На краю земли горизонт застилала пыль.
На краю земли превращался в стекло песок.
Выжигало солнце до корня степной ковыль.
И в дрожащем мареве сложным был марш-бросок.

По горячей супеси брел наугад солдат.
Под босыми ногами не чувствовал ничего.
Был в грехе он молод, взглядом небесным свят.
И к дороге долгой привязан, как бечевой.

А ему навстречу - будто другой солдат
Задаёт вопрос: " Не знаешь, где край земли? "
Добавляет тут же: "Ступни у тебя кровят!"
А солдат молчит и слушает бой вдали.

Сквозь солдата дальше прошёл, не боясь, солдат.
А ему навстречу - несбывшаяся жена.
Говорит ему: "По-прежнему не женат?"
И глотает смех: " Поженит нас всех война! "

А солдат молчит и дальше себе бредёт.
Под палящим солнцем да мимо разбитых хат.
А навстречу ему - его же погибший взвод.
"Я теперь не с вами" - бойцам говорит солдат.

Но бойцы смеются и машут ему рукой,
Становясь нечёткими в солнечной суете.
А солдат не знает правды уже другой,
Кроме той, к которой он так прийти хотел.

Растеряв светимость в тысячу тераватт,
На краю земли догорала Полынь- звезда.
Догорев, спросила: "Дошёл, наконец, солдат?
Я была тобою. Ты знаешь об этом? "
"Да..."

Смотреть на ту сторону ровно полгода.
Подняться на холм, как взойти на Голгофу.
Прошли Рождество, и Навруз, и Песах.
А там за Днепром словно мера веса.

Расхристанных душ и неясных судеб.
Где мира, как меры, ни грамма не будет.
И солнце днепровские воды делят,
Как делят секунды при артобстреле.

Земля напоказ выставляет шрамы.
Глазам не развидеть горящие храмы:
Под веками чертит фосфен полоски.
Плеснуть бы с ладоней водой днепровской.

Полгода. Прибавить ещё километр.
Но все километры упёрлись в Днепр.
И редкий снаряд на его середине
Кричит, словно птица, людское имя.

А звезды бросаются ночью в воду.
И шепчешь ты "Взбранную Воеводу"...
И пахнет рекой от всего земного.
Осталось немного. Совсем немного.

Я смотрел на нее и думал, что колдовство.
Или ангел на землю как-будто сошёл с небес.
Я не мог охватить задумчивых глаз простор
Королевы из дальних неведомых королевств.

Я смотрел на нее и думал, что пропаду.
Только не было больше седых индевелых зим.
И казалось мне, точно падаю в пустоту,
Чтобы в этих глазах отразиться уже другим.

Я смотрел на нее и чувствовал:не болит.
Ни терзаний шов, ни чернильная память строк.
Словно море скрывало разлом литосферных плит,
Поправляя нежно рассудка ушедший строй.

Я смотрел на неё и медленно вспоминал
Звёздной ночи шепот, зенит и надир светил.
В тех глазах я видел явление всех начал.
В тех глазах я видел, что кто-то меня простил.

Я смотрел на нее и думал, что ноги стёр
На тропе скитальцев, безбожников и повес.
И сошел с дороги в задумчивых глаз простор
Королевы из дальних неведомых королевств.

**********

Даже счастливые сказки имеют свойство
Закрываться красивыми книгами справа налево.
Все остается: отважный король и войско,
Мудрая и справедливая королева.

Которая, ласковым нянькам детей оставив,
Бросив нечитанной свежих указов прессу,
В лунном сиянии тайными ходит местами.
Теми, которые знала еще принцессой.

Память картинами здесь каждый раз оживает:
Много размытых, но все же одна пестреет.
Та, где принцесса в прохладной росе обнимает
Плечи когда-то любимого менестреля.

Где королева со страстью к губам припадает
И по сей день любимого менестреля...

Отредактированный материал 2013 г.

А, знаешь, снег совсем не колкий.
И не холодный. Но снаружи
Мир разлетелся на осколки,
В которых видно чьи-то души.

Здесь блики света исчезают,
А души бьются, словно птахи.
Они пустыми жгут глазами
Пятно на шелковой рубахе.

В них боль природы человечей.
В них пуля. Кофр с перламутром.
Из-подо льда выходит речка,
Хотя мороз стоял под утро.

По ней плывут - почти тенями -
В прореху бытия и тают
Мои стихи и голос няни.
И шелест платьица Натальи.

Ответный выстрел - лишь досада
По недосказанному слову.
За этой мыслью - "кровь Эллады"
И ложе снежного покрова.

Поэт на суд выходит Божий
Творцом, пророком, демиургом.
Поэт сам на себя помножен.
Судьбой. Россией. Петербургом.

Я срываю грозди рябины
У поросшей вьюнами стены.
И бросаю в прозрачную спину
Отвернувшейся вдруг тишины.

Ровно век, как глухой деревне,
Во владениях северных мхов,
Чужаком, торопливо и гневно,
Отворён был амбарный засов.

До того собирали морошку.
И несли на плечах кузовки.
Через топи вела дорожка,
Огибая гнилые пеньки.

Вот по по ней и пришли солдаты
Без улыбок, души и погон.
Попытались искать виноватых,
Но нашли в погребАх самогон.

И когда перешла попойка
В бесовщину и смрадный угар.
Всех людей, по домам было сколько,
Под штыками согнали в амбар.

Уходили невозмутимо.
Дым. Дорожка. И скрип сапог.
Не смотрели им вслед рябины.
Не смотрел в эту местность Бог.

Кто деревню теперь отыщет?
Обо всём разузнает сполна?
Здесь свидетель один - пепелище
У стены с переплётом вьюна...

В одиночестве я - податливый материал,
Поклоняющийся то сумеркам, то дождю.
Без тебя не хватает мне лёгкости бытия.
Но хватает сил созерцать:я жду.

Жду маршрутку, идущую до двадцати ноль-пять.
И подъездного эха усталых твоих шагов.
Потому что тебя я давно научился ждать,
Ощущая, что эти минуты- и есть любовь.

