале пятой луны Хань впервые выехал на верховую прогулку за город. Хой ехал рядом с ним. Лошади шли шагом: Хань еще неуверенно чувствовал себя в седле. Ветер катил по полю волны зеленеющих хлебов, по небу плыли торопливые облака, на лету меняя обличье, а их тени скользили по земле, и весь мир был пронизан светом, полон ветра, движения, дыхания. Хой сначала, по привычке, болтал без умолку, но постепенно, не получая от Ханя отклика, замолчал и просто оглядывал прекрасный пейзаж, неторопливо разворачивающийся перед ними.

Хань посмотрел вверх: в сторону реки пролетели две цапли. Сарыч, сидевший на верхушке сухого дерева, кинулся вниз, подхватил добычу. Порыв ветра спутал волосы Ханя, и внезапно необъяснимое беспокойство коснулось его души. На ум вдруг пришли тревожные строки Цао Чжи:

Выше, выше, —
А куда, не знаю.
Нет у неба
Ни конца, ни края.
И моим скитаньям
Нет предела,
Жертвую
Своею головою.
Рваной тканью
Не прикроешь тела,
Сыт не будешь
Горькою травою.

Хой посмотрел на брата с удивлением, которое сразу же выразил в словах:

— Какие скитания? У тебя же есть дом! И ткани на одежду у тебя достаточно, да и горькие лекарства ты уже не пьешь. Отчего читаешь такие печальные стихи?

Хань пожал плечом. Он и сам толком не мог понять, откуда прилетали дурные предчувствия, где они зарождались, зачем смущали его.

Вечером Ханя посетил Ван Юй. Подали чай, личи, восковницу, абрикосы… Юнь хорошо разбиралась в ча го — фруктах и плодах к чаю.

— Да простит меня господин командующий за столь скромный прием, — Хань раскланялся, подражая ханьским чиновникам, на которых насмотрелся при дворе брата.
— Лекарь не позволяет мне пить вино. — Это была правда. Юнь следила пристально за исполнением предписаний лекаря и ни за что не подала бы Ханю вина даже ради высокопоставленного гостя.

— Я смотрю, господин цзянцзюнь обучился хорошим манерам, — рассмеялся Ван Юй. — Мне не нужны роскошные закуски. Чай вполне подойдет для нашего разговора. Господин цзянцзюнь готов выслушать?

Хань кивнул.

— До государя долетели слухи, что ты идешь на поправку. — Ван Юй отпил глоток, пристально глядя на Ханя. — И он в кругу особо приближенных выразился в том смысле, что ему это не нравится.

Хань согласно покачал головой.

— Хань! Тебе лучше уехать. В Пэкче, в Силла — куда угодно. Он не даст тебе жить. Твоя беда в том, что ты его родной брат, та же кровь. Ты доблестен, самоотвержен, честен. Ты для него опасен. Беги, пока он не решил, как поступит с тобой.

— Куда и как я убегу? — тихо отозвался Хань. — Сегодня я впервые за три месяца сел в седло, проехал шагом несколько ли, а устал так, словно скакал день и ночь.

— Я передам государю, что слухи о выздоровлении господина цзянцзюня сильно преувеличены, — сказал Ван Юй, допив одним глотком оставшийся чай. — И все же имей в виду: как только почувствуешь себя в силах, уезжай без промедления. Я не хочу, чтобы такой славный воин, как ты, бессмысленно погиб из-за зависти своего брата.

— Благодарю господина командующего за заботу и наставления, — поклонился Хань.

— Никуда не поедешь? — с горечью переспросил Ван Юй.

Хань помотал головой. Как он сбежит? А те, кого он привязал к себе, попадут под удар Янь-вана? Зная мстительность Мужун Хуана, нельзя было сомневаться в том, что он отыграется на Хое, Мужун Юе, Юнь. Его гнев мог бы зацепить кого угодно и в первую очередь самых близких.

— Господин командующий, — Хань глянул на Ван Юя умоляюще, — если со мной что случится, позаботьтесь о братце Хое и девице Юнь.

— Сделаю всё, что будет в моих силах. Обещаю. — Ван Юй сжал руку Ханя, вопреки всем предписаниям приличий. Нельзя сказать, что его слова успокоили Ханя.
Ван Юй ушел, а в комнату проскользнул Хой:

— О чем вы говорили?

— Господин командующий приезжал справиться о моем здоровье. Государь интересуется, — пояснил Хань равнодушно.

— Почему он говорил, что тебе надо бежать? — не унимался Хой.

— Ты подслушивал? — раздраженно бросил Хань.

— Немного… — Хой смущенно потупился.

— Я не знаю, что там происходит во дворце и в голове моего царственного брата, — вздохнул Хань. — Но, похоже, ничего хорошего. Он боится, что муюнские вельможи, несогласные с его политикой, воспользуются любовью ко мне простых воинов, тоже, кстати, многим недовольных, и… Не хочу об этом думать.

— Но ты ведь не собираешься?.. — с ужасом прошептал Хой.

— Я собираюсь просто радоваться каждому дню, который даровали мне Небеса, — улыбнулся Хань. — И завтра снова отправиться на загородную прогулку. Ты со мной?

— Завтра не могу: завтра у меня дежурство, — с сожалением отозвался Хой. — Хотел бы я быть, как ты, свободным человеком.

Хань промолчал, глотая невыносимую горечь. Что понимал братец Хой? Хань не знал, сколько еще дней ему отпущено Небесами до тех пор, пока брат решит, что настала пора с ним покончить — какая уж тут свобода? Он покачал в пальцах забытую чашечку чая и выпил одним глотком.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Очень хорошо, братец Хой.

Хань поднялся и, не обернувшись на растерянного Хоя, вышел во внутренний дворик.
Розоватые сумерки заняли всё небольшое пространство между постройками, сделали его еще теснее, душнее. Сильно пахли пионы в горшках, стрекотал одинокий кузнечик. Вечер загустел, засахарился — темный мед, и на донышке небесной чаши заблестели первые звезды. На юге, в течении Небесной реки, сиял Драконий хвост Вэй — хорошее созвездие, означающее наследника правителя. Зачем Ханю нужны были знания, которые так старательно вбивал им в головы учитель, приглашенный отцом? Вовсе не пригодились. Но Хань любил небо и звезды. Любил смотреть на них и узнавать, как узнавал письменные знаки чужого языка, сложенные кем-то в стихи и рассказы. Созвездия говорили ему о величии Отца-Неба, о его несокрушимой власти надо всем земным и тленным. Драконий хвост сверкающей тушью выводил в небе слова, когда-то сложенные Цао Чжи в правильном порядке:

Пусть он погибнет —
Смерть не страшна,
Как возвращенье,
Примет ее.

Сзади тихо подошел Хой, положил руку на плечо Ханю:

— Прости, я огорчил тебя чем-то?

— Нет, ты тут ни при чем.

— А что тогда?

— Просто хотел посмотреть на звезды. — Хань обернулся к брату и весело добавил. — И кузнечика послушать.

Лето входило в силу. Хань каждый день выезжал за город рано утром, едва открывали ворота, чтобы успеть вернуться до жары…

Близился вечер, зной растекался повсюду, поднимая пыль, сколько бы слуги ни брызгали водой горячую плитку внутреннего дворика. Хань и Юнь сидели между постройками северной стороны в тени бамбука и ели ледяной арбуз, только что принесенный из погреба. Из-за угла появился раскрасневшийся Хой:

— Хорошо вам! — он плюхнулся прямо на землю поближе к арбузу и сунул в рот большой кусок. Хань и Юнь переглянулись. Хань больше всего на свете любил их молчаливые беседы. Хой жевал арбуз, говорил с набитым ртом, жаловался на жестокое начальство, на страшную жару, на строптивого коня, на ленивых подчиненных, а Хань и Юнь смотрели друг на друга. И в этом была полнота счастья.

Десять лет назад, выступая с братом Жэнем против Мужун Хуана, Хань не думал ни о ком. Он вступался за попранные устои пращуров, за степную волю, за свой родной народ, как он полагал. Ничто его не заботило, кроме высокого долга перед душами предков. Он не любил по-настоящему ничего, кроме своего умозрительного идеального государства сяньби, где все племена едины, свободны и благоденствуют под рукой достойного правителя, которого он видел в брате Жэне. С тех пор он столько успел потерять… В общем-то, он потерял всех, кто был дорог, и всё, во что верил. Ему осталось так мало и так много: троюродный брат, девушка, подаренная государем, тесный дворик пожалованной усадьбы, резкий запах цветущей сирени и кусочек холодного арбуза. Он должен был хранить эти бесценные дары до последнего, наслаждаясь каждым мгновеньем бытия. Он старался оставить тревоги и заботы, но невозможно же постоянно радоваться! Страх порой подступал близко-близко. Не о себе, но о тех, кто останется в зыбком и шатком мире, где жару сменяет холод, а вслед за милостью приходит наказание, несправедливое и жестокое.

Тяжелый зной не унимался, он зрел, как нарыв, набухал, тяжелел. За арбузом последовал чай с персиками и лонганами… А потом налетела гроза. Первым под дождь выскочил Хой. Он шлепал босиком по огромной луже, разлившейся по всему двору, и подставлял лицо под теплые струи ливня. Хань спустился следом — очень уж задорно и соблазнительно веселился Хой. Как в детстве. Юнь стояла в дверях, хохотала, глядя на братьев, но все же каждый раз вздрагивала от ударов грома. Вдруг их безудержное веселье показалось Ханю немного страшным. Будто последним.

Гроза пролетела. Ветер разогнал тучи. Хой заявил, что устал, и ушел к себе. Юнь мягко вытерла рукавом мокрое лицо Ханя:

— Может быть, господин желает помыться?

— Я же просил не звать меня господином, — Хань удержал край душистого рукава, прижал к губам.

