«Tы - в самом сердце, милый Николя,
Пусть окна сотни раз перестеклят,
Но образ наших бесконечных клятв
Останется в крестах из рам оконных.»

«Здесь отразятся миллионы лиц,
И этот век однажды отболит,
Но сохранят мою любовь к Аликс
В размытых бликах парковые клены.»

Теряет вечер яркие цвета,
Романовых последняя чета
На стеклах чертит снова, тут и там,
Сердец замысловатые виточки.
Их не коснется ветер перемен,
Из дальних комнат льется детский смех
И с клавиш в парк срывается Шопен,
И обнимает плечи белой ночи.

*с конкурса эксиморонов

(Посвящается Сашке)

Поезд шёл по маршруту и день был обыкновенный.
...Черняховск...Что там дальше? Киба́ртай...Почти Москва.

...Он как будто бы спал, только чуточку манекенно,
в такт колёсной песне подрагивала голова.
Простыня белым флагом стекла между узких полок.
Через стену в купе пробирался затёртый хит.
И, вконец обессилев в сражении с валидолом,
Задохнувшись, в углу потерялись её духи.

...Не спасал его свитер - огромный, такой нелепый.
За последние пару часов откровенно сдав,
посеревшая с горя, она говорила с небом,
проклиная когда-то любимые поезда.

Небо ясное… Что-то, ляп, на лоб -
гляжу, батюшки, солнце потекло.
Льётся-падает каплями - кап-кап,
к каплям солнечным тянется рука.
Набежало их - прямо с горкой горсть.
А вокруг - никогошеньки -
ни-ко-го.

А мне жадность глаза не застит,
Зачем одной столько счастья?
В солнцекаплях ладони к груди жму -
и раздать бы, да нет никого,
не-ко-му.

(из черно-белого конкурса)

В моей Тартарии опять лежат снега.
Её почти не видно из сугробов.
И я туда вернулась снова, чтобы
Прижаться лбом к родительским рукам.

Тартария — страна, которой нет,
Там только память белым шумом стонет
Да тянется куда-то хвост драконий
По полуобвалившейся стене.

На тысячи бескрайних миль на юг
Бойниц пустые бе́льмы смотрят строго
И вьюги, с горных падая отрогов,
Зиме протяжно здравицы поют.

И я пою. И голос мой дрожит.
Не разобрать слова в порывах ветра.
В дозоре в небо смотрят стражи-кедры.
Мороз в озерах воду сторожит.

И в мыслях поселяется покой,
И внутренние гунны прячут копья.
И над закованной во льды рекой
Кружатся векового снега хлопья.

Одеться Шахерезадой легко, подобрать маленькое черное платье трудно. (Коко Шанель)

лечу лечу
женщиной стать хочу
ангельски-ранимой
зефирной серафимой
в крошечном платье мадам коко
излучать комфорт и покой
источать амброзию
не обидели чтоб не бросили
лапки-зайкой губки-утицей
сутками охать пудриться
сидеть ровно на попе
в постели - папик под мышкой - бобик
в альпах - лыжи в милане шоппинг

не воздушна я не хрупка
как выбить из себя мужика?
стать однажды утром
не василисой премудрой
а еленой прекрасной
на все согласной плаксой
безударной гласной
ласковой синеглазкой
без избы без коня…
научите меня

(внеконкурсное с чёрно-белого конкурса)

Как тебе спится, Блэйк? Не тревожит совесть?
Черти под утро не шепчут, мол: "Хэй, дружище,
глыбу свалил, ну а сам-то - дрыщ и
девочке этой — не ровень, совсем — не ровень"?

Глупая. Жить бы, мечтать, в пацанов влюбляться…
Слава таких щёлкает, как орехи.
Кто их считает — жертв мировых сенсаций —
в нашем прогнившем напрочь текущем веке.

Синтия гладит внучку по жёстким косам.
"Бог им судья!" — шепчет тихо, по-матерински.
"Дочка, прорвёмся!" — пыхает папиросой
Харрис Вайнхауз, старый портной из Минска**.



* "Назад - в чёрное" - песня Эми Уайнхауз, написанная после расставания с Blake Fielder-Civil, её музой и причиной её краха.
** Предки Эми были из Восточной Европы (Минск).

(С чёрно-белого конкурса)

Чур-чур! Фыр-фыр!
Ни дурного взгляда, ни злого слова,
Ни вины, не войны.
Закрываю себя на засов, а
Ключ - в сныть.
Ни болезни какой, ни тоски,
Ни слезы, ни крика -
Душу - в горсть,
Тело - в дальний сибирский скит.
Перо, печать, книга.
Кто не видел - не скажет,
Кто видел - тому глаз вон.
Духи земные стоят на страже
замка́ моего.
Не ходи, лихо, около -
Затопчу.
Филин ухнул, сова проохала.
Фыр-фыр! Чур-чур!



(Из чёрно-белого конкурса)

Она не нажила за жизнь сокровищ,
Не износила сотни пар сапог,
Но к ней прибился хоть и скромный,
Но очень даже настоящий бог.

И это было так удобно - вот он -
Почти карманный, только для неё,
Сидит себе и ждет её с работы
и даже иногда чуть-чуть поёт.

Для сотворений площадь тесновата,
В пыли досрочно сгинул список дел,
И бог с утра до самого заката
Ел, спал, хандрил, отчаянно жирел.

Она несла ему обиды, бедки,
Пригоршни сплетен, горстки новостей,
И выпускала изредка из клетки,
А он и не пытался улететь.

Лез в стоптанные тапки, брёл к хозяйке,
Смотрел в глаза, сочувственно вздыхал.
И пятна жира морщились на майке,
Когда бубнил он: «Все - не без греха».