Немудрёный ужин, заваренный крепко чай,
Как конец разлуки, длиной в бесконечный вздох .
И в звенящих нотах провернутого ключа,
Я опять понимаю: мне ждать тебя повезло.

Если выбор будет:я стану в часах песком.
Или звёздным светом, мерцающим сквозь века.
А ещё - прибоем на берегу морском.
Ведь не ждать тебя, пойми, не смогу никак.

Сносят бараки на жилпосёлке...
"Старые дыры с прогнившей кровлей".
Только зачем-то согнулись ёлки,
Будто ветра из былого ловят.

Бурые доски, листы металла,
В воздухе примесь цементной пыли.
Там, где ухоженность обитала.
Там, где в реальности жили - были.

Только представить сегодня сложно
Здесь такелаж бельевых веревок,
Лавки со столиком доминошным,
Ряд самолепных "сарай - кладовок".

Словно из прошлого чьи-то тени
С редким прохожим играют в прятки
Там, где среди молодой сирени
Слышалась музыка с танцплощадки.

В окнах горели под вечер люстры
И керосинки за низкой шторой.
Окнам пустым ни смешно, ни грустно:
Ждут, что автобус придёт из школы...

То ли пустырь, то ли царство глины.
"Схема объезда" , "пути обхода".
Слышишь, пути ведь неисповедимы
Ровно с того предвоенного года.

Здесь для рабочего и для блатного
Всё задавалось с начальной точки.
Не было в жилах закона иного,
Кроме как действовать без отсрочки.

Сносят бараки на жилпосёлке...
Ветхих свидетелей "той эпохи".
Только зачем-то согнулись ёлки,
Будто с земли подбирают крохи....

Наконец-то! Услышать твой голос!
Будто в шутку грешить на связь.
"Помнишь? Дождь! На Садовом автобус
Догоняли по лужам, смеясь..."

Ты держала в руках свои "найки".
Русский город влюблялся в твой смех.
Вся взъерошена, в мокрой майке:
Ты была красивее всех.

Посветлевшие лица прохожих.
И просвет над Москва-Рекой.
Филадельфия - скажешь тоже!
Этот город один такой!

Акварели в вечернем небе.
Ты еще удивлялась тогда:
«Ваше русское небо…Maybe…
Оно точно мое.…Навсегда!»

Вероятность волнующей встречи -
От Вселенной ничтожный процент.
Но меня, как тогда, точно лечит
Твой по-летнему мягкий акцент.

До утра оставалось так мало.
Ущипнуть бы себя, что не сплю.
Ты ещё на стекле написала
Чуть заметное «I love you».

Остается мечтать (да и только),
Возвращаясь на годы назад.
«Посчитаем, ступенек сколько?»
«Высоко…Что за слово-«Арбат?»

И гулять по московским крышам.
И кружится в «вальсовом» темпе.
«Очень небо прозрачное! Слышишь?»
Как глаза оленёнка Бэмби…

2008

Мы стали зимами, а прежде были вёснами...
В окне виднелась ратуша во Вроцлаве.
Над ней сверкали юные созвездия.
И их ещё тогда считали вместе мы.

Афиша старая висит - "Царица Савская".
Тебя любила публика варшавская.
Твой танец был прекрасным и немыслимым,
Как в том апреле зарево над Вислою.

Я ждал тебя в тени кустов шиповника.
Ты мне сказала, что была с полковником.
И мир сжимался старою пружиною.
Зачем меня тогда приворожила ты?

Я помню немцев с лицами звериными.
Офицерьё в обнимку с балеринами.
А ты уже неслась к восходу в поезде,
Чтоб с остальными у ворот построиться.

Мы стали зимами, а прежде были вёснами.
Подполье наше выдали во Вроцлаве.
Я знал, ты воцарилась, как созвездие.
Твой танец был балет, а мой - возмездие.

Поколению победителей. Нашим бабушкам и дедушкам.

Село спускается в овраг.
Подол в бестравье сер и наг.
Над ним я вижу красный флаг,
Не веря в морок.
Старушка у ворот молчит.
Держу казенные харчи.
И диалог мой нарочит,
Но так недолог.

Кому пытаюсь я соврать?
Передо мной как-будто мать.
Из-под платка седая прядь.
Глядит с укором.
И хочешь злись, а хочешь плачь.
Но этот выцветший кумач,
Как будто внутренний палач,
Над гнусным вором.

Я помнил в детстве обо всем.
Но алой кровью в чернозем,
Как в ад открывшийся проём,
Уходит знамя.
Он здесь, мой персональный ад.
Уже дороги нет назад.
И нам расскажут из засад,
Что станет с нами.

Судьбы сплетается кудель.
Круги - мгновенья по воде.
Серпы в руках горластых дев.
Для ранней жатвы.
На камуфляже - точно хна.
Бушует где-то там весна.
Бреду по вечности канав
Без провожатых.

Знала ли подвох? Чуяла ль кожей?
Словно полный вдох. Точно дар Божий.
Говорил студент, кальвадос грея:
"Ты - как дивергент. С Кассиопеи".

Говорил поэт, живший в Европе:
"В декадансе нет этих утопий".
Рукописи в печь. С сумкою в поезд.
И рекою бечь, не беспокоясь.

В городе чужом после столицы
Желтобокий дом. В доме не спится.
И творилось ей здесь по-другому.
В веренице дней всё комом-ломом.

Верила - ждала: может, услышат.
Душу догола. Вечер на крыше.
А в столе стихов - несколько сотен.
В них - следы грехов из подворотен.

Видела не раз: вот оно, счастье.
В мире без прикрас быть настоящей.
Вник бы самиздат, цензор и критик.
Кто был виноват. В гущу событий.

Может, томный взгляд был бы так кстати?
Курит у окна сальный издатель.
Воротиться бы, не скользить юзом.
Имя у судьбы - словно тот Брюсов.

Плакала потом, как же иначе?
Не живёт стихом тот, кто не плачет.

Ветер уносил сущность без веса:
Не хватило сил у поэтессы...