— Идем, я помогу тебе помыть голову, — Юнь не сводила с него взгляд. — Вода уже готова.

…Хань боялся этого, потому что был уверен: ему недолго осталось жить. Но Юнь… Как тут удержаться? Он так давно не касался женщины, а Юнь, самая желанная на свете, хотела того же, чего и он.

— Мне страшно за тебя, — Хань расправил большим пальцем ивовый листок ее левой брови. — Я не властен над своей жизнью.

— Никто не властен.

— Но я…

— Не важно. Земная жизнь всегда заканчивается. Рано или поздно.

Нет границ
У небес и земли,
Жизнь — как иней
В утренний час.

Юнь читала стихи нараспев, одно за другим, и Хань потихоньку задремал. Сон его прервал тревожный оклик слуги:

— Господин! К вам посланные от государя.

От государя? Приятная истома сменилась ледяным напряжением. Сон слетел. Они с Юнь поспешно одевались, чтобы достойно встретить посланников Янь-вана.
Хань не знал этих людей: то ли новые евнухи, то ли просто не приходилось сталкиваться с ними в силу их своеобразных обязанностей. Когда Хань опустился на колени, старший из них извлек свиток из шкатулки и зачитал приказ государя. Хань даже как будто почувствовал облегчение: свершилось. Юнь и Хой стояли за перегородкой, все слышали, конечно.

— Можно мне выйти во внутренний двор? — Хань взял меч. Посланники переглянулись и кивнули одновременно. Последовали за ним. Промытое дождем небо сияло звездами ярче обычного. Сердце-Синь на востоке пульсировало, истекало светом. Не сводя с него глаз, Хань пропел:

— Сложит алое солнце
Крылья за черной горой,
Рассыплются по небу звезды —
Сияющий путь домой…

Он слышал, как Хой и Юнь замерли за его спиной не дыша. Обернулся, кивнул ободряюще, улыбнулся, достал из ножен меч и перерезал себе горло.


********
Все стихи в этом тексте принадлежат Цао Чжи, а переводы - Л.Е Черкасскому. Кроме песен. Первую (про ветер, тростник, солнце и звезды) сочинила я. А вторая - переделка монгольской песни "Сэр, сэр, салхи".

На холмах вокруг Лунчэна зацветали сливы, ветер скользил по земле, нес поземку, мерзлая грязь отзывалась на лошадиный бег гулом каменных пластин бяньцина . Как велел дядя Юй, они расположились в тренировочном лагере в нескольких ли от столицы. Командующего предупредили об их прибытии, он подготовил юрты, а после должен был сопровождать Мужун Ханя к государю, когда тот его пригласит. Хань не знал, долго ли придется ждать: брат с удовольствием бы его помучил. Он с воодушевлением вникал в дела своего отряда, подстраивался под порядок, установленный в лагере, неукоснительно исполнял приказы начальства, внимательно слушал наставления старших. Новая жизнь поглотила Ханя полностью, он почти перестал беспокоиться о расположении брата.

Впрочем, можно сказать, ему посчастливилось: Мужун Хуан готовил поход на Когурё, ему нужны были советники и толковые военачальники. Он ценил таланты младшего брата и вызвал его к себе в начале третьей луны. Ханя взялся сопроводить его начальник — командующий Ван Юй — один из самых талантливых полководцев Янь-вана.

Хэлунгун — дворец Янь-вана, — возводили в ханьских традициях: деревянная стена, крытая красной черепицей, ворота выкрашены в алый, обиты медью. Сердце Ханя сжалось, заныло: отец бы никогда так не поступил. Он жил в юрте, как и их предки, как подобает вольным кочевникам, степным воинам. В городах отец никогда не задерживался. Брат Хуан, Янь-ван, заключил себя в оковы дворца, подражая ханьским ванам. Это было неправильно. Хань и не желал смотреть по сторонам, но не мог удержаться и не взглянуть вокруг хотя бы краем глаза. Постройку дворцового комплекса еще не завершили, ведь брат перенес столицу в Лунчэн совсем недавно. А удивительного вокруг было уже довольно много: узорные деревянные колонны, загнутые кверху углы крыш, украшенные изображениями диковинных животных, высокая и широкая лестница перед входом в зал Чэнцяндянь для торжественных приемов. Над резными дверями поблескивала золотом надпись. Хань попытался ее прочесть и понял, что не может вспомнить или не знает этих знаков. Еще бы: он учился так давно, да и не слишком усердно. Не то что брат Хуан…

Ван Юй мягко подтолкнул Ханя, чуть усмехнувшись:

— Здесь написано: «Мудрец становится лицом к югу, помышляя с любовью о благе народном». Но нам не сюда. Государь примет ван-цзы в своем кабинете.

Они прошли по дрожкам, по крытым галереям и оказались перед просторным павильоном, который Ханю рассматривать уже не хотелось: и так в глазах рябило от разноцветных росписей и резных решеток. Надпись над дверями он даже не пытался прочесть, но его спутник снисходительно пояснил:

— «Корень всего в том, чтобы прежде разобраться с самим собой, оценить себя как великое сокровище».

И кто придумал для брата все эти многомудрые фразы? Впрочем, Мужун Хуан смог бы и сам.

Государь восседал за письменным столиком на небольшом возвышении слишком далеко от входа. Это было непривычно: отец принимал всех в огромной юрте, где стоял его деревянный невысокий престол: это было торжественно, величественно, но и сердечно. В кабинете брата Хань растерялся и растерял все мысли и слова. А ведь когда он только вошел за ограду дворца, ему так хотелось высказать Мужун Хуану всё, что он думал об этой роскоши и о подражании выходцам из народа хань. А теперь вдруг показалось: Янь-ван пристально и осуждающе наблюдает со своего возвышения за тем, как неуклюже двигается его непутевый подданный, как неловко кланяется. Думать о нем как о старшем брате Хань, кажется, больше уже не мог. И ругать его не посмел бы. Вместо недовольства явилась робость. Вдруг государь его прогонит? Зачем ему теперь такие дикари-варвары, как Хань, если его полководцы — благородные и образованные ханьцы?

Противоречивые чувства одолевали Мужун Ханя, пока он шел от дверей до письменного стола, и путь этот казался ему бесконечным. Но неожиданно Мужун Хуан принял Ханя милостиво. Простил мятеж, принял покорность, похвалил стремление служить народу муюн. Пожаловал небольшую усадьбу в черте города, назначил полководцем, пригласил на ближайший военный совет. Аудиенция скомкалась и спуталась клубком смутных мыслей и неприятных ощущений. Хань помнил лишь начало — долгий путь от входа, и самый конец — когда двери раскрылись прямо перед ним и выпустили на свежий воздух.

Выделенная братом усадьба оказалась совсем небольшой. С одной стороны, большая Ханю и ни к чему, с другой — здесь, в этих стенах, Хань задыхался. Его встретили слуги, пожалованные братом. И девушка. Ах да, брат говорил что-то про наложницу из хорошей семьи, для которой честь — прислуживать молодому царевичу, брату государя… Все эти незнакомые люди передавали друг другу Ханя точно мяч в цуцзюе, рассказывали что-то, показывали. Опомнившись на миг, он велел послать за Мужун Хоем. Пусть в этом доме появится хоть одно знакомое лицо, а то у него уже голова шла кругом от множества впечатлений. В конце концов, как положено мячу, он оказался перед лункой — бочкой теплой воды, а вокруг вились молоденькие служанки. Хань прогнал их и залез в воду. И тогда явилась она — его наложница.

— Глупые служанки, видно, утомили господина. Эти неумехи были недостаточно внимательны к нему, — сказала она, потупившись, но в ее тихом голосе Ханю померещилась насмешка. — Раз они не угодили господину, прислуживать стану я.

— Сам справлюсь, — резко отозвался он. Она смущала его. Вот уж это было чересчур!

— Эта карга не очень ловка, но прислуживать господину долг наложницы, — возразила девушка, и опрокинула на голову Ханю ковшик воды.

— Я ведь могу и разозлиться, — спокойно сказал он. Туяа тоже бывала такой несносно настойчивой — почему-то вспомнилось ему. — Хорошо, прислуживай.

Девица принялась старательно намазывать ему голову желтком, холодным и скользким. Промыв волосы, она полила их каким-то пахучим маслом.

— Вот этого ты могла бы и не делать, — заметил Хань, морщась.

— Запах выветрится. А без масла господина невозможно причесать, — заявила девица, нещадно дергая его за волосы.

— Скажи хоть, как тебя зовут.

— Юнь, — ответила девушка и сразу пояснила: — «Юнь» как «луч».

«Луч»… «Туяа» — тоже ведь «луч». Хань посмотрел на девушку внимательно, смутно надеясь на невозможное. Нет, конечно. Это не его Туяа. Перед ним стояла ханьская красавица — белая, узколицая, нежная, тонкая. А Туяа — золотистая луна, его медовая лепешка — крепкая, ладная… Если бы брату было дело до того, как звали невестку, Хань бы подумал, будто Мужун Хуан решил посмеяться над ним. Отчего-то именно сейчас Ханю стало особенно больно. Так больно, что он невольно проговорился:

— Мою жену, мать моего сына, звали так.

Юнь вздрогнула, на этот раз невольно дернула его за волосы.

— У меня тоже больше никого нет, — тихо отозвалась она. — Мы сможем понять друг друга.

Хань не был уверен, что хочет понимать эту чужую девушку. Но возражать не стал.
Хой прискакал как раз к ужину. Он вошел в покои, громко удивляясь невиданной им доселе роскоши отделки.

— Вот это дом! Такой огромный! А там, у ворот, какие-то возы разгружают. Для тебя же? Знаешь, что привезли?

— А, да, — Хань кивнул. — Пожалование от государя.