Музыкальная версия (коллаборация с Суно)

вот так води избранных чертигде
страдай
таскай на себе скрижали
вроде как нет других дел -
тут глядь а тебя с рогами уже наваяли
выставили напоказ как дурака
и что будут думать в веках прохожие-ротозеи?
что учил жить чудил прятал в кудрях рога
потом занял храм у самого колизея
разве докажешь после драки микельанжелам всяким
что мол промашка граждане
в кудрях - то лучи!
сиди теперь надейся не заметят в храмовом мраке
… и одухотворенно молчи

(Маска Моисея с Маскарада-2025)

Лениво волна будет бить в искрошившийся берег.
Отмоет от боли, от крови неспешно отмоет.
И канут на дне вечной Леты и вера, и ересь,
Оставив создания божьи на время в покое...

... в горячих песках пересохшего русла Евфрата,
У хижины дряхлой, из веток истлевшей оливы
Два брата в потертых, не раз перешитых халатах
Из глины от голода вылепят к ужину рыбу.
Они будут с ней говорить, рыба пялиться молча,
Они ей доверят нехитрые детские тайны,
Поделятся страхами-душными сгустками ночи -
Там будут потопы и башни, и Авель, и Каин...
Потом одного за бунтарство распнут, всё - по кругу -
Близнец же, почти обезумев от страшной потери,
В истерике в раны запустит дрожащую руку,
В кончину ужасную кровного брата не веря,
Проколет ладони, возьмет его имя. «О, амен!» -
Свидетели чуда объявят о сыне воскресшем…

И рыба ударит хвостом и круги голосами
Пойдут, разбегаясь все дальше под: «Камо грядеши?»

(с конкурса "Маскарад - 2025"
Маска Фомы Неверующего )

«Блаженны алчущие и жаждущие правды»

Ты скажешь, мол - ересь, хула и гореть мне в муках.
А он подойдет, похлопает по плечу,
Потом, усмехнувшись, промолвит: «Такая штука,
Чем больше сомнений, вот, вроде бы - чересчур,
Тем ближе к тебе я. Не бойся своих вопросов.
Вопросы - всего лишь гимнастика для ума.
Не верь.
... Шёл однажды за мной апостол,
Жаль только не помню, как звали его - …

(с Маскарада-2025)

Он все просчитал. Обнаружил с десяток планет,
Которых не может поймать ни один телескоп.
Счета на столе, на полу, где счетов только нет…
Худые лодыжки торчат из дырявых носков.
На груде бумаг - недоеденный бутерброд.
Фанатик-профессор не видит, что дом опустел.
Он кашляет чаще и явно давно нездоров.
Стекают обрывки обоев с обшарпанных стен.
Жена задержалась недолго, не нажил детей,
Но это не важно, зато в черных дырах он - ас,
Соседи обходят квартиру: «С катушек слетел,
Не сжег бы всех скопом. Отключим-ка гению газ!»

Однажды взломают замки, а внутри - никого -
Он вышел в струящийся в сумерках звездный портал,
Прибился к кометам. Свободный, счастливый, живой!

Был в ХАББЛ замечен в Плеядах и прочих местах.

Пусто в квартире.
И тихо.
Пошел отсчёт.
Десять - как будто бы филин ухнул.
Девять - на кухне из крана вода течёт,
но никого нет в помине сейчас на кухне.
Восемь - и кот округлил глаза.
Семь - возле окон косые тени.
Шесть - полуночные стрелки сошлись в часах.
Пять - кот совсем уже на измене -
смотрит куда-то, в точку одну, в окне.
Я начинаю мелко дрожать.
Четыре.
Три - мы с котом понимаем - спасенья нет.
Два - мы одни в этом злобном огромном мире.
И… потянувшись,
и вдруг во весь рот зевнув,
кот преспокойно шествует вон из зала.
Смотрит надменно:
«Трусиха-то, ну и ну!
Мало ли что там спросонья мне показалось!»

Она писала персики пастелью
И знала в совершенстве языки.
Придумывала в девичьей постели
Любовные романы и стихи.
Отец, известный меценат и душка,
С рождения малышку баловал.
К ней в сумерках являлись Блок и Пушкин
И в окнах звоном охала Москва.

И впереди, казалось - годы, годы..
И с каждым годом - ярче полоса.
Свободный силуэт ломился в моду
И дирижабли плыли в небеса.

Они все плыли к горизонту, плыли..
И даже там, в акмолинской степи,
В бараке, на соломенном настиле
Ей снилось – вот он! Дирижабль летит!

Кашалоты спят исключительно стоя.
Замирают стаями в одночасье.
Выключают пять чувств, оставляя шестое —
ощущение счастья.

Всё течёт и струится в подводном пространстве,
ламинарию море приливом качает,
кашалоты, измаявшись в длительных странствиях,
отдыхают.

И во сне, улыбаясь зубастыми мордами,
представляют себя не морскими гигантами,
а парящими нимфами — лёгкими, гордыми,
на пуантах.

Лунный свет озаряет бока их покатые.
Крабы пучат глаза из глубин на диковину.
Океан дышит тайнами и сонатами
от маэстро Бетховена.

Плавники в port de bras опускают изящно —
через толщу воды звук оркестра нестроен —
кашалоты в своём ощущении счастья
дремлют стоя.

В ней и голос, и стать. Дива!
Правда, крута!
Олимпийцам гордиться впору.
Ей блистать бы меж прим, покорить Крым и Рим,
в горнем хоре затмить Терпсихору.
Только вот же затык: с алкоголем на ты —
в предках явно отметился Бахус.
И завел чёртов ген её в племя сирен,
а сирены гуляют с размахом.
Столько славных мужей погубила уже —
запиваются вусмерть с наядой.
Нет дороги назад, их несут паруса
в вино-водочный омут за ядом.
Получала от жён, мол, не лезь на рожон,
драли космы, пугали расплатой.
Только ей наплевать — пой, гуляй, наливай…
Муза, мля! Так что не виновата.
Жизнь сирен не проста. Примадонной не став,
на Крещенье по пьяни замёрзла.
И гудел местный ЖЭК месяц у гаражей.
И не сохли никак
с горя
вёсла.

Весь день играет патефон. Мотив скользит по чёрной глади
в знакомом ритме пасодобля. Стоит июньская жара.
Пластинки диск по кругу катит. Игла скрипит — царап-царап.
И Терпсихоры мир дрожит, и клён блестит дождём умытый,
и в чистых стёклах миражи скользят под звуки «Рио-Риты».