Я устал расходиться на векторы.
Щеголять на рубашках кайманами.
С музыкальными спорить экспертами
(Алкоголиками-наркоманами).

Я устал от гитар прокаченных
С "Music man" и "Les Paul" серийником.
Я устал от девиц налаченных.
Я от пива устал в холодильнике.

Я устал от билетов до Питера.
От "шавермы" устал и от "булочек",
С Рубинштейна рокстар - небожителей.
Продуваемых с Балтики улочек.

Я устал от арбатской "романтики".
Бунтарей с недоученной грамотой.
От цветных пригласительных фантиков
На приват рок-н-рольные рауты.

Я устал от тарифов завышенных
На свои же концерты в подвальчиках.
И в гримерке самбукою выжженных
Толстостенных тяжелых стаканчиков.

Я устал от певцов и писателей
С тараканами их и секретами...
Бросил все бы к чертям,обязательно!
Но я быстро устану без этого.

2009

Вот подоконник. Кашпо.
В углу кособокий шкаф.
Скажи, нам осталось что,
Единожды лишь солгав?

Подтёки на потолке.
Каскадная люстра - вот.
Скажи мне, что мы вдалеке,
Но думай наоборот.

Хлебные крошки кругом.
Засохших чаинок след.
Скажи, если в горле ком,
Спустя миллионы лет.

Розетка в глухой стене.
И провод не заземлён.
Скажи о паролях мне,
Не называя имён.

В уборную коридор.
Паркет как всегда скрипуч.
Скажи мне, что это вздор,
Нащупав в кармане ключ.

Раковина - ятовь,
Где затаилась ржа.
Скажи мне, что есть любовь.
Но только не обижай.

Ломанный спуск перил.
Парадная, как в кино.
Скажи мне, что я здесь был.
Когда-то давным - давно.

Гвен вместе с Майклом воюют за счастье,
Ежеминутно неся потери.
С юности шрам на его запястье.
А у неё буква "М" на теле.

Майкл - ревнивец с колючим взглядом.
Гвен - фотосессия в стиле "ню".
Раньше они были чаще рядом
В лофте на Мэдисон-авеню.

Старый Нью - Йорк растворяет души,
Если поглубже в себя забросит.
Гвен любит белый мускат и фьюжн.
Майкл разборчив в английской прозе.

Майкл, наверно, уже неделю
Ищет неточности в договоре.
И едет с бумагами прямо к Шелли,
Подруге Гвен, вот такая story.

Гвен замечает, конечно, не сразу.
Вечером смотрит вниз на огни.
Чувствует что-то, не видное глазу.
И в подреберье опять саднит.

Майкл приходит дождливой ночью
И изучает в потёмках стены.
Майкл от Гвен уходить не хочет.
Но слишком устал от своей измены.

Трубка в руке тяжелее тонны.
"Снотворное... Доза... " Сознания крен.
Майкл стоит на краю платформы
И шепчет небу: "Прости меня, Гвен..."

Я не пойму, где я и с кем.
Здесь солнце клонится к закату.
И мы - случайные солдаты
На шахматной доске.

Сказали - отступать нельзя.
Мы - стройный ряд элитной части.
А перед нами - город Счастье.
Идёт гамбит ферзя.

Вчера наш красно-чёрный слон
С их кавалерией не сдюжил.
Ладьями мы Славянск утюжим,
Но он не покорён.

Удачным выдался дебют,
Теперь защиту ставим в спешке.
В игре - оставшиеся пешки.
Похоже, всех убъют.

Я вижу их гвардейский флаг,
Приходит мысль: ведь вместе жили...
За бесконечным миттельшпилем
Не очевиден враг.

И я иду держать ответ
По полю минной квадратуры.
И вместо смены на фигуру
Я поменяю цвет.

Клевер о четырёх листах,
Можно, я буду считать до ста?
Как же ты вырос у многоэтажек,
Где тысячи разнообразных подошв
Топчут счастье, не зная даже,
Что четырёхлистник - не ложь.
Клевер, о четырёх листах,
Просьба пусть будет моя проста:
Я верю в сказки с начальных строчек,
В которых главное - добродетель.
За это, клевер, один листочек
Найдут пусть большие дети.
Клевер о четырёх листах,
Плакать не буду, хоть и устал:
Тем, в ком хоть сколько живёт добродетель,
Жизненных сил не хватает порой.
Для них ты волшебной росой на рассвете
Наполни листок второй.
Клевер о четырёх листах,
Совесть моя далеко не чиста:
Пыль оседает в любом помещении,
И нет идеальных на этом свете.
Поэтому я попрошу прощения
За этот листочек третий.
Счастье, замешанное в хлорофилл,
Кто же из нас друг-о-друге забыл?
Птицы летят по весне на север,
И верят мечтатели в чудеса.
Поэтому, если не сложно, клевер,
Четвёртый придумай сам.

2016

Этот подарок пусть будет теперь твоим.
В долгой ночи не сомкнуть уже мокрых
век.
Чтобы всегда ты хотел обладать
внутри,
Я награжу тебя ревностью, человек.
Право свободы не следует оставлять
Тем, кто тебе почему-то не
принадлежит.
Памятью время попробуй направить
вспять.
Переиграть, в голове перестроить
жизнь.
Ветка оливы устала под зноем страдать.
Все испытания - неблагодарный труд.
Знай,что душа-это вещь, пережитков
кладь.
Миф о душе простаком и безумцем
раздут.
Воды Ефрата скорее изменят пути.
Будь непреклонен. Твоё - это значит
твоё.
Знай, что желать даже кесарь не смог
запретить.
Ни молодого вина.Ни шального копья
остриё.
Я, как и ты, был со многими здесь не в ладу.
Я и тогда за тобою шагал от ворот.
Я, как и ты, был незримо в Эдемском саду.
Всё для тебя. Как и тот недоеденный плод.
Стой, подожди...Почему ты спокоен и
тих?
В каждом динарии может быть впаян свинец...
Что в твоём сердце так нежно хранишь для двоих?
И почему сквозь тебя словно смотрит Создатель-Отец?