— Пятьдесят даней проса, тридцать даней риса, двадцать рулонов шелка, господин, — сообщил проскользнувший за Хоем управляющий. — Всё приняли и отнесли в хранилище.

Хань махнул рукой, отпуская его.

— Ого! Государь так заботится о тебе!

— Да… он очень милостив, — задумчиво проговорил Хань. — Ты, кстати, останешься здесь. Тебе уже приготовили комнаты рядом с моими.

— Мне? Но я… — замялся Хой. — Как-то тут мне…

— Непривычно?

— Ну… — Хой вздохнул. — Я бы лучше в юрте остался, в лагере. Здесь слишком уж как-то…

— Чужое всё, да? Неуютное? — усмехнулся Хань. — Всё как у ханьцев. Так не одному же мне страдать от милости государя! Выбора у тебя нет.

Он велел позвать Юнь прислуживать им за трапезой.

— Хой — мой брат, так что тебе не зазорно показываться ему, — пояснил он девушке, краем глаза с удовольствием подмечая, какое впечатление Юнь произвела на брата. Хой во время ужина не отводил от нее глаз, при этом не забывая с невероятным воодушевлением поедать поданные кушанья и одновременно болтать всякую чепуху. Когда ужин был окончен и Юнь удалилась к себе, Хань задумчиво посмотрел ей вслед и проговорил:

— Когда я умру, возьмешь ее к себе и позаботишься о ней. По нашему обычаю.

— Да, конечно! — Хой подпрыгнул на подушках. — То есть, брат Хань! Почему это ты должен умереть?

— Я же старше тебя, вот и умру раньше, — рассмеялся Хань.

— Так это когда еще будет! — протянул Хой, отмахнувшись от дурной мысли.

Но Хань не мог избавиться от тревожных предчувствий. Чужой дом в чуждом ему городе, рабы, которых не он захватил в плен, чужая девушка из другого народа — всё это снова и снова напоминало ему о непостоянстве милости брата. Он не заработал ни щедрые дары, ни пожалования. То, что он имел, не принадлежало ему. Он становился должником, который будет наказан, если не сумеет вернуть долг, если хоть в малом нарушит условия договора с заимодавцем. А каковы условия? Отдать жизнь за народ муюн.

Началась череда военных советов, где обсуждался предстоящий поход на Когурё. Советы перемежались занятиями в тренировочном лагере. Дни Ханя были насыщены привычными для него делами, и тревожиться стало некогда. Он даже в свой городской дом заглядывал нечасто, предпочитая оставаться при отряде.

Командующий Ван Юй Ханю нравился. Хань привык находиться в подчинении у опытного старшего, во всем его слушаться. Ему это нравилось. Над ним всегда кто-то стоял — отец, брат Жэнь. Он хорошо умел выполнять приказы, в случае необходимости проявляя инициативу. С Ван Юем они сошлись и легко понимали друг друга. Поэтому Хань не сомневался в ответе, когда государь предложил ему выбор — присоединиться к главным силам или пойти с небольшим войском Ван Юя северным, более легким и быстрым путем, отвлекая внимание когурёсцев от основного удара. Ван Юй доверил ему один из передовых отрядов.

Войска Янь-вана выступили в поход в начале одиннадцатой луны. Переправившись через Ляохэ в низовьях, две армии разошлись: одна пошла на юг, другая свернула севернее. Наконец-то Хань чувствовал, что свободен! Он вновь оказался на своем месте: с отрядом в тысячу всадников, среди холмов, едва зеленеющих из-под хрупкой изморози, среди редких деревьев, белоснежных по утрам, под ясным-ясным голубым небом. Ван Юй дал Ханю лишь общие указания, впрочем, Хань и сам прекрасно понимал задачу: поднимать как можно больше шума, при этом делая вид, будто он старается действовать скрытно. Грабить поселения, будто не удержал своих воинов, но не увлекаться слишком, ведь нужно оставаться налегке. Устраивать пожары, будто по неосторожности, и спешить дальше, не вступая в столкновения с отрядами когурёсцев, избегая потерь. Подобным образом действовали военачальники еще нескольких отрядов, разъехавшихся по северо-западным холмистым просторам местности Гирин. Следом за ними с основными силами и обозами шел Ван Юй, изображая войско государя.

Хань летел вперед. Холод, резкий ветер, запах дыма по вечерам, бескрайнее небо над головой, раскинувшаяся до горизонта степь стали его крыльями. Свобода давала ему силы, наполняла радостью душу. Ему казалось, он чует дыхание предков, слышит их голоса — великих степных богатырей, прославленного в веках Таншихая . Он был так захвачен этими удивительными ощущениями, что даже Хой своими шутками и разговорами о еде и добыче не мог вывести брата из приподнятого состояния духа.
Движение отряда Ханя было столь стремительно, что однажды разъезд, высланный вперед, заметил вдали лагерь вана Саю . По расчетам Ханя, государь как раз в это время подходил к столице и, если не встретился до сих пор с войском вана, значит уже приближался к нему. Он отправил нескольких всадников проверить, далеко ли сейчас Янь-ван, но ждать их возвращения не стал. Внезапность давала ему преимущество перед врагом. В конце концов, если не выйдет разбить войско вана, они растворятся в степи и, вернувшись через некоторое время, станут снова и снова тревожить их, не давая покоя до тех пор, пока не подойдет Мужун Хуан со своим войском.

В сумерках отряд Ханя обрушился на погруженный в дремоту лагерь. Когурёсцы, хоть и не ожидали нападения, быстро сумели организоваться, и только Хань хотел командовать отступление, на лагерь налетели передовые отряды Янь-вана. Они опрокинули и смяли защиту вана Саю. Хань хотел было пуститься преследовать отходящие остатки разбитого войска, но его вызвал государь. Огонь пылающих шатров разбрасывал вокруг красноватые отсветы, тени переползали по лбу и щекам государя, из-за переменчивого освещения трудно было понять, что выражает его лицо. Он долго молчал и, разглядывая его, Хань гадал, как сильно тот недоволен. А то вдруг тени ложились иначе, и Ханю казалось, будто брату все безразлично. Радости на этом лице не было.

— Напасть на лагерь вана Саю было слишком опрометчивым решением, — сказал Мужун Хуан ровно, продолжая наблюдать за людьми, деловито снующими перед ним. — А если бы мы не успели подойти?

— Я бы… — начал отвечать Хань, но государь остановил его движением руки.

— Не стану вменять тебе в вину подобную неосмотрительность лишь потому, что все сложилось благополучно. Теперь же немедленно возвращайся к войску Ван Юя. Ему понадобится помощь. У него на пути сосредоточены главные силы когурёсцев. Придешь в Лунчэн вместе с ним.

Хань поклонился и отправился собирать своих воинов, чтобы пуститься в обратный путь. В конце концов, с Ван Юем ему было гораздо спокойнее, чем с братом.
Несмотря на то, что войско государя вскоре отступило, разорив столицу и крепость Хвандо, а Ван Юй, столкнувшись с главными силами Когурё, потерпел поражение, Янь-ван считал поход удачным. Правитель Когурё бежал, его сильнейшие военачальники погибли или попали в плен, сокровища царского двора в Куннэсоне подпрыгивали на кочках, разложенные по телегам обоза. Когурёсцы долго не смогут оправиться от потрясения, и можно будет разобраться с Юйвэнью — последним соперником муюнов, ополчившимся некогда на их государство.

Вернувшись в Лунчэн, Мужун Хуан надарил брату множество бесполезных, по мнению Ханя, вещей: курильниц, грелок для рук и для ног, переносных жаровен, коробочек с благовониями, ароматных масел, нефритовых, серебряных и золотых украшений, хлопковых и шелковых тканей… Принимая из рук евнуха список даров, Хань ужасно злился. Не ради драгоценностей он сражался! Он бился ради спокойствия и процветания народа муюн.

Хань передал все эти ненужные ему предметы в ведение Юнь и умчался в тренировочный лагерь, с особым рвением стремясь приступить к подготовке похода на Юйвэнь, давно ставшего для Ханя важнейшим делом жизни.

В тренировках подчиненных воинов и военных советах прошел год, каждый день которого казался лишь тенью настоящего дня — того дня, когда Хань наконец исполнит свое предназначение. Государь пожаловал Ханю чин цзянцзюня. Хань плохо разбирался в иноплеменных названиях, важнее было то, что это повышение давало ему возможность воплотить свои надежды: он стоял во главе передового отряда идущей на земли Юйвэнь армии, и ему по праву принадлежала честь ступить на них завоевателем.

В середине второй луны войско муюнов вошло на равнины юйвэней устремилось к столице. Шествие армии было величественно и неудержимо — никто не смел и не пытался противостоять завоевателям. Лишь на подступах к столице посланные вперед разъезды принесли вести о приближении вражеского войска. Отряды муюнов пришли в движение и под руководством военачальников растягивались и сближались, готовясь принять бой. К юйвэням, обманутым некогда при Цзичэне, присоединились воины из Когурё, дуани, спасшиеся от Мужун Хуана, хунны разбитого Ши Ху… Все они желали справедливого возмездия за свое унижение. Хань с холма наблюдал, как противник расставляет прибывающие полки напротив армии муюнов. Хой тоже смотрел, а его беспокойная лошадь то и дело переминалась с ноги на ногу, наклонялась, чтобы пощипать траву.

— Ну что, ну что, брат? — взволнованно переспрашивал Хой. — Много ведь их, да? Много же? Мы ведь сможем их победить?

— Мы победим, если Отец-Небо благоволит нам, — задумчиво отозвался Хань, похлопывая по шее своего коня. — До сих пор Небеса прославляли муюнов, но их воля непостижима, и милость их переменчива.

— А что же делать? Хочется все-таки знать наверняка!

— Я хочу попробовать выиграть, — пробормотал Хань себе под нос.