Она вертелась у балконов, качалась в облаке диезов,
кружилась с парами влюбленных на солнцем залитом дворе.
Пугала голубей облезлых, подъездной ухала пружиной,
взбивая волны крепдешина до самых поздних фонарей,
до самых ранних,
до утра...

Вдруг: "По машинам!" — рёв. "Пора-а!".
И жизнь отчаянно трещит по швам,
по нервному пунктиру строки, по сломанному миру.
Куда теперь? Ищи-свищи. Без адресов пойдёт пехота.
Дни Терпсихоры сочтены и рио-ритовые сны
размыты, смяты, сбиты, стёрты.
Не до свиданий и фокстротов теперь.
Последний взмах фуражек.
И марш-броски,
и марши,
марши...

Раз, раз, раз, два, три.
Левой, левой, раз, два, три…

Копейкин — поэт и философ с талантом от Бога.
Не гений, но в местном бомонде товарища ценят.
Паэцкая доля — то взлёты, то драмы падений;
короче, Копейкин страдает серьёзно и много.
И в этой сплошной безнадеге — случится ж такое! —
есть женщина с запахом яблок, с походкой кошачьей,
из крови и плоти, и Муза (без шуток!) впридачу,
с Копейкину чуждым, почти инородным покоем.
Она несвободна, Копейкин в трагедии — профи!
Его вдохновляют её кулебяки и зразы,
волнуют крутые изгибы и шёпот бессвязный,
и нос перебитый... Как будто бы греческий профиль.
Она в него верит. В потёртом, в цветочек, хитоне
выводит из комы запоев, как верная Марфа.
И щёткой скребёт грязный пол и забытую арфу,
и на зиму форточку клеит, и трёт подоконник.
Потом исчезает.
Там — дети, квартира в обмене,
такой же нелепый, когда-то любимый мужчина…
И чёрт его знает, какая такая причина,
что так не везет бедной Музе.
Почти Мельпомене.

Ромео, мой Ромео, кто бы знал,
Что нам судьба застрять на этом круге?
При жизни мы мечтали друг о друге
И думали, что вечная весна
Нас ждёт, не этот ураган
И мрачные каньоны преисподней.

Верона уж не та. Её сегодня
Штурмуют миллионы чьих-то ног.
На делле Эрбе нынче пьют вино
Туристы, набродившись по музеям.
Очередная мега-одиссея
Ведет их под сомнительный балкон,
Чтоб прикоснуться (OMG) рукой
К моей груди. Спасибо, что отец
Не дожил до подобного позора.
Весь дворик в сотнях крохотных сердец
И разноцветных «здесь был я» в узорах.
…
Но с понте Пьетра тот же славный вид,
Адидже так же катит к морю воды.
И в сентябре чудесные погоды
Стоят в уютном городке любви.
…
Ромео, как отчаянно темно.
Нас осудили в Ад несправедливо…
Ты помнишь, как в саду цвели оливы?
И розы за окном…
Давным-давно.

Пестрым цыганским потоком бежим на юг.
Дальше - на запад: в Париж, в идеале - в Ниццу.
К чертовым галлам. В далеком чужом краю
тёмному лику за судьбы страны молиться.

Стянутся бывшие русские к службе, в храм -
швеи, швейцары, таксисты из русской знати.
Каждый - святой со стигматами свежих ран.
Каждый - иуда, оставивший дом, предатель .

Берег лазурный качнется в лазури глаз.
Колокол Сан-Николя загрохочет нервно.
Как там Исакия нынче колокола?
Что там у Данте для нас припасло инферно?


St Nicholas, Cathédrale Saint-Nicolas, Nice, France

На фасадных фресках лица отражают солнца блики,
во Флоренции родиться - верный способ стать великим.

Перламутрово-миндальным обольет рассвет на пьяцце -
не коснутся кожи капли, знати нечего бояться;
не проступит пот сквозь тогу, не надуются мозоли -
здесь, за пазухой у Бога - ни усталости, ни боли.

Пей вино под сенью пиний, философствуй, ешь карпаччо -
жертвуй церкви на святыни, становясь еще богаче.
Нет нужды тереть подковы, крест вмуровывать у входа -
ты с зачатия - фартовый, если правильного рода.

Ну а если станет тошно от рутины и привычек,
собери мешок дорожный и придумай Беатриче.
Стань изгнанником, поэтом, истопчи сто пар сандалий,
напиши трактат об этом на бессмертные скрижали…

Круг. Иуды - вереницей. Данте знает эти крики.
Во Флоренции родиться - верный способ стать великим.

На набережной сказочный закат,
но рыбаки клюют уныло носом —
их рыба-кит — зеркальные бока,
похоже, не голодная пока,
скользит по водам цвета купороса.

И я скольжу в карминной пустоте
бесшумно набухающих каналов.
Так плыл какой-нибудь святой отец
миллениум назад на мессу здесь,
от ветра в капюшон нырнув устало.

Так, позже, почитатель этих мест
качался на волнах «неисцелимых».
Полу плаща трепал сырой норд-вест,
на кампаниле золотился крест
и колокола звук катился мимо.

Над набережной солнца помидор
свалился за Джудекку, в царство мидий.
...
Круг первый. Лимб. Философ с бородой
читает «В ожидании Годо*» —
заслушались Гомер, Сократ, Овидий.
И Бродский крошит хлеб.
...
И ест с руки, поблескивая боком,
рыба-кит.

* фр. En attendant Godo't · притча · Сэмюэль Беккет.

Она ждала его, ждала,
Взывала к ликам на иконах -
Они в ответ моргали сонно
Из закопчённого угла.
И стрелки в ходиках вели
Отсчёт - неделю за неделей,
И фотокарточки желтели
Под шепоток ее молитв.
«Любым - хромым, слепым - вернись!
A дома даже стены лечат» -
И розовел восток предтечей,
Суля ей мужа сохранить…

И розовел восток в зрачках
Его нечаянной подруги.
И знали оба, стиснув руки,
Как тишина здесь коротка.
Что смерть близка, что как чума,
След в след ступая, рядом бродит,
И как печально-эпизоден
Их страстный фронтовой роман.
… И шепоток её молитв
Хранил его в горниле адском…

И в небо с разных дислокаций
Молебны об одном текли.