Отредактировано по черновику 2013 г.

Да, времена неумолимы,
Моя прекрасная царица.
Я слишком долго шёл из Рима,
Желал в тебе я раствориться.

В твоих песках, донельзя жёлтых,
Мои погрязли легионы.
И, как эллинские архонты,
Из камня смотрят фараоны.

В твоём же взгляде безразличном
Я так боюсь не отразиться,
Пусть всё в истории циклично,
Как обод хеттской колесницы.

Какая призрачная сила
В тебе живёт и мне перечит?
Быть может, это воды Нила
Бегут империи навстречу?

От чернокожей ойкумены
Они берут своё начало.
И сотворяют перемены.
И мир невидимо качают.

Его всегда мне было мало.
Волчице римской покориться
Пришлось и фракиям и галлам,
Моя прекрасная царица.

До неба я б воздвиг колонны,
Когда б меня ты полюбила.
Но ты уйдёшь непокорённой,
Взойдя звездой над вечным Нилом.

[i] написано для конкурса "Эра Водолея-1", который мне очень понравился.

Вы когда-нибудь видели горы Кавказа
Не с горячих песчаных и галечных пляжей,
А из ржавой воды приходящей овражьей,
Где, поди, не прикуришь с десятого раза?
Вы когда-нибудь видели заросли буков
Не в дендрариях чтоб многолюдных курортов,
А среди тишины, теребящей аорту,
И в пульсациях громких в преддверии звука?
Вы когда-нибудь видели слезы туманов,
Что сползают на мягкие щеки равнины,
Где дороги свиваются ниткою длинной,
Выбиваясь с утра из ущелия раны?
Вы когда-нибудь слушали вечные камни
На вершинах холмов из свинца и гранита?
Двести лет они кровью солдатской омыты
И хранят в твердом теле пурпурные капли.
Вы когда-нибудь знали, что путь этот млечный
Можно трассера плетью обидеть навеки?
И колышется эхо с седин горных вечных.
И бегут без оглядки холодные реки.

2010

(Из пыльных недр стола)

Вычерпывать воду холодную быструю
Меня научили ветра.
Я видел как звезды становятся искрами
Под темным индиго шатра.
И ясность была только точкой рисованной
На времени белом листе.
Так старые вещи становятся новыми.
Ведь место начала - в конце.

Мой лотос росой самоцветной наполнили
Веселые боги зари.
И вечное море ударилось волнами
О край неизвестной земли.
Она была юной ещё, неостывшей,
Ступать было так горячо!
Я ждал встречи с силой, ее породившей.
Неведомой силой еще.

Я вспомнил тот мир, что, играя с величием,
Не выдержал собственный вес.
Стекло и металл в превосходном обличии
Когда-то росли до небес.
Но он содрогнулся в одно лишь мгновение,
Не ведая даже того.
И слишком стремительным было падение.
И море накрыло его.

Отбросив ненужные воспоминания,
Я шел по остывшим камням.
И видел, как рядом рождались создания,
Молились небесным огням.
Тогда, вне пространства и времени сонного,
Мне путь преградила река.
И здесь у потока бурляще-бездонного
Я встретил того старика.

Старик улыбнулся, но в долгом молчании
Сидели мы с ним у реки.
И вот, разрывая мое ожидание,
Прикосновенье руки.
Старик говорил, что за звездами следует.
И то, что все сущее - прах.
И тысячи лет он уже проповедует
Религию черепах.

2008

Памяти...

Ты учил меня высоко летать.
Отвечать за тех, кого приручил.
Отдавать. Любить. Постигать. Не лгать.
И смотреть в глаза. И не бить в ахилл.

Ты учил меня, что внутри есть Бог.
И внутри меня. И внутри жука.
Что трава должна собираться в стог.
Если строить дом - строить на века.

Ты учил меня, что не пить портвейн
Тяжело, когда знаешь много слов.
Что автобус едет вдоль Penny Lane.
И, конечно же, All you need is love.

То, что жизнь и опыт - всё суть одно.
Что без слёз и боли - мы все пусты.
Ты учил меня подружиться днём
С тем, кто появлялся из темноты.

Ты учил не мстить. Ты учил прощать.
Не искать к добру обходных путей.
В простоте своей непростым вещам
Ты учил. И я научу детей.

Говорящие с морем имеют особый дар.
На рассвете станут, как ангелы, на песке.
По глазам заметно, что каждый из них-аватар.
По словам понятно, что редкий из них - аскет.

На ладони солнце удержат из них не все.
С каждым годом берег всё более сиротлив.
Но сегодня море предстанет во всей красе.
И откроет тайны заметный едва отлив.

Говорящие с морем запомнят степную даль,
Поднимаясь молча на тот или этот склон.
В рыбаке усталом почудится Персеваль.
Вдалеке посёлок возникнет, как Авалон.

Лунный мост уходит за видимый край воды.
Под бескрайним небом для каждого есть постель.
Говорящие с морем оставят свои следы,
Если пыль созвездий осядет на Коктебель.

А время уходит...
Уходит всего лишь от нас.
Ему во Вселенной
Гулять позволяется всюду.
Ведь на небосводе
Мы видели звезды не раз,
И обыкновенно
В упавших маячило чудо.
А время уходит
Невидимой тонкой волной,
Травмируя души
Наточенным лезвием кванта.
Мы все по природе-
Один человечий цейтнот,
Нас осень закружит
И бросит в цветы амаранта.
А время уходит
Штрихами объятий и глаз,
Пропущенных вызовов,
Призрачной поступью бывших.
Процессом в аноде
Обходится время без нас,
Заброшенных сызнова
В замкнутость недолюбивших.
Нам кажется вечностью
Избранность нашей любви.
И слух никогда
Не поймает фальшивость мелодий.
У многих не лечится.
Кто-то как при "ОэРВИ".
Мы жаждем начал...
Ну а время? А время уходит.