Его внезапно осенила мысль — видно, духи предков смилостивились.

Хань приказал трубить в рога и бить в барабаны, показывая силу войска и горячее желание скорее вступить в битву. Юйвэни отозвались столь же воинственно. Тогда Хань проскакал вдоль рядов своего отряда, гарцуя на буланом аргамаке, и выкрикнул:

— Поединок!

Войско дружно откликнулось:

— Поединок! Поединок!

Хань с удовлетворением услышал, как юйвэни отозвались согласным гулом. И ему навстречу выехал их военачальник — статный воин из Когурё. Хань насмотрелся на когурёских богатырей в прошлом походе: они, действительно, казались великолепными — рослые, сильные, в тяжелых доспехах. Но он и сам был степным батыром, связанным течением крови, биением сердца с героями прошлого: с великим Таншихаем — объединителем сяньби, с отцом, собравшим земли муюнов, с братом Жэнем, погибшим за верность степным обычаям. Хань сражался не за плату наемника, им руководило не отчаяние, не страх потерять последний приют, а любовь к родному народу и желание сделать для своего народа всё возможное, лишь бы он процветал, живя в мире и довольстве. Духи предков, помогите! Вы должны помочь, ведь ваш родович выступает нынче за честь своего народа.

Хань проверил, хорошо ли закреплено цепочкой копье на упряжи коня, качнул его зачем-то вперед-назад и посмотрел прямо на противника. Тот наблюдал за Ханем с легкой насмешкой, поигрывая копьем. Им не пришлось обсуждать условия поединка: они определились, едва окинув друг друга взором. Разъехались. Обернулись. Их взгляды встретились на миг, и они одновременно ударили коней пятками в бока. Земля гремела под копытами, сердце стучало в такт так же громко. Уже близко, уже вот, вот, вот… Хань направил копье. Сейчас…

Алая вспышка, взмах огненных крыльев, беззвучный и оглушительный звон в груди, мгновенная внезапная темнота. Когда тьма рассеялась, Ханя ослепил солнечный свет, разрушающий очертания холмов и рассыпанных по ним людей. Мир зыбился, точно на землю спустился сияющий небосвод, накрыл и поглотил Ханя. Только чья-то горячая хватка не давала раствориться и исчезнуть в слепящей голубизне. Он повернул голову и увидел Хоя. Юноша крепко держал брата за плечо, с тревогой вглядываясь в его лицо. Едва Хань обернулся, Хой просиял и кивнул ему, приглашая насладиться зрелищем: стремительная река всадников, огибая их, текла двумя рукавами, смывая и разрушая вражеский строй.

— Ты убил его! Мы победили!

Хань смотрел, не отрываясь, на неукротимое кипение, безудержное движение перед собой, гул копыт и крики отзывались грохочущими молниями в груди. Он не мог отвести глаз от вспышек сабель, блеска щитов и конских крупов. Ему казалось: его предсмертная жажда никак не может напитаться созерцанием победы. Наверное, он был счастлив, умирая на коне среди своего победоносного войска.

И когда на смену свету пришла тьма, поглотившая гром, треск, боль, он был готов принять ее.

Но он не умер.

Хань четыре года скитался в землях юйвэнь и забрел на самую западную окраину страны. Обратно, на восток, он шел без задержек и всё равно имел достаточно времени поразмыслить о том, как следовало поступить и к кому из родичей лучше было обратиться в первую очередь за помощью. Двоюродные братья и дядья не внушали доверия. Они были себе на уме и скорее отправили бы брату его голову, чем согласились уговорить Мужун Хуана простить и принять Ханя. Перебирая в уме поименно сродников, Хань остановился на двоюродном дяде Мужун Юе: он всегда был самым приветливым и спокойным, никогда не рвался к власти и безропотно подчинялся приказам старших. На его честность и верность традициям муюнов Хань хотел бы рассчитывать. К тому же любимец Ханя — братец Хой был сыном Мужун Юя. Да и кочевали они как раз ближе к западной границе. И расчет совпал с желанием сердца.

Чем ближе была цель, тем хуже получалось терпеть. Хань почти не ел и не спал в последние дни: шел, шел, шел. Внутренний огонь и внешний холод торопили его, не давали остановиться.

В становище дяди Хань пришел в середине девятой луны. Солнце клонилось к западу, а холодные тени вытягивались к востоку по вытоптанной траве. Ветер подталкивал в спину. И первым, кого Хань увидел, оказался братец Хой, будто нарочно вышедший его встретить. Вытянулся, окреп. Не узнал, наверное, троюродного брата. Замер, разглядывая оборванного незнакомца с таким сосредоточенным видом, что Хань расхохотался:

— Братишка Хой, ты как будто серьезным стал? Такое лицо умное сделал!

— Брат Хань?! — Хой кинулся обниматься, повис на шее, чуть не уронил Ханя.

— Сильный какой стал. И тяжелый.

— А ты? Чего такой тощий? На ногах не стоишь.

— Побродил бы с мое, ползком бы перемещался, — подмигнул Хань.

— Где ты был-то? Расскажи!

— После. Мне надо увидеть твоего отца.

Мужун Юй принял племянника сердечно. Он, кажется, искренне обрадовался его возвращению, велел подать еду, стал расспрашивать, но Хань не готов был рассказывать о своих странствиях и задумался о том, как объяснить дяде причину своего возвращения и как уговорить его ходатайствовать за него перед братом.

Наверное, заметив замешательство Ханя, дядя повел речь о том, как Мужун Хуан расправился с хуннами Ши Ху — своими прежними союзниками. Об изменениях среди муюнов, о том, что в этом году брат его принял титул вана государства Янь и перенес столицу в Лунчэн . И как император Цзинь признал его. О том, как государь желает, чтобы законы ханьцев победили традиции предков, и как муюны недовольны этим.
Хань слушал молча. Он уже наелся и отрывал небольшие кусочки от лепешки, макая их в растопленный жир. А потом долго смотрел на то, как мутные капли медленно стекают с оборванного края. Нужна ли его помощь брату? Примет ли он ее? Позволит ли послужить родному народу?

— Что-то ты совсем приуныл, племянник, — заметил Мужун Юй. — Не бойся, я не выдам тебя брату. Пусть я не знаю, зачем и почему ты вернулся, но, видно, не от самой хорошей жизни ты возвратился в земли муюнов.

— Да… — задумчиво проговорил Хань. — Я много ходил по стране Юйвэнь и хорошо изучил ее, я видел богатырей-военачальников юйвэньского князя, я знаю, чего стоят его воины… — Хань посмотрел прямо на дядю: — Я хотел помочь бра… Янь-вану захватить Юйвэнь. Но не знаю, поверит ли он в чистоту моих намерений. Желаю если и умереть, то с пользой для муюнов.

— Ты хочешь, чтобы я отправился к государю и передал ему твое предложение?

— И мою покорность.

— Хмм… — Мужун Юй замолчал, прикидывая что-то в уме. — Предлагаешь мне заступиться за тебя…

— Я могу только молить дядю об этой милости. — Хань встал перед Мужун Юем на колени. — Может быть, брат вспомнит, как я остановил войска и не стал его преследовать.

Воспоминание о той ночи обожгло Ханя стыдом и болью. Брат Жэнь сам прискакал к нему и кричал, красный от гнева, кричал, не желая слушать его объяснений. Хань чувствовал, как кровь отхлынула от лица, как сердце бьет боевым барабаном, звенит в ушах, но не отводил взгляда. Жэнь чуть не плакал: упустить верную победу! Кем надо быть? Безумцем? Предателем? Трусом? Когда он охрип и, наконец, замолчал, Хань твердо сказал:

— Я не позволю истреблять муюнов.

Брат глянул на него отчаянно, размахнулся, ударил по лицу. Потом резко развернулся, вскочил на лошадь и исчез в ночи. Это воспоминание оставалось самым страшным из всего пережитого Ханем.

Мужун Юй молчал, видя, что Хань задумался. Потом спокойно кивнул:

— Попробую замолвить за тебя словечко перед государем. Он как раз вызывает в столицу. Поговорю с ним. А если он вдруг прикажет тебя выдать…

— Выдай! — порывисто вскинулся Хань.

— Нет, — покачал головой Юй. — Пришлю кого-нибудь предупредить тебя, чтобы ты успел уйти.

— Некуда мне идти. Да и не хочу я…

— Ты просто устал, — мягко отозвался Мужун Юй. — Отдохнешь немного, мысли прояснятся, ты увидишь то, что сейчас от тебя закрыто, потому что слишком много думал о возвращении.

Он кликнул Хоя, и тот проводил Ханя помыться, дал новую одежду, уложил спать. Несмотря на неопределенность своего будущего, Ханю здесь было очень спокойно. Давно он не спал так крепко, и давно уже сон не придавал ему столько сил. Проснувшись, он сразу вышел из юрты. Светало. Трава, покрытая инеем, мерцала при свете недавно взошедшей тяжелой луны. На юге поблескивала звездная нитка Лю , низко над горизонтом. Дни Ивы считались у ханьцев дурными для начала дела, как говорил учитель, но до них было еще далеко. Ледяная пыльца небесной Ивы рассыпалась над землей, наполнила воздух утренним мерцанием — свежим, пахнущим увядшей травой, пылью, полынью. Хань с удовольствием потянулся и запел:

Свежий ветер дует, дует.
Звезды в небе горят, горят.
Холодный ветер дует, дует.
Звезды в небе горят, горят.
Сильный ветер с севера дует,
Ветер, несущий зиму, дует.
Взлетает ветер и сверху дует,
Бежит по земле и снизу дует.
Холодный ветер дует, дует.
Звезды в небе горят, горят.

— Ты что орешь? — спросил Хой, выныривая из юрты. — Всех разбудишь.

— Так ужасно пою? — рассмеялся Хань.