Из конкурса "Состояний души"

… в его глазах ты всё еще юна,
то глина ты, то неприступный мрамор -
в тебе и волшебство «прекрасной дамы»,
и лёгкость недозревшего вина.
И ямочки всё те же, тот же взгляд.
И этот локон дерзкий, непослушный.
С годами всё искуснее и лучше
тебе даётся время замедлять.

… в моих глазах он молод, как тогда,
когда мы только-только повстречались -
нет бледной паутинки из печали,
походка по-военному тверда.
А пустоту внутри его зрачка,
больничный, неживой, упрямый запах,
и стоптанную грусть казенных тапок
я научилась мимо пропускать.
Болтаю без умолку, хохочу,
ответную улыбку силясь вызвать…

На тумбочке - таблеток новый список.
В груди - комок из оголенных чувств.

Этим глазищам от счастья лучиться бы,
Но мировая скорбь в них пустила корни.
Кто этот парень, что в мерзлом окопе стонет?
Кто эта девочка с бледным лицом вдовы?

Марш расставания выдохнет шумно хор.
Вздыбится лента из старых армейских хроник…
Вот - он опять надевает (доспехи) броник,
Вот - она топит в слезах вековой укор.

Кружит над полем псалма благолепный стих,
Ищет пичугой родную - его - макушку.
...
Млечный рассвет пыльным бреднем сгребает души,
Те, что уже и молитвами не спасти.


"Другое" Тарас Лобода

Бьется, сворачивается в кольца, шипит, ерши́тся.
Потом идет домой, сбрасывает кожу
и становится ласковой и пушистой.
Заводит опару на пирожки с капустой,
Грызет морковку, смеясь над морковным хрустом,
Упивается тихим уютным домашним счастьем
И не может никак распрощаться
С мужем, идущим в магаз за кефиром,
Будто меж ними два океана, полмира,
Он - Одиссей, она - Пенелопа с хрущевки, где-то в Итаке,
Целует его, ждет с Пенелопьей верностью старой собаки…
А утром опять надевает броню - лягушачье-гадюжью кожу,
Охраняя себя, мужа, семейный достаток множа.
Пусть не завидуют, а если завидуют - молча
Ее тайной вите, ее потрясающей дольче…

Но однажды баланс нарушится.
Так же легка, свежа,
Она постепенно выйдет, чоуш, из тиража.
Одиссей покажет финальным аккордом зубы и когти.
(И где только этих соплюх длинноногих находят?)
И не выглядеть чтобы потерянной брошенной дурой,
Она влезет в слегка тесноватую, старую «добрую» шкуру,
Прошипит ему вслед; «Не дождётесь!» и гордое «Щ-щ-щ-щ-ща»,
Не умея, прощаясь, прощать.
Не желая, прощать.

В твоей Каперне все пошло не так:
лазурную волну утюжит танкер,
За горизонт закинуло останки
фрегата с гордым именем «Мечта».

Грей потучнел, оброс, осип, обрюзг.
Просиживает в маленькой таверне
потертое сукно матросских брюк.
И все, о чем мечтает он, наверно,
хватило чтоб на старый добрый джин
и фишэндчипс в промасленной газете.
В стакане бездна-дежно тонет жизнь.
Да и не Грей он вовсе - Тонни? Фредди?
Один из залихватских молодцов,
что швартовались той весной у Лисса..
И благо, не отцовское лицо
у дочери.
.. Белеет возле мыса

старик-маяк. Привычный чаек гам.
И небо подпирают мачты сосен.
В залитый вечным солнцем Зурбаган
приходит осень.
Здравствуй, здравствуй осень.

Катит фургон с мороженым с лейна на авеню,
В бликах фонарных судорог — по авеню на роуд.
Эшли давно на улице — чу́тoк звериный нюх —
Ловит ноздрями сумерки, что заполняют город.
Ловит ноздрями нервными слабый ванильный дух.
Память в мозгу с усилием ищет знакомый образ.
Старый фургон с мороженым светлым пятном в аду
Непостижимым образом делает вечер добрым.
Эшли беззубо скалится, жмет в кулаке обол.
Эту улыбку близкие раньше считали милой.
Ёжится чуть, движение усугубляет боль —
Больно как с фентанилом ей, так и без фентанила.
Местный Харон-мороженщик знает наперечёт
Всех, кто на этих улицах отдал за дозу душу —
Ке́нсингтон**, Филадельфия: «Первый, второй, ... расчет...» —
Старый фургон с мороженым*** дальше плывет по лужам.
Нудный мотив колышется в воздухе над мостом.
В темных углах шевелятся крысы, коробки, люди.
Попсикл манит солнечной па́тиной золотой…
Эшли уснёт счастливая, в блёстках на грязном худи.

-------
*Последняя вечеря (англ.)
** Наркоманское "гетто" в Филадельфии
*** Мобильный сервис продажи мороженого - традиционный бизнес в США. Грузовички с мороженым популярны и в районах скопления зависимых. Обычно мобильные мороженщики ездят по улицам с монотонной механической музыкой для привлечения покупателей, которую слышно издалека.

Пора распрощаться с гештальтами, вуду, Ошо,
избитыми смыслами символов и материй,
спуститься на Землю… Вот ты, например, поверишь,
что космос хранится в кулоне на шее кошки?
Что кошка потрётся, мурча, о твои лодыжки,
качнётся кулон и закрутится жизнь воронкой,
порвётся на части, по швам, где болит, где тонко.
А кошка уже унеслась за каким-то рыжим
котярой из дома напротив, к его проблемам.
У них там любовь, и мечты, и на вечер планы.
Но всё устаканится, только лишь кошка плавно
прошествует к миске, качая своей вселенной.
В камине огонь будет снова лизать поленья.
И птицы, как водится, к дому вернутся клином.
И новый божок упоённо замесит глину,
когда она тихо уснёт на твоих коленях.