2013

Незнакомые вокзалы,
Полустанки и депо.
Ночь туманом привязала
Небо к дали за рекой.
И черёмуховый сбитень
Носят крылья мотыльков.
Не ищите. Не судите.
Я уехал далеко.

Иногда бывает мало
Бросить всё в короткий срок.
Иногда нужна гитара
За спиной среди дорог.
Вдоль блестящих долгих линий
Поезда качали твердь.
Чудом не проехать мимо
Как-то мне пришлось суметь.

Здесь рассвет горит в купавнах
Глянцеватой желтизной,
На которых росы плавно
Исчезают в ранний зной.
А потом янтарь заката
Шепчет мне среди полей:
Если ты ушёл когда-то -
Не гордись и не жалей.

Сны придут,и явь исчезнет.
Но в спокойной тишине
Голубая смотрит бездна.
Прямо в душу смотрит мне.
Только возглас тепловоза
Пробуждает в этот час.
Ночь полна.На небе звёзды.
И костёр почти погас.

Говорят, что звёзды-это
Тоже странники в пути,
Их серебряному свету
Навсегда пришлось уйти.
И летит он миллионы,
Миллионы долгих лет,
Всё равно навек запомнив
Тот, другой, но близкий свет.

Где-то там, в бетонном царстве,
За неделей верстовой
Может, кто-то и остался
С бездной взгляда голубой.
И, бывает, бесполезно
У костра сидеть, дрожа.
Смотришь вверх-и видишь бездну.
Будто и не уезжал.

2014

В небе смешались краски
Рериховских полотен.
И от далёкого моря
Тучи несут снегопады.
Утреннее фиаско-
Ведь непогода в моде,
Я б иногда поспорил,
Только,оно мне надо?
Я же - почти романтик
С вымученных окраин,
Из арматурного гетто
Многострадального мира,
Функция в степени квантик,
Где правоверный каин
Нежно поет алегретто
Дворникам и ювелирам.
Будет к обеду влажно.
В город придет с циклоном
Теплая правда жизни,
Стылой зиме помеха.
Рок или блюз-неважно.
Дома забыта корона.
Оруженосец прыснет,
Если увидит,со смеха.
Вечером выпью виски
Из толстостенных окон,
Музыка будет та же-
Рок или блюз с надрывом.
Ангельский взгляд так близко
Хищно закусит локон.
Зеркало многоэтажек,
Как ты несправедливо.
Я же - непризнанный гений
С симптоматичным эго.
Оруженосец сгинет
В яростной пасти дракона.
Утро прогонит тени,
Город засыпет снегом.
Ветер подует в спину.
Дома лежит корона.

2010

Пусть будет ночная дорога.
Дорога до волжских равнин.
Когда под небесным чертогом
Я на перекуре один.

И звёзды стремятся всем скопом
Во взгляд без заварки и сна.
И счастливо. И одиноко.
И осень внутри. И весна.

Знакомое левобережье
Проездом затронув в рассвет,
Я точно не буду, как прежде,
Искать запоздалый ответ.

Но если вернуться к истоку,
Где задан был первый вопрос,
То карее эхо востока
Тогда я воспринял всерьёз.

Всерьёз до сокрытых пределов,
Что в дальности тысяч парсек.
А там уже - личное дело.
А там уже - тайна для всех.

И если покажется даже
Под сердцем неявная дрожь.
То вспомнишь: ему не прикажешь.
Но прежде: себе не соврешь.

Останется город на милость
К полудню дождливых небес.
Могло бы. Да так и  не сбылось.
А сказки всегда про принцесс.

На небе лунный абажур
Округл и бел.
А я тебе принадлежу.
Одной тебе.
Бесснежный праздничный ажур
Там, за окном.
А я тебе принадлежу.
Тебе одной.
Вдали, от холода дрожа,
Впуская грусть,
Тебе одной принадлежать
Я не боюсь.
Переходя в своей судьбе
Через межу,
Тебе, тебе, одной тебе
Принадлежу.
Я знаю, что не к миражу.
Что по ножу.
Принадлежу. Принадлежу.
Принадлежу.

Не сидишь ты со мною рядом
До зажженной лучины зари.
Я изодран и искарябан
Не снаружи, а там, внутри.

И саднит от хмельного йода
С ваты скомканной темноты.
Снова ждать перемены погоды
И учиться вязать бинты.

Каплет небо, глаголя осень.
Под ветрами изломан дождь.
И меня на рассвете носит
Там, где улиц не разберёшь.

Опускается мне на плечи
Октября вековая плеть.
Если время никак не лечит,
Нужно выбраться и терпеть.

Осень медленно мир утюжит.
Отсырела зола зари.
Эти серые стены снаружи-
Те же самые, что внутри.

Осень врастает в город
Ржавыми минералами,
Скручивая листву
Проволокой дождей.
Нас поглощает морок
Низкого неба впалого.
Осиротевший звук
В петлю проспекта вдет.
Словно глубинный блик -
Дагерротипный вечер,
Пьющий из наших глаз
Жёлтой тоски нектар.
Осени дар велик:
Город уходит в вечность,
Хворостом бросив нас
В прошлое, как в пожар.

Осень, моя долгожданная, здравствуй.
Мост переброшен над временами.
Над уплывающими именами.
На рубежи золотого царства.
Мы не расскажем, что между нами
Произошло так случайно близко,
Призраков прошлого сдув с дороги.
Мы покидаем свои остроги,
Нас повычеркивало из списков,
Старых архивов и антологий.
Осень, ты слышишь, я долго верил
Теплому ветру и персеидам.
Мы забываем с тобой обиды,
Ведь на пустынях былых империй
Даже следов в этот миг не видно.
Наши объятия и разговоры,
Взгляды над робостью прикосновений...
Осень, мы сразу с тобой откровенны.
Раньше мы брали себя измором,
В цепь для любви добавляя звенья
И умножая чужие слезы.
Но, посмотри, мы уже другие.
Даже когда будет мира гибель
Нам друг для друга не станет поздно.
Мы будем чувствовать, что живые.