— Нет, поешь красиво. Только громко.

Мужун Юй уехал на следующий день, и потянулись дни ожидания и неизвестности. Хой с друзьями устраивал пирушки, развлекался состязаниями в борьбе или поединками на мечах и копьях, соревнованиями в стрельбе из лука, охотой. Хань с горячностью принимал участие во всех развлечениях молодежи, хотя был старше и опытнее большинства из них, потому легко побеждал. Впрочем, он с детства привык быть одним из лучших. Только брата Жэня не мог одолеть да еще нескольких молодых богатырей.
И теперь, повалив Хоя на лопатки, Хань выпрямился, утирая пот.

— Как ты это делаешь, брат Хань? — Хой поднялся и принялся отряхиваться от сухой травы и пыли.

— Еще раз показать? — Хань рассмеялся.

— Лучше научи, — попросил Хой.

— Да ты знаешь этот прием, просто против меня он не работает. Маленький ты еще — тебе меня не побить, — Хань подмигнул брату.

— Не маленький я! — возмутился Хой. — Такой же, как ты. И еще могу вырасти. А вот ты уже не вырастешь.

— Дело не только в росте, — усмехнулся Хань. — Дело еще и в уме. С умом надо применять приемы.

— Ну так объясни! — потребовал Хой.

И Хань принялся растолковывать то, чему когда-то учили его отец и брат Жэнь…
Что удивительно, прошлое не тревожило Ханя, пока он странствовал и скитался, думая лишь о том, как выжить, увидеть больше, вернуться и быть полезным. Нынче же Хань стоял перед началом неведомого пути, который терялся в тумане, и думать о будущем не получалось. Существовало только настоящее, исполненное ожидания и в ожидании — бессмысленных забав, пустых разговоров, незначительных дел. В суете прошлое являлось внезапно — пронзительное, острое, невозвратное.

Часто вспоминался обожаемый отец, который на мальчишеский восторг Ханя и его восхищенную покорность отвечал всегда особым доверием и любовью. Несмотря на юность младшего сына, Мужун Хуэй часто предпочитал именно его ставить во главе серьезных военных операций. Так, во время осады Цзичэна, заманить юйвэней в засаду и истребить их отряд он поручил именно ему, хотя брат Хуан был расчетлив и осторожен, Жэнь отличался отчаянной смелостью и стремительностью натиска… Зато Хань обладал безошибочным чутьем. Может, отец в нем ценил именно это чувство правильного момента, умение быстро принять единственное верное решение? Хань тогда оправдал ожидания отца: ни один враг не вырвался из ловушки. Не потому ли Ханя, бежавшего из разоренной Дуани, в ставке юйвэньского хана Сидэгуая приняли так неприветливо?

Об отце Хань любил вспоминать. В те времена они почти не проигрывали битв, шли от победы к победе: все крепости Ляодуна легли им в руки, император Цзинь признал отца шаньюем. Мудрость отца, его обаяние, умение быть суровым и милостивым — как же этого не хватало в нынешнем правителе муюнов Янь-ване. Хань подумал о брате Хуане, представил его резкое как будто всегда недовольное лицо, как в раздражении он сжимает тонкие губы, смотрит гневно. И за гневом нет ни капли любви, тепла, сочувствия и понимания человеческой слабости. Ни крохи снисходительности, доброты. И от того наказание бьет еще больнее. За нарушение дисциплины в одном из отрядов Ханя брат Хуан велел всыпать сорок палок виновному, даже не разобравшись, что было не нарушение, только недоразумение. И Ханя унизил перед подчиненными. Не кричал, не ругался, лишь презрительно бросил: «Не можешь сам порядок у себя навести?» И оказал свою милость…

Всё началось с подобных мелочей. А потом волна недовольства, поддержанного братом Жэнем, подхватила Ханя и повлекла. И бросила в пустыне. Рядом не осталось никого из прежних друзей и соратников. Новые связи Хань заводить не спешил, да и его сторонились в дядиной ставке. Мятежник, пошедший против старшего брата. Немыслимое дело для почтительного отрока.

Приступы необъяснимой тревоги и печали случались в ним внезапно среди дружеской пирушки, когда вдруг кусок не лез в горло, смех казался нарочитым и неискренним, лица приятелей лживыми. Он тихонько выходил из юрты, подставлял лицо ледяному степному ветру, чтобы тот выдул и унес дурные мысли, бросил их в реку, утопил в далеких морских волнах. И сейчас он стоял, ловя колючую снежную крупу и ни о чем не думал.

— Туяа! Туяа, поди сюда!

Хань вздрогнул и посмотрел туда, где одна девушка кликала вторую с порога юрты. Туяа — так звали его жену, которую он оставил в становище, подняв мятеж с братом Жэнем. Думал, так будет вернее. Безопаснее для нее. Еще надеялся скоро вернуться. Но брат Хуан первым делом казнил всех родственников восставших. Хань не ожидал. Отец никогда не поступил бы так. Наоборот, имея в заложниках родичей мятежников, попытался бы договориться. Угрожал бы. Но женщин бы не тронул.

Когда Хань уезжал, Туяа была на сносях — ждала их первенца. Потому еще Хань не взял ее. Слухи ходили, что родился мальчик. Но прожил он не больше месяца.
Туяа провожала его молча через все становище. Она и до того не возразила ему ни словом, не плакала, не просила остаться, не жаловалась. Вообще-то она никогда не стеснялась высказывать свое мнение относительно его поступков, бывала очень язвительной и резкой, но тут не спорила, не осуждала. Приняла свою судьбу. Они понадеялись на милость Мужун Хуана. Или на то, что ему станет не до нее. Выйдя из ставки, они остановились. Воины Ханя выстроились чуть поодаль: одни уже простились со своими женами, другие брали семью с собой. Неправ был никто, как оказалось. Брат Хуан не простил никому. Ставки Ханя больше не существовало. Ни людей, ни скота… Туяа так и не сказала ему ничего. Молча прижалась, уткнулась лицом в плечо. Ни слезинки не проронила. Хань поцеловал ее в лоб, отстранился.
Она стояла, пока пыль на горизонте не улеглась. Сначала он оборачивался, потом просто чувствовал, что она все стоит и стоит, смотрит ему вслед.

— Туяа, погляди какой шелк матушка достала из своего сундука! Поможешь раскроить?

Почему-то не помогал резкий ветер, хлеставший по лицу ремнями своей ледяной плетки со свинцовыми зернами снежной крошки на концах. Задыхаясь в его потоке, Хань прошептал:

— Туяа, прости меня.

От соседней юрты долетел женский смех.

Хань, хоть и не подавал виду, но в ожидании извелся от неизвестности, от мыслей, что делать, если брат не примет его. Снова бежать? Куда? Дальше на восток? В Пэкчэ или Силла? На запад в Ордос, к хуннам? К табгачам? Или дальше на север? Спасаться, выживать? Эти вопросы загоняли его, как охотники дзерена. И стрелой било в грудь горячее осознание: что угодно, только бы уже никуда не бежать. Как писал тот ханьский поэт… Как же его звали?

О, как я жажду
В поле стать травою —
Пускай сожгут
Осеннею порою,
Пусть я уйду,
Терзаясь страшной болью, —
Я рядом с корнем
Душу успокою.

Дядя вернулся лишь к концу двенадцатой луны. Привез пестрых тканей, сладостей — раздавал всем в ставке. Наблюдать за этим Ханю было невыносимо. Почему сразу не сказать, что решил брат? Если Мужун Юй не прислал никого с весточкой о братнем гневе, можно ли надеяться на его милость? Посреди всеобщего веселья дядя заметил мрачного Ханя в стороне. Поманил его, приглашая подойти ближе. Хань кинулся к нему:

— Что сказал государь?

— Он принимает тебя, берет на службу. Обещал сделать военачальником, пригласил в столицу.

Хань торопливо поклонился дяде и умчался прочь, наслаждаясь легкостью, которую принесла ему эта весть. После он и сам удивлялся, не понимая, отчего так обрадовался: милость брата никогда не бывала легкой.

В середине первой луны Мужун Хань отправился в столицу во главе обещанного Янь-вану небольшого отряда собранных дядей воинов. Вместе с ним поехал и Мужун Хой.

Я отдал бы жизнь
Отчизне, попавшей в беду.

Цао Чжи


— Тэлэг ! Дурак! Дурак! — мальчишки гурьбой бежали следом, кидали в Ханя комья сухой грязи, кизяки и овечьи катышки. Хань закрывался рваным рукавом и хныкал. Когда он был ребенком, у них в становище жил сумасшедший старик, за которым Хань так же гонялся с толпой сверстников, потому и знал, как себя вести. Злости он не испытывал: сам выбрал унижение. Теперь он взрослый, и быть дураком безопасней.

Мальчишки бежали следом, и Хань знал, чего они ждут. Где-то тут, рядом с юртой бабки Цэцэг, он положил палку. Хань сделал вид, будто споткнулся. Раздался взрыв хохота. Он подобрал палку и, округлив глаза, зарычал, кинулся на мальчишек. Те с визгом разбежались врассыпную. Хань уронил палку в траву и засеменил к юрте. Бабка Цэцэг молола просо, неторопливо вращая ручку жерновов.

— Ребят пугаешь? — спросила она строго. Хань замычал, замахал руками:

— Они обижа-а-а-ают!

— А вот я тебя ночевать не пущу, — бабка Цэцэг посмотрела на него, прищурясь.

Хань притворился испуганным, повалился на колени:

— Пусти, пусти! Я темноты боюсь! Они первые начали!

— Да так им и надо, — спокойно отозвалась Цэцэг, потрепала Ханя по голове. — Бедняга… Родился ты таким, или жизнь таким сделала? — вздохнула горько. — Вставай, чего валяешься? Поди воды принеси. Будем лепешки печь.