Пора распрощаться с химерами, беды множа —
стать Лушкой, Матильдой, Майором, Кузьмой, Багирой,
заняться кладовкой, мышами, бесценным миром,
что носит на тонкой цепочке на шее кошка.

Лицом к лицу столкнулась, кто бы знал,
с другой собой, со смежной параллели.
Сдвиг матрицы, ошибка кода, знак?
Но амазонкой выросла она
из ниоткуда взявшейся метели.
Я не пыталась ничего спросить —
глаза в глазах без слов нашли ответы.
И был холодной грацией красив
суровый профиль в ореоле света.
В ее вселенной жизнь была проста —
здесь — друг, там — враг. Без лишних экивоков.
Застыла складка жесткая у рта.
Но жесткой быть, не значит — быть жестокой.
Мне сразу показался легким груз
моих нелепых маленьких трагедий.
Теплом знакомым веяло от рук,
От выбившейся пряди жженой меди.
Другая я в разы была сильней.
Прочней. Жизнеспособней. Падал ватой,
сбиваясь в комья, бесконечный снег
и в белизну затягивал куда-то.

И там, у самой кромки бытия
Ветхозаветный Бог ли демон-гений
Мешал нас вместе — снег, ее, меня.
И мы текли, мешаясь, за края
И путались в витках перерождений.

Она сегодня тихая с утра — почти не видно в складках одеяла.
Очередной десяток разменяла. И, в общем, понимает, что пора.
На тумбочке осенние цветы, от санитарок - торт с оплывшей свечкой.
Уставший день за окнами конечен. Конечен в кружке чай.
Почти остыл отполыхавший пепельный закат…
Но не уходит, держится пока.
Сто долгих лет отмерила себе.
Ещё острее стал античный профиль.
Купаж колхидской и грузинской крови по венам замедляет вечный бег.
И не от кого больше ждать вестей. Судьба, как оказалось, целит метко.
Проглядывают лики древних предков на плащаницах, в штукатурке стен.
И чудятся на ширме у кровати черты детей в узорах бледных пятен
... и в тонких завитках её перстней.... от сквозняков в серебряной оправе
подрагивают капли Саперави с картинками давно минувших дней.

В ней не осталось никаких обид — не давит тёмный крест из кипариса.
За сотню лет привыкла к компромиссам и даже самый кровный враг забыт.
Замолены грехи. Все прощены. И не горчит вино. И нет вины.
Едва заметный, теплится внутри свет преданных забвению событий.
Медея ничего почти не видит, но славно, хоть и слабо, говорит.
…Поёт дудук. Ручей звенит в горах. И виноград на солнцепёке зреет.
Лаваш подходит в то́нэ у Медеи. И манит запах кахетинских трав.

Прощается, рукой кого-то гладит. Но ни души в её пустой палате.

(Посвящается моей тёте. RIP 11.06.2025)

Над морем реют чайки - будет бал!
Он был объявлен нынче утром громом,
Когда на небе тучи монохромно
Столкнулись, не желая уступать
Друг дружке, скаля зубы по-собачьи.
Прибрежные деревья листьев пачки
Встряхнули, разминаясь в бальных па.

Пьянея, заливается песок,
Он пьет игристое огромными глотками,
И зеркалом стал каждый мокрый камень,
И тянет к зеркалам прилив носок.
Все кружится, и льется, и поет,
Выплескиваясь с шумом из краев.
И в этой какофонии осой
Дождь зазвенел. Прибой ударил в берег,
Не в силах предвкушение скрывать -
Запузырились, вздулись кружева
И разлетелись в воздух брызги-перья.

Волнуется, колышется волна,
Как дебютантка юная, она
В счастливую звезду свою не верит.
На пирсе - клочья пены по углам
Ухмылкой разудалого гусара.
Волна и пирс - волнительная пара.

… И я как будто с ними собралась,
Унять пытаюсь прядь под капюшоном,
Высматривая к серьгам кабошоны
Из глаженного для балов стекла.

13-й

Девочку супруге бы на радость.
Я - то ладно, а она так хочет.
Дюжина парней, как на параде -
Каждый раз, однако, ждали дочку.

Огород, домишко в десять окон -
При царе Горохе дед сварганил.
Все здоровы, ну и слава богу!
Обрастём со временем домами.

И пускай не водится излишков,
Не найти в селе семьи фартовей.
Если и тринадцатый - мальчишка,
Стопудово назовём Людовик!

**************************

Трисомия 13

Расселась мгла за плотными портьерами,
Они теперь последний мой редут,
Шуршит, в ночной клубок мотает нервы и
Бормочет что-то будто бы в бреду.
Не выпустит, не впустит, как тюремщица.
Хотя зачем? Ворочаться нет сил.
Мне в темноте спина твоя мерещится
В рубашке, что в последний раз носил.
На колбочках залип, завяз в хрусталиках,
Врос в генный код и ось координат.
Такое вот нежданное фаталити -
Мир лопнул за тобой, взорвался на
Нескладные фрагменты. В клетках выжженных
Вынашиваю с логикой вразрез
Тринадцатую хромосому.
Лишнюю.
Несовместимую с грядущей жизнью без…

********************************

Бедовый

Он долго был обижен на район,
на архитектора с застройщиком в придачу.
Запомниться хотелось бы иначе –
сто первым или первым этажом:
на первом – людно, наверху – свежо
и небо там, наверно, до краёв.
Тринадцатому же не повезло с жильём.

Он негатив, бедняга, только видел:
маньяк, притон, безумные соседи,
то свет перегорел, то лифт не едет,
у дамы в возрасте - несчастная любовь...
И не спасала надпись «Снами бох»
в настенном разноцветии граффити.
Тринадцатый махнул на всех: "Живите!"

И тут случился казус роковой.
Однажды целый дом, нет - город, замер.
Несчастный «Снамибох» в газету «Знамя»
попал в заметку в два десятка слов:
«Тринадцатого. В пятницу. Баллон.»
и что-то там про случай страховой,
про ЖЭК и договор, про кто - кого.