Недозревшим утром, спросонок сырым и хмурым,
Предрассветный туман расползается как иприт.
Где-то в нём недострой ощетинился арматурой.
Одинокий фонарь горит.

Боль в висках заноет последствием тех бессониц.
Или, может, этих, со дна извлеченных грамм.
Ну а ты? Умчала случайным такси до Бронниц.
Без спектаклей и мелодрамм.

Как давно мы жили неприкосновенным прошлым?
В никуда нырнула извилистая тропа.
И с безумием если один на один остаёшься,
То, считай, для себя пропал.

Горизонт пусть нехотя, но в тишине алеет.
Мой печальный город вспомнит тебя как сон.
Для разбитых судеб у Бога не спросишь клея.
Город линией разделён.

Эта линия света не явная, но живая.
Оставляет шансы и дню, и осенней хне.
Ты, конечно, знаешь, что именно так и бывает.
Но уже не напишешь мне.

Не люблю,когда мало текилы и много спрайта.
Из развлечений - стриптиз и корявый пул.
На пыльном экране - Манчестер Юнайтед
И Ливерпуль.

Что я делаю в полночь один в этом баре?
Две подсели,  но были культурно посланы.
Может, дело в рубашке под лого burberry.
А, может, просто хотели совсем, как взрослые.

Ведь смартфон стал тотальным преобразователем
Другого меня в соцсетях (и прочее).
Девчонки.Напитки.Гитары.Party.
И низкое качество строчек.

В столе ведь уже накопились груды:
И я там обычно один против всех.
Уехать бы на Антигуа и Барбуда.
Да очень люблю снег.

Или хотя бы лёд в крепких коктейлях.
От них озираешься по сторонам
В нервной хандре, что сейчас через двери
Непременно пройдет она.

Но это не выбрать, не заказать на дом.
Не вникнуть на стыке противоречий.
Бегу прочь из бара, как чёрт от ладана.
А бармен кричит:до встречи!

Ты почти опоздала. Попробуй теперь успеть.
Бездорожье судьбы размывает уже как год.
Под ногами пустоты всё чаще сменяют твердь.
Не реви. Повезёт. Придёт.

На перроне вокзала или в пустом фойе.
Ты ждала его долго. Смотрела на циферблат.
Закусив свои губы, тонула в блаженной мгле.
Привкус крови солоноват.

Он тебя не отпустит. Как самый тревожный блюз.
Веткой вербы в стёкла. И ветром под прядь волос.
Вещим сном прошепчет: " Придумай, что я вернусь".
Ты придумаешь не всерьёз.

Ты любила, помнишь, садиться на парапет.
Чтоб тоской дополнить массандровский виноград.
А под утро пела, замерзнув и огрубев.
И сам чёрт был тебе не брат.

За душой твоею только его следы.
Повседневной злости, кажется, ни на грамм.
Но слабее память у пальцев, у рук худых.
На поверхностях амальгам.

Всё пройдёт, родная. Он вспомнит. Он прилетит.
Застарелым ранам уже ни к чему бальзам.
Ты его не спросишь, кто был на его пути.
То известно лишь небесам.

Над летящим металлом стрел
Долговязых строительных кранов
Этим летом светает так рано,
Словно город опять не успел
Нас, бредущих сквозь сонный сквер,
Спрятать в каменные карманы.

Нас, болтающих про моря,
Про заснеженные вершины.
Пыльно-водное действо творя,
Поливальные едут машины.
На рассвете мы снова живы.
И мы счастливы- ты и я.

Словно индустриальный джаз
На клавирах сплошной застройки,
С крыш срываясь, звучит для нас.
И июньского солнца долька,
Показавшегося вот только,
Будет завтраком в этот час.

Под малиново-золотым,
За кольцом из ампирных шпилей
Остаемся лишь я и ты.
И тот миг, когда мы любили,
Подбирая слова любые,
На проспектах ещё пустых.

Если б только знать всё подробно и наверняка.
Нет, не схему ходов, а миг, где не так болит.
Чтобы берег видеть и контуры маяка,
За которыми трав сверкающий хризолит.
Есть причина-самая важная из причин-,
Почему возвращаются странники в те места,
Где внутри никто не пытает и не кричит,
И где просто ложишься на землю, когда устал.
Понимаешь, что плыл, пробирался, летел, бежал,
Без оглядки влюблялся, без меры гулял и пил.
И не мог понять, ступая на сталь ножа,
Что уже не нужно, что просто не хватит сил.
Высоко до птиц, чей летящий и стройный клин
Словно стрелка дарит движение по прямой
В те края,где тебя бы любили и берегли,
Потому что заблудший странник пришёл домой.

На фасад-циферблат отброшена
Тень от крон повзрослевших ясеней.
Ты стоишь на углу, ешь мороженое.
И сейчас нет тебя прекраснее.

Зной спускается желтым полозом
По дрожащим лианам марева.
Теплый ветер лохматит волосы.
Томно едет автобус в Марьино.

До чего этот май доверчивый!
Верит взглядам и рук сплетениям.
И сказать ему даже нечего-
Лишь вдыхать многоцвет сиреневый.

И ни тучки вверху, ни облачка,
Только синь до слезы прозрачная.
И под ней ты безоговорочно
Светлым образом обозначена.

Солнце катится абрикосиной
По корзине заречной линии.
До разлук ещё, как до осени.
А пока, прошу, полюби меня.

2014

Я вспоминал, как вересковый мёд
Тягучей полосой блестит на солнце.
В сенях на кадке кремниевый гнёт.
И рушники на маленьком оконце.

Я вспоминал родимое сельцо,
У леса прораставшее на взгорке.
И мамино печальное лицо.
И батю, насыпавшего махорку.

Я вспоминал "грушёвые" сады,
И Вальку возле школы в белом платье.
И Кольку из соседней слободы,
Которого я встретил в медсанбате.

Я вспоминал, сквозь жернова огня,
Перед осколком бег секунд ломая,
Как кто-то после вспоминал меня...
Хотя бы раз.Под синим небом мая.