Хань взял бурдюки и отправился к реке. Шара-Мурэн извивалась, широкая, быстрая, поблескивала на солнце чешуйчатой спиной. Хань пробрался сквозь заросли тальника и облепихи, схватив на ходу горсть недозрелых кислющих ягод. Осень скоро. Беспокойство росло, с каждым днем сильнее тревожило неясное, острое чувство — желание прилагать силы к великому, страх бессмысленности пустого выживания. Едва явившись в Юйвэнь и поняв, что ему здесь не доверяют и никогда не примут, Хань решил: он станет выжидать, присматриваться. Четыре года едва минуло. Думал, выдержит дольше, но оказалось слишком тяжело. Как было у того ханьского поэта, стихи которого они учили в детстве?

Бреду на запад,
А хочу к востоку…

Что-то там еще… И главное:

На пути скитаний
Кто знает муки
Всех лишенных крова!

Хань не мог терпеть дольше: сильно хотел вернуться домой. Он собирался предложить брату помощь в завоевании юйвэней, надеясь на его милость. Милость Мужун Хуана, впрочем, могла оказаться очень страшной…

Брат Жэнь не выносил суровой холодности брата, его расчетливости, претящей свободолюбивой природе кочевников, которыми муюны пока еще оставались. Жесткость Хуана казалась Жэню оскорбительной и несправедливой. В каждом решении старшего брата ему мерещилась измена традициям предков, предательство вольной степи. Старший брат, рядясь в одежды ханьцев, принимал их образ мыслей, становился чужим своему народу.

Ханю тоже многое в правлении брата не нравилось: как жестоко и хладнокровно он наказывал за неповиновение, как выстраивал стены между собой и своими соплеменниками… Впрочем, Хань готов был подчиняться ради славы и процветания народа. Ведь только в огненной печи и в ледяной воде выковываются и закаляются крепкие наконечники для стрел и копий, самые славные мечи. Мужун Хуан был образован и умен. Наверное, понимал, как править. Как вести народ к величию.
Только сердце брата Жэня к тому не лежало, вмешательство Мужун Хуана в его дела оскорбляло, приказы правителя он исполнять не желал. Брата Жэня Хань понимал лучше и по-настоящему сочувствовал именно ему. Потому-то легко пошел за ним. И чем всё обернулось?

До Дуани, где Хань тогда пытался найти поддержку, долетели слухи о поражении брата и о том, как, взяв крепость Бингу, старший расправился с младшим… Заставил смотреть, как убивают друзей одного за одним. А после позволил умереть самому. Хань жалел до скрипа зубов, до стона, до рези в животе, что оказался тогда так далеко от брата. Стоял бы рядом. Погибли бы вместе.

А Небеса судили ему выжить. Послужить родному народу. Страх перед Мужун Хуаном оставался, но крепче была решимость пойти на всё ради славы муюнов и расширения их земель. Эти мысли придавали ему уверенность. После таких размышлений сложнее было изображать смиренного дурачка. Хань закинул мокрые бурдюки на спину и засеменил к становищу. Изменить походку, смотреть бессмысленным взглядом — это помогало настроиться.

— Где ты бродил, бездельник?! — бабка Цэцэг отвесила ему легкий подзатыльник. — За смертью тебя посылать. Иди теперь кизяков набери. Хоть какой от тебя прок будет.
Хань безропотно взял корзину и побрел, глядя под ноги, то и дело наклоняясь, чтобы подобрать сухую коровью лепешку.

Бабка Цэцэг давно уже овдовела и жила с сыном и невесткой — полноправная хозяйка, глава семьи. Характер у нее был такой, что даже сын не смел ослушаться. Почему она пригрела безродного дурачка? Невестка ворчала. Ей было жаль хлеба и мяса для чужого грязного оборванца. А у старухи когда-то был еще один сын, который родился слабоумным. Крепкий, но глупый-глупый. Лет в четырнадцать он пропал. Наверное, потому Цэцэг пожалела бездомного.

Впрочем, Ханю мало было дела до Цэцэг и ее жалости. Только сам никак не мог понять, зачем остался у бабки так надолго. Может, в глубине души ему все же хотелось какого-то пристанища? Или прав был брат Жэнь, когда смеялся: «Ты любишь, чтобы тебе приказывали». Хань хмыкнул: ну не бабка же Цэцэг! Да, он, княжич рода Мужун, позволял худородной старухе помыкать им, но не потому, что ему нравилось такое обращение. Нет!

Когда он вернулся с корзиной, Цэцэг месила тесто и напевала:

Над степью утихнет ветер,
Тростник у воды замолчит,
Сложит алое солнце
Крылья за черной горой,
Рассыплются по небу звезды —
Сияющий путь домой…

Хань знал эту песню и подпел ей.

— Ты хорошо поешь, — улыбнулась Цэцэг. — Почему не пел раньше?

— А ты не пела эту песню, — отозвался Хань, ясно глядя на Цэцэг.

Она как будто хотела еще что-то спросить, но потом махнула рукой: «Вот дурачок-то!»
Хань решил уйти ночью. За ужином он больше налегал на кашу и мясо, не съел ни одной лепешки, прятал на груди: хотел взять с собой. От становища к становищу путь может оказаться неблизким.

— Ты что не ешь, тэлэг? — старший внук бабки Цэцэг заметил, попытался отнять лепешку. — Не голодный, так отдай!

Хань торопливо сунул за пазуху лепешку, к которой потянулся мальчик, а другой рукой сам выхватил у него кусок и тоже спрятал под одеждой.

— Отдай! — мальчишка полез на Ханя с кулаками. Хань закрылся согнутым локтем, но невестка дотянулась и отвесила ему оплеуху.

— Ай! — жалобно вскрикнул Хань.

— А не воруй чужой хлеб! — огрызнулась невестка.

— Он тоже хотел мою лепешку забрать! — Хань глянул из-под рукава на бабку Цэцэг и ее сына. Они спокойно ели: их не касались ссоры младших. Хань взял еще две лепешки и выскочил из юрты, провожаемый тихой бранью невестки и злыми криками мальчишки. Ему нравилось дразнить старшего внука бабки Цэцэг: он был хорошим пареньком, напоминал Ханю троюродного братца Хоя . Как он там? Удастся ли еще свидеться? Раззадорить, посмеяться над тем, как братец пытается его повалить или ударить. За его разгоревшимся гневом всегда забавно было наблюдать, но тринадцатилетнему мальчишке с двадцатилетним воином тягаться не по силам.

Хань и сам не заметил, как ноги принесли его к реке. Шара-Мурэн, укрытая туманом, светлела в посиневших сумеречных берегах, отражала холодное молочное небо, где уже проступала остро наточенная молодая луна. А на востоке рассыпались игральные кости — три звезды созвездия Сердца-Синь — те, что поведут его домой, к древнему царству Янь, земли которого ныне принадлежали муюнам.

Вернувшись, Хань улегся на свое место у входа и стал ждать, когда хозяева затихнут: женщины переговаривались, собирая посуду и остатки еды. Проснулся младший внук бабки Цэцэг, невестка затянула заунывную песню, укачивая его. Хань немного боялся, что уснет, но волновался зря: сердце стучало тревожно, как перед битвой. Когда все угомонились, в глубокой темноте он выскользнул наружу. Луна сияла ярко, благословляя его побег. Размотала рулон неземного шелка прямо на колючей степной траве. Звезды рассыпались белым просом. Мысленно Хань был уже далеко от этой юрты, от становища, потому вздрогнул от неожиданности, заметив, как черная тень скользнула по светлому войлоку.

— Эй, не пугайся, — насмешливый голос бабки Цэцэг успокоил его. — На вот: собрала тебе еще лепешек и сушеного мяса.

Хань принялся торопливо кланяться, но Цэцэг остановила его:

— Хватит притворяться. Никакой ты не дурачок.

— Как ты узнала?

— Давно подозревала. А сегодня, когда ты пел, поняла. Кто бы ты ни был, иди своей дорогой, чем бы это ни обернулось для тебя и для нас. Мех для воды еще возьми.

Забрав припасы, принесенные Цэцэг, Хань пошел к восточному краю становища. Отошел немного, почему-то обернулся. Цэцэг по-прежнему стояла у своей юрты, глядя ему вслед.

В последнее время как-то так: что такое, что такое? Ах да, у хуннов там всё плохо 😭

🌿🌿🌿

Так угасает день, и угасает род, последний отзвук славы и побед. Густая кровь и лошадиный пот, гарь и безмолвие звучат в ответ тебе. Безлюдна степь и беспросветна ночь. Лишь руки друга с пригоршней воды у пересохших губ, и тени конских ног на огненной траве, и едкий дым, боль и усталость стынущей земли, колючая трава под головой. И смерти подошедшей зыбкий лик... Но ты всё дышишь, ты еще живой.
Отступит ли смертельная тоска, пройдет ли ночь, наступит ли рассвет? Не дрогнет ли соратника рука, не пропадет ли в высохшей траве вода надежды, жизни теплый жир, хлеб чёрствой мести, верности кумыс? Жить — и надеяться. Надеяться — и жить, развеяв пепел непроглядной тьмы.
Но дней Модэ великих не вернуть: иссякла сила доблестных племен. Жизнь — лишь к бесславной смерти темный путь — скользит кровавым солнцем под уклон, на запад. Стынут угли. Жар спадет. Восточный ветер, гривою махнув, светлеющий очистит небосвод, освободит плененную луну, и будет ясен наступивший день, и будет горек трав степных отвар. Вас снова примет мир неверный, где надеяться и жить — бесценный дар.

В густом жару тревога и тоска проступят сквозь болезненную тень. Ты точно знаешь: смерть уже близка — она идет, в дыму и в темноте. На миг очнуться, веки разомкнуть, увидеть отблеск алого меча, и ослепительную вспышку — путь, в закатных догорающий лучах. Все понимая, погляди в глаза, не вскрикнув, не моргнув, не застонав. И молнией сразит тебя гроза, которую ты пробудил от сна.