Спасибо хоть, что обошлось без жертв,
хотя жилец Бесюк с баллоном вместе
был проклят всеми бабками в подъезде.
Дом ниже стал.
Бесюк не достаёт.
А небо - в самом деле до краёв...
Не верите? Спросите у стрижей,
в гнезде, на безымянном этаже.

********************************

Не везет

Тринадцатая ночь пришла внезапно.
Разрезал лунный серп над медресе
Мешок со звездами, туша пожар закатный.
Сапфиры уступили бирюзе
На шее и в ушах Шахерезады.
Она входила гордо, не спеша
В прекрасные покои Шахрияра
Тот на горе подушек возлежал,
Ждал сказок, попривыкший к женским чарам
И к па-де-де на лезвии ножа.
И бирюза, качаясь в длинных серьгах,
Хмельней и слаще делала вино,
И царь внимал и снова свято верил,
Проваливаясь в сказочный гипноз,
Магине, бередящий подреберье.
…
Как в сказках, лисий взгляд скользит в глазах,
Все повторится - ложь и жажда мести.
Пока же волосы откинуты назад…
«Как много их, упало в эту бездну».
Как много нас, из рода Шахрезад.

Никогда не знаешь, что будет дальше —
через час, мгновение или вечность,
если ты — летящий в пространстве ящик,
если ты сорвался с орбиты млечной.

Неспортивно трусить, спасаться поздно.
По расчётам падать почти в Эдеме.
Не «Аполло».
Просто советский «Космос»*.
Не захнычешь: «Хьюстон, у нас проблемы».

Всем плевать на чью-то мечту из детства.
Там, внизу, ты только — кусок титана,
комментарий к списку локальных бедствий —
мол, упал такой-то и кучка данных.

Принесёт железку к меняле в лавку
папуас Адамус. Рыбак. Из местных.
Сдаст находку. Хватит на скромный завтрак
за обломок «СССР» из бездны.

Даже если дома полвека не был,
никогда не знаешь, что будет дальше…
Тьфу-тьфу-тьфу.
Влетаю в земное небо.
Вдох.
И резко по нисходящей.

(КГП-2025. Первый тур.)
* Cosmos - 482 (падение 10.05.25)

«У церквы на праздник смотреть надо в оба,
Не чествуют нынче ни сирых, ни старых» -
Старушка, нацелясь на храмовый образ,
Локтём распихала у входа товарок.
«И дети-то тоже, ну чисто бандиты!
Чуток зазеваешься - душу утащат».
Вдруг видит, в толпе, словно светом облитый,
Стоит херувим, среди прочих, пропащих.
«А может не все в этом мире прогнило?
Вот этот, глазёнки - от ангела вроде».
Беззубо скривилась: «Как звать тебя, милый?»
Малец улыбнулся:
«Раскольников...Родя...»

Из дуэльного клуба 3

Жестокая, в груди - осколок льда,
Во взгляде острый холод двух осколков,
Из самых снежных баб, простите, дам,
В сугробах из бесчувственного шелка.
Сладкоголосый шведский соловей,
С тончайшей трелью, что смертельно ранит
Полярным одиночеством ночей
И магнетизмом северных сияний.
Кто я такой? Многоголосый хор,
Сраженных ею, голос мой поглотит -
Утенок гадкий с кучкой фобий, сор,
Аморфная субстанция без плоти.
Под яркой черепицей острых крыш
Не зацветут для нас однажды розы,
Господь дал дар, но навсегда закрыл
Возможность быть люби…, закрыл мне воздух.
Ах, Енни!

«Боже мой, что я несу?» -
Ганс Kристиан на сцену глянул сонно,
Слегка оторопевший от безумств,
Приснившихся ему под Мендельсона.

* Е.Линд - оперная певица, безответная любовь Андерсена

Из дуэльного клуба

Гони ямщик, гони коней, хороший мой!
На воздухе - такая благодать!
А мне одно, любимой или брошенной,
Не нынче, так назавтра погибать.

Позёмка серебрится под полозьями,
Вот-вот сорвётся в сумасшедший вальс.
Я ради Вас и свет, и сына бросила.
А вы? Чем вы рискнули ради нас?

С Невы как будто потянуло холодом -
Сейчас бы в крытый тёплый экипаж,
Но всё некстати: Вы - так страстно молоды,
Я несвободна и не тот типаж:

Мне впору стать бы незнакомкой блоковской,
Загадкой в антрацитовых шелках...
Но потекут по рельсам в землю локоны
Однажды от финального рывка.

Кривая баба пьяненько расплачется,
Прижав узлы помятые к груди.
И кто из нас по жизни неудачница,
Не так-то просто будет рассудить.

Дуэльный клуб - 3


("Неизвестная" И.Н.Крамской)

Ни у тебя больше не болит, ни у меня не болит,
Не нужны ни микстуры, ни вязь молитв.
Без затей жизнь пошла – дом, работа, дом,
Только в доме завелся печальный фантом.

Настоящий фантом, откликается на «Эй!»,
То молчит, то морзянкой стучит: «Точка, точка, тире» и
Безобидный, как будто, но мне он зачем –
Незнакомый, невидимый, сумрачный чел?

Сядет ночью, положит ладонь на живот
И вздыхает протяжно, почти что живой.
И такая, блин, тоска прошибёт насквозь –
Не болит же совсем, что за чёртов гость?

Я – то в жар, то в дрожь, то в озноб, то в зуд,
А фантом всё вдыхает, мол, надо будет, спасу.
Засыпаю, дыхание затаив.
... у фантома ладони такие твои.

Дуэльный клуб - 3

(32) "Симптомы у любви и у чумы одинаковые." (Г.Г.Маркес)

Переросла любовные горячки.
Мир холоднее стал, но стал понятней.
Ни страх потери больше не терзает,
Ни ревность безрассудная не гложет.

Себя я изучаю по морщинкам,
По вкусам, звукам, мыслям незнакомым,
Что солнечным касанием приходят,
Расцвечивая теплым светом утро.
Я неожиданно открылась новой книгой,
Которую самой мне интересно
Читать, смакуя каждую страницу.