***

К небу приколет брошами
Кто-то далёкое прошлое,
Гостем придя непрошенным
В дом,на краю земли.
Ранними хрустнет морозами
И масхалаты белёсые
Между нагими берёзами
Снова раскинет вдали.

Воздух взорвется атаками.
Снег зацветёт вдруг маками.
Ямами да буераками
Будут чернеть поля.
Что будет после-важно ли?
С пеной у рта в рукопашную!
Жизнь,как штрихи карандашные,
В центре за три рубля.

Мерять теперь парсеками
Клишино и Дубосеково.
Только минуты реками
Мимо застывших лиц.
Бог с ними,с теми минутами.
Вечностями пресловутыми.
Пули нас вяжут путами.
Сколько до мая птиц...

***

Я дошёл. Дошёл вопреки.
Зачерпнув воды из реки.
Пыль дорожную смыв с лица.
Думал ведь-не будет конца.
Только что-то меня вело,
Бедам всем и смертям назло.
И когда не хватало сил,
Я у Бога тех сил просил.
Полыхала вокруг земля.
Оставались в земле друзья.
Но делили мы хлеб один,
Понимая, что победим.
А иначе нам было как?
Где был сад- теперь буерак,
Где был дом-там теперь зола.
Гимнастёрка зато цела.
В ней и я оставался цел,
Попадая не раз в прицел,
Занимая чужой окоп.
Через топь, косогор, сугроб.
Я и доли не знал другой,
Принимая последний бой.
Каждый раз выходил живым,
И упрямо шагал на Берлин.
Я дошёл. Не дойти не мог.
Не жалея побитых ног.
Но жалея чужих детей.
Потому что войны не хотел.

Моей малой Родине...

Утро летит прозрачное
Над золотыми вербами.
Валят с платформы дачники,
В чудо тепла уверовав.

Берег проснулся палевый.
И над студеной заводью
Пахнет весенним варевом.
Пряно. Щекотно. Загодя.

Солнце играет, брызгаясь
Светом с церковных маковок.
Тянется старая изгородь,
Цветом неодинакова.

Кто-то смолит папироскою.
И за литыми соснами
Чудится даль востряковская
В море весеннем островом.

Эту горькую правду никто не хотел бы знать.
Только явный смысл читается между строк.
После важной сделки одной заползти  в кровать.
И опять воткнется давления альпеншток.
Эта степень усталости, сучьей такой, когда
В темноте (как кажется) виден глазной белок.
И уже уснули  все веси и города,
А она всё пялится в бежевый потолок.
А она всё думает: "Да что же со мной не так?"
"Неужели кто-то настолько стократ нужней? "
Подсказал бы Боженька дельный какой лайвхак...
Чтобы в жёлтой майке лидера на лыжне.
Чтоб мизинцем одним тревог повседневный груз.
И развеять с ветром навеки золу обид.
Чтобы злая ревность палила из аркебуз,
Арбалетов, пушек в железо или гранит.
Там за стенкой детишки седьмой уже видят сон.
Пять и девять. В общем, и держат пока что тут.
В пыльной рамке фото: "Я слева, а справа-он.
Это отпуск в Штатах. Лос-Анджелес. Голливуд".
Сколько лет пролетело, никто бы не стал считать.
Только память Хронос даёт отпустить назад.
И рассвет встречает бессонно жена и мать.
И от слёз беззвучных поблекли давно глаза.
В тридцать восемь нужно себя удержать в руках.
Но любовь- не бизнес. И сердце - не счёт, не кэш.

Он придёт под утро. Костюм, как всегда, в духах.
Упадёт не рядом. А пододеяльник свеж...

Этим вечером дом мой привычно пуст.
Тени мир завернут в темно-серый пергамент.
Я забыл твой запах, забыл твой вкус.
И уже не хочу прикоснуться губами
К фотографии в инстаграмме.
Статус тоже давно вне чувств.

В отлетевшей пробке - затвора звук.
Будет муза за крепость бурбона биться.
Старый кофр. Проверенный временем друг.
Это наш с ним блюз. Только я и Gibson.
Память быстро стирает лица.
И хватает затяжек двух.

В ми миноре себе невозможно лгать.
В одиночестве люди становятся чище.
После порции грусти придёт благодать.
Через блюз она тусклое сердце отыщет.
И поэтому пой, дружище,
Ведь тебе ли о том не знать?

******

В каком-то жёлтом городе, когда-то
Застыл твой профиль на фельдграу штор.
А за окном, запоминая дату,
Закатно-алым расходился двор.

Мгновения неслись в объятьях мимо.
И здесь, казалось, были мы одни.
На потолок из гипсовой лепнины
Янтарь бросали поздние огни.

Бордовый порто согревал стаканы
И расслаблял уставшие тела.
Но, по законам блюза, утром рано
Ты в серое оделась и ушла.

******

Половина.Глоток.Остается треть.
Ухмыльнись сигаретой в изгибе рта.
В непростое время придется петь,
Если Господом проведена черта.

За нее зайти нам придется всем.
Постарайся в пути не попасть в силки.
Дека тоже чувствует дрожь колен.
Не смотри в толпу-поверни колкИ.

Ты исчезнешь, как в джунглях Вьетконга полк.
Но твои слова- это вечная плеть.
И рубцуют душу и блюз, и фолк,
Потому что боль не даёт сгореть.

И пока болит, ты играть готов,
Из кричащих струн выбивая медь.
Не осталось рядом "детей цветов",
Для которых ты собирался петь.

Война идёт. Ей не видать конца и края.
Потомки галлов тихо молятся в ночи.
Чтоб нам войти с тобой навек в ворота рая,
Придётся остро, мон шери, точить мечи.

Что говорить, а ведь свободу мы любили.
Ты, верно, помнишь, друг, какого замка близ
Цвела поляна белых меровингских лилий?
И в сердце тоже распускался Флёр-де-Лис.

В какой уже с тобой по счёту жаркой сече
Нам удаётся Божьей волей уцелеть.
Но, мон шери, ведь этот путь не бесконечен.
Так было раньше. И, бесспорно, будет впредь.