Ты знал войну, охоту, гнев и боль, кровь, слезы, смех и песни диких стрел. И голова, положенная в соль, не перестанет на врага смотреть, и ненавистью будет дух пылать. Отчаянием. Почему так жаль твоей свободы сокрушенной плач и ярости твоей упорный жар?

Когда еще повсюду смертью веет
и в зимней тьме сокрыт весенний свет,
струится сок, живее и теплее,
по венам и артериям ветвей,
приносят с северо-востока ветры
далёких флейт прохладную пыльцу,
и вспыхивают искрами рассвета
его слова в тональности тайцу.
Холодный сад, наполненный тревогой,
и утешенье в сказочных речах:
он говорит изысканно и много,
и стынет в чашке недопитый чай.
Мир обретает призрачную ясность —
колеблемое дно густой реки.
И горлицей влюбленной станет ястреб,
перепелами станут хомячки.
В течении мифических преданий
насмешливая плещется игра —
сквозь слово проступает мирозданье,
и тает в полумраке тусклый страх.
Ты тянешь нити хрупкого досуга,
забыв о наставлениях отца,
когда в рассказах преданного друга
струятся тайны позабытых царств.
Зачем тебе великое правленье,
победы и людской восторг зачем,
когда разлито в воздухе весеннем
благоуханье сладостных речей?
Ты неженка, изящный недотрога,
наряженный в расшитую парчу.
На миг застыл у твоего порога
тревожный недоверчивый личунь.
Уже текут, пронизывая дымку,
рассветные слепящие лучи.
Не сохранить и не спасти любимых,
и будущую боль не излечить.
Ты ощущаешь колебанья века,
ведомый убывающей луной.
И снова кулики, ныряя в реку,
ракушками улягутся на дно,
Трава гнилая станет светлячками,
затянет ряска воду — не глотнуть.
Тебя шлифуют — драгоценный камень,
и выправляют твой неровный путь.
И лишь личунь, крадущийся по саду,
в тревожный, зыбкий предрассветный час,
напомнив слов утерянную сладость,
остудит в чашке позабытый чай.

Внезапно, вмиг, закончится зима,
осядет, опадет, отяжелеет,
промокшего крыла широкий взмах —
как свиток, шелка старого темнее.
Тушь по стволам, питая их, течет,
мерцанием становится свеченье,
из влажного картона переплет,
штрихи иголок — хрупкое плетенье.
Еще не убран траурный наряд,
и белых фонарей дрожит бумага,
но встрепенулся лес, очнулся сад,
и складки ткани наполняет влага,
и тлеют благовония весны
прозрачным паром над землей сонливой.
Под белоснежной тканью дремлет сныть,
яснотка, и мокрица, и крапива,
пастушья сумка, семь весенних трав —
изнеженному принцу суп весенний.
Напитанный водой одежды край
рисует тонко линии растений.
Но стянет месяц сычуаньский шелк,
тяжелую парчу шуршащих складок,
и выпустит побеги корешок,
завьется стебель — свеж, прохладен, сладок.
Зима пройдет, как отступает боль,
и смерть закончится, и будет воскресенье.
И снега, пуха, облака клубок
земли коснется невесомой тенью.
И будет жить ушедшая зима
в стеклянных крыльях стрекозы, в тумане,
и ворохом рассыпанных бумаг,
и белым шелком вечных свитков станет.

Шаохао

Застыла ночь отравленной рекой. Не спится. Я глотаю горький ком: ты за морями, очень далеко. Я все же сильно по тебе скучаю.
Кладу в курильницу горячий уголек, смолы душистой сахарный кусок и раздуваю медленные чары твоих любимых благовоний. Но холодная не отступает ночь. Мне кажется, что я всему виной: не защитил, не смог тебя наставить.

Ты в запредельной стылой темноте идешь по лестницам недвижных тел к великой власти и великой славе. Перешагнув невидимую грань, ты сам себе построил мертвый храм, где жертвенная кровь твоих же ран мешается с дымами благовоний.
Я знаю, ты ничем не дорожишь: ты презираешь смерть, не любишь жизнь, но музыка в душе твой дрожит, и цитра-цинь измученная стонет.

Нет, невозможна вечная зима: чай, музыка, знакомый аромат, моя молитва смогут лед сломать ненужного, тяжелого величья. Я не устану о тебе просить и верю: у тебя достанет сил, чтоб, красную стряхнув с подола пыль, вернуться на беспечный Остров Птичий.

Яюй

Жошуй течет сквозь сумрачные дни, тягучее безвременье хранит укорененный в вечности тростник, напитанный густой водой бессонной — твоей тоски отчаянной оплот. Теченье пятна черные несет, забвеньем темным омывая всё и поглощая возгласы и стоны.

В речном песке, в груди твоей родник студеной памяти сучит тугую нить, и только так ты можешь оценить прошедших дней утраченное счастье, которое ты не умел стерпеть и потерял. На дне Жошуй теперь боль сожалений, не пьянея, пей, неумолимой вечности подвластен.

И душу на подвижном тихом дне заткут узором ниточки корней, на приоткрытой веером луне кисть тростника послание напишет, и лестницу опустит небосвод в густую бездну смолянистых вод, и тот, кого ты ждешь, к тебе придет, и вы вдвоем умчитесь выше, выше.

Чуньюй

Потерянный, непонятый никем, ты — палочка в Божественной руке — рисуешь иероглиф на песке, как в детстве научил тебя наставник. В нем жизнь и свет, тоска по небесам, Всещедрого Владыки дивный сад и милости медовая роса, лежащая на ароматных травах. В нем боль — как плети яростный удар, осколки металлического льда, который просто унесет вода, собою душу горькую наполнив.

Ты линию уверенно ведешь сквозь гарь, туман, изменчивую ложь, сквозь пустоту и холод лишних слов к высокому небесному престолу — далекий путь на много-много дней. Насмешки и побои не больней, чем застарелый лед на самом дне усталых глаз, чем безответность слабых, жестокость сильных, алчность и порок, чем безразличье лицемерных строк.

Безмолвной рыбой раскрывая рот, ты можешь лишь смириться с этим рабством, закрыть собой хоть раз, подставив грудь, и с ними до конца пройти их путь, бездомному ребенку протянуть кусок засохшей просяной лепешки и, больше не имея ничего — пыль, камни, необъятный небосвод и голос в сердце, ясный и живой, ты отряхнешь оставшиеся крошки, и подлетевший голубь их склюет, и россыпь точек, отзвук дальних нот он унесет тому, кто ждет, тоскуя, рисуя тот же символ, тот же знак. Тебя, блуждая, ищет в тонких снах, в Дитайчжизяна торопливых струях. За сотни ли ты чувствуешь его, и длится ваш безмолвный разговор, и линии просвечивают сквозь пространство четырех земных пределов. В холодных путах ливней и снегов не нужно встреч, иных не нужно слов, лишь только бы спускаясь в страшный ров, твоя любовь по-прежнему горела.

В тугом клубке запутанных дорог того, кто нищ, потерян, одинок, притянешь за разрушенный порог: «Иди сюда, а то совсем продрогнешь!» Тебе, прижавшись, путник у огня доверит сон свой зябкий охранять.

Ты угольком напишешь на камнях единственный заветный иероглиф.

Баоюй

Румяна, пудра, вышитый платок,
отглаженное шелковое платье…
Все говорят: у вод один исток
и только два суть повода для плача —
скорбь об ушедших или о живых
неловкая тревожная забота.
Коснется пепел спутанной травы,
на лбу проступят бисеринки пота.
Курильницы тягучий тонкий дым,
сор жертвенных монет и запах руты —
нетвердые дрожащие следы,
мучительные призрачные путы —
прекрасных вышивок запутанная тень,
жасминовая пыль душистой пудры:
касанье душ, прикосновенье тел
в прозрачном сне, приснившемся под утро.
И розовой водой наполнен рот,
и все еще зудит и ноет ранка.
А жизнь сладка, и капелька забот —
твои великолепные румяна
касаются девической щеки
туманным шелком, отсветом волшебным,
и, полная тоски, рисует кисть
летящие цветы на ткани неба.
Бродя в саду своих прекрасных снов
среди глициний, хризантем, бегоний,
ты осенью монеты жжешь, весной
вновь лепестки опавшие хоронишь.

Цзя Цян/ Лингуань


Влажных роз изумрудные тени
испещрили промокший песок —
тонкой шпильки взволнованный пленник,
ты вступаешь в изысканный сон,
тот, где музыки птичьи напевы,
переливчатый пламенный шелк,
и причуды измученной девы:
ароматных румян порошок,
нити линий изломанной позы…
С губ помаду слизнувши легко,
превращаясь в прохладные розы,
мокрый жемчуг и шелк лепестков,
в яркой солнечной клетке ты тоже
дрессированной пташкой поешь.
Белоснежной касаешься кожи —
облаков, опрокинувших дождь
вглубь ущелья, что тучи закрыли
сонным шлейфом от буйства стихий.
Там трепещут под кончиком шпильки
роз изломанных стебли, штрихи —
росчерк шпильки поспешный и точный,
танец, ария, шепот и стон,
и теней изумрудные клочья,
и усыпанный розами сон…
А, промчавшись ступнями босыми
по садовым дорожкам с утра,
ливень смоет цветочное имя,
повторенное тысячу раз.