И если вдруг опять отдамся чувству,
Сожги меня как в древности сжигали
бубонною чумою прокаженных.
И прах развей, и вспоминать не вздумай,
и сокрушаться обо мне не смей.

Улыбайтесь, господа! Смейтесь! Ну же!
На манеже пляшут мелкие бесы.
Ничего, что рот верёвкой разрезан
под улыбку из рубцов—полукружий.

Надувайте рассечённые щеки!
В дурака играют компрачикосы —
в моде кукольные лица и позы,
цирк уродов для таких же убогих.

Папа Карло истязает полено,
под стамеской верещит древесина —
не идут весельчаки—Буратины,
улыбаются из сучьев Гуинплены.

Громоздятся куклы в грозные кучи,
рубит, режет, пилит кукольный зодчий —
рот разорванный раззявил Щелкунчик —
заведённо, истерично хохочет.

Арсенал пошит — мундирчики, ружья,
пули—дуры, дроны, ядра — орехи…
Что там дальше за неистовым смехом?
Улыбайтесь, господа! Шире! Ну же!

(Тур "Хоровод" Большой Осенний Бал - 2024)

Анна Петровна торопится молодеть -
Ходит на курс макияжа, танцует тверк.
От фейерверка её молодильных идей
Сбежал консерватор-муж куда-то наверх.
У мужа - лысина и пивное брюшко,
Куда ему с ней, моложавой дивой.
И только персидский красавец кот
Трётся об Анину ногу в цветных лосинах
И одобряет стремление быть красивой.

Анна с котом на шлейке бегает в парк:
У него на хвосте бант в шикарной тигровой гамме,
Она - в леопарде, бьётся в ритмичных па -
Прохожие падают, шум автострады замер.
Но Анне нет дела до мелких людишек -
Серых, завистливых и убогих,
Она гордо садится на лавку и маткой дышит,
Как прогрессивные, суперкрутые йоги.

"Надо же, семьдесят лет бесталанно профукать!" -
Анна революционно мэтчит мадженту с хаки...
Дети на лето оставили Анне внука,
И Нюся в онлайн и по жизни с тех пор - лайфхакер.

Ты словно выпал. Вышел покурить,
А твой состав помчался дальше, в сон.
И ты стоишь такой один. Босой.
Пустой перрон. Разбуженный Магритт
Внутри присвистывает, типа: «О-ля-ля!
Мы наконец-то начинаем жить!»
Он известь достает и, как маляр,
Забеливает стены у души.
И ты не вспоминая про багаж,
Про тесноту квадратного купе,
Судьбу опять меняешь баш на баш,
Столкнув очередные А и Б
С трубы. И вязнет звук в провале рта,
А вместо слов: "абыр, абыр, абырв..." -
Ни ты не понимаешь ни черта,
Ни незнакомый, страшно-новый мир.
В нем будет сюр и драма, блеф и фарс.
Но всё получится!
…
Состав почти исчез.
На полотне, на этот раз в анфас -
«Сын человеческий».
… И тоже славный чел…

Дотянуться до Бога, встать рядом в кольце вершин —
Высоко, мол, забрался, старик, но и я не промах.
Он облазил полсвета, был светом насквозь прошит,
Свет манил его дальше и дальше из клетки дома.

Ледоруб врос в ладонь, кошки — в стопы проворных ног,
Пара пальцев осталась в пургу на Денали** где-то,
Падал, мерз и ломался, срывался с уступов, но
Лез упрямо к своим «8000 метров»***.

Эверест стал его наваждением, так маньяк
Предвкушает награду, планируя ход охоты.
Он на первом своем восхождении принял яд
И не смог отыскать в вечных странствиях антидота.

И когда он почти что дошел до конца пути,
Даже думать не смея, куда теперь, что там — выше,
Словно снег заискрился сильнее и ветер стих,
И навстречу ему кто-то сверху, вздыхая, вышел.

Подогнулись колени, закончился кислород —
Вроде тумблер заклинило в сотне шагов до цели
...
Там, на 8500 и теперь в никуда растет
Яркой меткой его индевелых ботинок зелень.

* "Зеленые ботинки"

** Денали (Мак-Кинли) — гора на юге Аляски

*** Восьмитысячники

Баба простая - шубейка куцая, измученный тусклый взгляд.
Сумки-авоськи с нехитрой снедью в руках натруженных.
Семенит по улице с ужином для пострелят.
Этих бог щедро отсыпал - уже полдюжины.

Волосы липкой прядкой текут по лбу -
Высокому светлому лбу, вроде как здесь ни к месту.
Впряглась и тянет. И в горле затих бунт.
И впереди - ничего хорошего, бездна.

А ей и сорока нет, и горы былых мечт.
Но груба кожа. Сеточка из тонких морщин у глаз.
Не до пляжей, не до золотого песка - ей бы просто лечь…
Гололед. Под колеса - крак-к-к. Стекла.

Руки-радуги в стороны распластав.
Пустота зрачков. «Милая, нельзя! Ну же!»
Не рванулась, даже не попыталась встать.
Не «все мы немножко лошади**» потому что.

3-й тур Беспредел-8 с использованием цитат классиков.

** Маяковский

Любовь! Сколько необъятного в этом понятии! Какой океан в одной слезе!
Какое небо в одном взгляде! Какая буря в одном вздохе! Какая молния в одном прикосновении! Какая вечность в одном мгновении!
Анатоль Франс

Пергамент старого альбома ломкий —
Ни позолоты больше нет, ни глянца.
Лишь призраки вращают шестерёнки,
Затягивая в век викторианский.
Сухие стебли, женских грез гербарий —
И сколько в нем эмоций, сколько чувства:
Вот этот ландыш молодой викарий
Принёс. Он к ним ходил, как на дежурство,
И так молчал, дыша красноречиво.
Так путался в словах во время службы.
Топтался, как медведь. Краснел, как слива,
Завидев россыпь девичьих веснушек.
Что стало с ним? Женился, Переехал?
Разводит розы в маленьком коттедже?
Забыл, как вызывал раскаты смеха,
Как на взаимность потерял надежду?