…И в тонком сне пришедшая весна
цветы и пыль смешала под ногами.
Но память о зиме, замшелый камень,
лежит на дне стремительного сна,
и это наважденье не прогнать.
В зеленых прядях тонкого руна
застыли пальцы солнечного света,
и на запястье золотая метка —
луна, старея, оставляет знак
под вышитыми неба рукавами,
шелк лепестков горит в оконной раме
не в силах скрыть проход между мирами,
колышется, дрожит, не тает тень,
саднит, скользя по сколотому краю,
ложатся за торжественным сечжаем
следами на банановом листе,
прохладным блеском черепашьих тел
забытые мифические знаки,
сквозь прорези, порезы цзягувэнь
сочится древний иномирный день,
придонный камень начинает плакать,
как персика божественная мякоть.
Казни, сечжай, того, кто виноват,
клейми текучей огненной печатью,
тоски узором на небесном платье,
нарушенным теченьем естества.
…Под рукавами легкими скрывать
след красной нити, метку золотую,
что пылью и пыльцой весна рисует —
невидимые знаки и слова.
Магическую цепь не разорвать…

Цзя Юнь/ Сяо-хун

Вон, в цветочных и облачных клочьях,
слыша вздохи и трепетный стук,
потерявшие где-то платочек
на Осином застыли мосту.
А под мостиком рыбы резвятся,
птичий щебет наполнил тростник.
Разноцветный лубок иллюстрации,
оживая, коснуться манит.
И гудит ненастроенной цитрой
света сонного солнечный рой,
и платочка наивная хитрость
прилипает к рукам чешуей,
как фольга золотистая бликов
к темным прядям душистых волос…
И дощечками узкими скрипнув,
рассыпается сказочный мост.
Лучше было платочек не трогать,
не ступать на узорный мосток —
никогда не найти им дорогу,
не вернуть пресловутый платок.
Унесет их нахлынувшей ночи
ледяная густая река,
и утопит в изорванных клочьях —
лоскутках, лепестках, облаках…

Цинь Чжун

Летят снежинки жертвенных монет
камелий белоснежных лепестками.
Рассеянный неясный зимний свет
ложится не спеша на мертвый камень
полотнищами траурных шелков,
и ветер гроздья фонарей качает.
Но вы уже от смерти далеко —
играете остывшей чашкой чая.
По нежным пальцам словно мед течет,
и в покрывалах мрака сладок шепот,
и поцелуи обжигают рот…
Споткнется ветер, старой рамой хлопнет —
и стаей птиц взовьются облака,
закружатся над Колдовской вершиной …
Ты молча растворишься в лепестках,
в холодном мельтешении снежинок:
подобно сну живое естество —
рассеется, развеется, исчезнет,
раскрошится лекарственной травой
в сухом прикосновении болезни.
Уже освободили теплый кан,
переложили на циновку, на пол.
И шлет своих служителей Янь-ван
с цепями и крюками в черных лапах…
Тихонько окликает Баоюй
и ускользает отголоском, тенью…
…незавершенный выдох, поцелуй,
незавершенное прикосновенье…

Название можно трактовать в таком ключе, например.
В китайской культуре считалось, что неженатые или незамужние люди не смогут обрести покой в загробном мире, так как они не выполнили свои семейные обязанности. Согласно конфуцианству, эти самые семейные обязательства не заканчиваются со смертью. Неженатые или незамужние люди считались «не завершившими свой путь» (未完成使命), что могло привести к страданиям в загробном мире. (ttps://web.telegram.org/a/#-1001249205231)

Колдовская гора, или Гора шаманов, гора У-шань, с которой связана легенда о Фее горы У-шань (Яоцзи или Юньхуа), которая явилась Сян-вану во сне и они полюбили друг друга… Вот эти вот тучки и дождик стали символом любви, потому что Фея горы У-шань сообщила, что она утром собирается тучками над вершиной, а днем проливается дождем.

Янь-ван в китайской мифологии — владыка загробного мира. В официальном культе он также является главой пятого судилища ада.

Цзя Жуй

Ночами ветер западный осенний
гоняет в небе псов и пестрых кур…
Пылает плоть преступным вожделеньем
сквозь слабость и смертельную тоску.
Жар проступил сквозь ледяные тени
пахучим вязким потом на груди —
в полубреду, в мечтах о наслажденье
ты в зеркало волшебное глядишь:
сурово смотрит смерть, но руки тянет
немая жажда сладостного зла.
Пилюли, позабытые Лю Анем —
и с облаков звенит собачий лай:
ты мечешься в своих виденьях душных
в глухую ночь и в безнадежный день,
но только жалкой маленькой лягушке
не лакомиться мясом лебедей.
В сырой одежде на постели липкой
болезненно ты напрягаешь слух:
мерещатся и вздохи, и улыбки —
лег на траву сухой куриный пух.
Промозглый день не радостен, не светел:
такой конец себе ты выбрал сам.
Насмешливый по саду ходит ветер.
Собаки лают в серых небесах.

鸡犬皆仙 jī quǎn jiē xiān «Куры и собаки следуют за святыми» — получить что-то по протекции. Лю Аню был открыт секрет эликсира бессмертия. Он приготовил его и вознесся, а остатки съели собаки и куры и тоже взлетели на небо.
Но я использую этот образ скорее в том смысле, что некто пытается получить нечто незаслуженно и это выглядит так же нелепо, как куры и собаки, летающие по небу. К этому же относится выражение про лягушку и мясо лебедя. Ну а куриные перья и чесночная шелуха — символ суетности и бессмысленности земных забот.

Так хочется придумывать себе
волшебный сад, роскошных зрелищ полный —
без суетливой беготни, и без
обязанностей, и без чувства долга.
Качается бамбук, вода журчит,
пурпурная трава едва вздыхает
у ручейка, в листве горят лучи —
искусная цепочка золотая,
а на ладони крошечный замок
лежит густым полупрозрачным бликом.
Попался в сети ветер и замолк,
окутан сна жемчужной повиликой.
И время, превращенное в слова,
на дивной яшме каплями застыло.
Читая знаки, хочется зевать
и немо звать, во сне теряя силы.
О прежних снах развеянных скорбя,
в руке сжимать траву, замок и яшму…
Так хочется придумывать себя,
но просыпаясь, рассыпаться страшно.

...я прошу прощения, что будет так много текстов, о я перечитываю "Сон в красном тереме" и не могу удержаться от того, чтобы не поделиться впечатлениями...

Посвящается персонажу ненаписанного романа:)

Летит сквозь солнце сосен тихий гул,
себя рисует ветер на снегу,
и облачная кисть на небосводе
под ветряной нефритовый гремок
в прозрачной легкой технике помо
холодные мелодии выводит.
И ранняя несмелая луна
ракушкой перламутровой со дна
бумагу неба тонко разрезает.
На свитке мироздания она —
божественной печати светлый знак —
изменчивая, точно жизнь земная.
И нежный звон, и быстротечный свет
рождают ослепительный ответ
и прогоняют голубые тени.
И сквозь летящий ветер, быстрый снег
по солнечному полю без теней
идешь без сожалений и сомнений.
И ранняя несмелая луна,
что в чистых небесах едва видна,
в твоих ладонях острой льдинкой тает.
Тебя выводит из земного сна
божественной печати тайный знак —
в воротах неба скважина резная.

Зачем ароматные травы
Так увядают рано?

Цюй Юань.


Я запутался в нитях и лентах сплетенных путей,
в белых стеблях соломы и в листьях увядшей травы,
ясный день в небесах, только сердце лежит в темноте,
утопая в трухе пересудов и пыльной молвы.
Перезвон тростника и серебряный лунный камыш,
мой лучистый цветок, песня радуги в синем снегу.
Я услышу тебя сквозь искристую звездную тишь,
но коснуться тебя сотни темных веков не смогу.
Часть предвечного света, пылающий солнечный луч,
наслаждаюсь тобой, но в курильнице тлеет печаль.
Ты распутаешь быстро глухую сплетенную мглу,
растворив темноту в предрассветных прозрачных лучах.
Ты пройдешь благодатным сиянием, гребнем коснувшись волос,
разойдется туман, открывая начавшийся день,
ты безмерно далек. Ляжет тяжесть несказанных слов
дополнительным грузом на тяжесть несделанных дел,
посвященных тебе, — не подняться над мертвой землей,
не забыть, не взлететь, не пройти по зеркальной воде.
Белоснежной смолой годы странствий окутает лед,
потому что тебя на пути я не встречу нигде.
Лишь в ночной тишине, в лебедином прозрачном пуху
снегопада луны, из пронизанной звездами тьмы
ты, сходя с высоты, в песню шэна вплетаешь эрху,
вспоминая, как в прежние дни были счастливы мы.

В песках и травах солнечной земли, в узорных зарослях серебряной полыни, где дети на воду спускали корабли, и те, расправив паруса, уплыли. Где стаи птиц таятся в камышах, и на закате воздух полон звона... Я замерла, застыла, не дыша, но мотылька, что трепыхался сонно, малька, что подплывал к моим ногам, я всё-таки случайно упустила в прохладный ветер, реку, птичий гам, в сухой песок, хрустальные светила, что тихо смотрят с неба по ночам, едва даря земле немного света. Теперь ты с ними навсегда, ты часть предвечного Божественного лета. Теперь с тобою Божья благодать и милость растворенная повсюду - часть замысла, песчинка ли, звезда, душа - частица мирового чуда.
Нам было только две луны дано, и вот уже растаяла вторая, закатный сок, десертное вино несёт река, и мелких рыбок стая резвится у поверхности воды, кораблик лунный крошечный качая. Смотри, как эти лёгкие следы, круги и волны потихоньку тают. Но след твой никогда мне не забыть: протянется он золотой дорожкой, лучом узорной солнечной резьбы, речного камыша прохладной дрожью, и полумертвой утренней луной, подстреленной, упавшей в воду птицей, ракушкой перламутровой на дно она смиренной памятью ложится.
А мотылька, кузнечика, малька, мою неудержимую частицу несёт живая светлая река туда, где Солнце каждый день родится.