А что она? Кокетка, озорница...
Дуэнья — вечный Цербер, благо — дремлет.
Лаванда, маттиолы — на страницах,
Гвоздики — от влюбленного констебля.
Касание перчатки — синь фиалки,
Воздушный поцелуй — венцы ромашки,
Вдруг зверобой — отцветший, мелкий, жалкий,
Нелепый, одинокий до мурашек.
Запекшиеся капли кровохлебки
И пустота... И как-то страшно даже...
Но этот перерыв кричаще-кроткий
Венчает церемонность флердоранжа.
Все видимо закончилось прилично,
А может нет, кому теперь есть дело?
Альбом подарен был в музей столичный
Наследниками дамы престарелой.
Какая-то Виктория, тоскуя,
Рыдала вечность о каком-то Гарри...
Кого теперь в наш век интересует,
Что сохранил в себе простой гербарий.

Беспредел - 8, первый паратур

Маргарита открыла коробочку с чудо-кремом.
Теккерей повернулся в гробу: «Bloody crazy Russians!»
Антураж поменялся, но в целом все та же тема…
Полдесятого. Жарко, как в полдень, на Патриарших.

Нет дискуссий о боге. Ты — бог, если ты в ресурсе,
Туалеты толпы поражают парадом брендов.
Бегемотом как минимум выглядит каждый Мурзик.
Каждый Мурзик — и профи, и гуру, и супер-ментор.

Террабайты контента залиты в небесный storage.
Тиндер курит в сторонке, здесь ставки гораздо выше.
Маргарита подходит к окну, раздвигает шторы.
Город хором клаксонов в лицо ей призывно дышит.

Дальше всё по спирали: и зависть в лице Наташи,
И распутный боров с прытью ручного йорка…
Человек с серой тростью гуляет по Патриаршим —
Сотни млеющих взглядов скользят по нему с восторгом.


Беспредел - 8, второй тур

Еще один уходит в пустоту.
Рожденный в век свершений и утопий,
В стране, летевшей в яростном галопе
По кочкам индевелых лесотундр.
И он летел, боролся, филантропил,
Как завещал великий вождь-летун.

Еще один. Без помпы. На покой.
Воспитанный восторженной эпохой,
Что на глазах рассыпалась горохом
В хронический безвылазный запой.
Из алого уходит в рыжий с охрой,
И дальше, в бесконечно-голубой.

Сутулится, походка тяжела…
Вдоль БАМов, ГЭС и Беломорканалов
Уходит поколение Дедалов.
Над уходящим два больших крыла.
Кружит, шурша, акафист идеалам —
Слегка помятый белый дельтаплан.


Беспредел - 8, второй паратур

У Маруси на кухне всегда шкворчит —
То блины, то биточки, то рыба в кляре.
Вместо смузи — компот, вместо пицц — борщи.
Баня — спа у неё, огород — солярий.
Незаметны морщинки и в пол — коса.
Сарафаны в цветочек пошиты к лету.
Муж любимый. У дома шикарный сад.
Только нет одного у Маруси — деток.
Поначалу металась — туда-сюда,
От бессилия выла, как волк, в подушку.
Все готова была за дите отдать —
Дом, и сад, и здоровье, и даже душу.
Нет, Марусе когда-то давался шанс,
Но казалось, как будто не то, не с теми,
И подружки зудели: «Давай, решай!»
Мол, сдурела совсем. Вот настанет время…

У Маруси на кухне всегда шкворчит...
После сумерек в гости приходят двое.
Мальчик — вылитый дед. Все стоит, молчит.
Дочка — в дымке, поодаль. Лицо родное.
И Маруся опару готовит в ночь.
Потихоньку. Иначе разбудит мужа.
В Никогдани есть сын, под Нигденью — дочь…
У Маруси куличики им на ужин.


Беспредел - 8, Второй паратур

Детство кончилось, мальчик, настала пора взрослеть.
Этот мир, бесконечно далекий от идеала,
Опалит по краям, сделав резче, упрямей, злей,
Метко целить научит в стервятников, … в журавлей,
Журавлей будет жалко, особенно поначалу.

Будет больно - терпи. Мы учили тебя не ныть.
Имя гордо, как знамя, неси, ты - Уильям Уоллес!
Бог - свидетель тому - здесь никто не искал войны,
Но когда нас ломают, лишают своей страны…
И выносливый беркут недолго живет в неволе.

За свободу погибнуть не жаль, мотто клана* - в ней.
Не жалей ни о чем, даже если твой путь недолог,
Пролети его ярко, пусть будет не стыдно мне,
Пусть не дрогнет внутри ни один самый слабый нерв -
Если жить, то как факел, с идеей на грани фола.

Оглянись напоследок, вон там, в золотой дали,
Зацветает репейник. Он - верный залог победы.
Материнские руки нам в души его вплели,
С ним под звуки волынок отцы горцев в бой вели,
С ним ложились навечно на пустошах в вереск деды.

* Мотто шотландского клана Уоллесов - "Pro Libertate" (За свободу)

по картинке с паратура осеннего бала

Бесконечное время застыло хрустальной каплей,
Мириадами капель вмёрзло в суровость льдов.
Тусклый шар показался, вытравил набело,
Выкатал горизонт и издох.
Белый цвет невинным всего лишь кажется.
Снег — колюч, бессердечен и брезгливо чист.
Малахольный зюйд-вест заскулил адажио,
И ей хочется ныть, но она молчит.
Говорят, на границе бескрайней льдины,
А может дальше, где-то есть бог.
Ей бы сбросить вечность, к Гольфстриму рвануть ундиной,
Но она жёлтым бивнем скребёт занемевший бок.
До оскомин, до чертиков опостылели севера крайние
И бесцельная, заплывшая жиром, жизнь.
Тёмной глыбой моржиха лежит в ожидании
Го́до*. Вот только... на мили — одни моржи.

* «В ожидании Годо» - пьеса С. Беккета