Ольховой лютни не слышны уже напевы.
Вином под осень не наполнятся меха.
Ты знаешь, брат, ведь я во сне увидел деву.
В блестящих латах. С ярким нимбом. Без греха.

Нормандский берег нынче негостеприимен.
А, помнишь, море приводило нас в восторг?
Из-за него сюда спешит холодный ливень.
А по нему-на кораблях-"Святой Георг".

Ох, не проторена дорога до Амьена.
В седле скрипучем третий день уже живём.
Ты помнишь, друг, я преклонил тогда колено.
Ты помнишь, брат, тебя назвал я королём.

Под Орлеаном, славный сир, тебя убили.
Над полем битвы свет небесный падал вниз.
А облака белели, как бутоны лилий.
И среди них - в руках Мадонны Флёр-де-Лис.

Полновесной весны ожидание
Теплым ветром качнулось в ветвях.
И, как сказочник в маленькой Дании,
В волшебство вдруг уверовал я.

Наконец-то огниво солярное
Выбъет искры, меня обогрев,
Совладав с неуёмными чарами
От очей ледяных королев.

Пусть весна переходит процессами
В пар асфальта и лиственный шум.
Всем принцессам по сказкам- принцессово.
И я каждой из них напишу.

После зимней тенёты и неведи
Певчим клином над ширью земной
Возвратятся мои гуси-лебеди
Из-за дальнего моря домой.

Для тебя же придумать не жалко мне
Ни корону, ни дивный наряд.
Пусть ты выйдешь на берег русалкою,
И пусть стопы твои не болят.

Сочинить бы мне сказку хорошую,
Где добро и любовь победят.
Без крапивных рубах и горошины.
И смотреть без конца на тебя.

2014

По мотивам произведения Елены Шиловой "Дэйви Джонс".

Роттердам волновался, держа при себе корабли.
Пах полуденной солью с оттенками балочной гнили.
Порт поверить не мог, что уже три недели, как ФИлипп,
Со своим экипажем не смог показаться вдали.

Мальчик с детства мечтал, что поднимет оранский штандарт,
Покидая с рассветом родную шумящую пристань.
И по вольной воде отпускал свои жадные мысли,
Что легли бы в основу написанных заново карт.

Чему быть - то случилось. К отходу готов такелаж.
За кормой бирюзово бегут бесконечные мили.
Но давно не спокоен когда-то мечтательный Филипп.
И в ночи у штурвала дежурит, как призрачный страж.

Двухлинейный корабль ведёт по волнам капитан.
Не страшны ему песни морган и мифический крэкен.
Весь пылает внутри от желания Филипп дер Деккен,
Понимая, что сбудется скоро убийственный план.

Неугодных за борт, и команда от страха дрожит.
А несчастная дева последует вслед за любимым.
Капитан и корабль отныне теперь неделимы.
Вечный мыс не закончится, если закончится жизнь.

И "Летучий Голландец" доверен суровым годам.
Слышен мертвенный вой, и ветра ему яростно вторят.
Триста лет сохраняет легенду холодное море.
А за тысячи миль не поверит никак Роттердам.

Весна сообщила, что едет сегодня мимо.
И двор за окном так похож на затёртый снимок,
Который условий погодных выводит ракурс,
Как суть щелочной среды проявляет лакмус.
Преодолевая желание сдаться дрёме,
Я выйду наружу, оставив всё в доме, кроме
Своих ожиданий, просроченных лет на десять.
Казалось бы- мелочь. Но тянет и часто бесит.
Холодное небо наполнено чем-то долгим:
Осадочным временем в низкой свинцовой колбе,
Частицами наледи в целую вечность сроком.
И тикает медленно: снегом, грехом, пороком.
Немного до края, где слабый рассудком предан.
В подкорке лонгплей с мелодичной основой бреда:
Красивая сказка о тех светлокрылых птицах,
С прилётом которых зима навсегда прекратится.
А те, кому сделал больно, простят быть может.
Опять в межсезонье  внутри что-то сильно гложет.
Из всех невозможных вещей выбираю те же.
Себя узнавая ожившим всё меньше. Реже.

Всё происходит без объяснений.
Город опять завалило снегом.
Письма твои потерялись где-то.
Видимо, там, где зимует лето.

Всё происходит так беспричинно.
Ночь. И вся снежная эта пучина
Топит рассудок в холодном зеве.
Вместо любви - лишь бескрайний север.

Всё происходит всегда внезапно.
Каждая боль источает запах:
Страхов, вопросов, обид, терпений.
В городе снова блуждают тени.

Всё происходит. Не всё проходит.
Ноты в короткой душевной коде
Сбивчивы и иногда фальшивы.
Эта зима всё за нас решила.

Всё побелеет, как в пряди вОлос.
Надвое жизнь давно раскололась.
Но как красив хоровод снежинок...
Всё происходит. Непостижимо.

Прости, я давно под путами.
Да так, что уже не выберусь.
Ты пишешь, что снова в Бутово.
На улице стынь и изморозь.

Была бы ты лучше бывшая.
Прогнал бы к себе презрение.
Опять снегопад над крышами
Нас на тишину разменивал.

Я видел тебя во Внуково,
До боли в груди красивую.
И утро терзало звуками:
Настолько вдруг обессилел я.

Ты пишешь, что очень счастлива.
Что новый проект. И выставка.
И веришь кому-то на слово.
И любишь его неистово.

Наивна и предсказуема.
Обнять бы. Потрогать волосы.
Но это уже - безумие
С чужим и коварным голосом.

А правда лежит в загашнике.
Приснится, быть может, изредка.
Мы вечные однокашники.
Судьбы невозможной призраки.

Обнять бы...Вовек не выпустить.
"Привет! Слушай, супер. Здорово".
Ведь правда друзья. Не рыпайся.
"Ну ладно, звони. До скорого".

Сейчас она счастлива, вроде как.
В любовных делах-периодика.
Во всех остальных получаются
Наивно-простые случайности.

И, вроде как, не легкомысленна.
Склоняется к Кьянти и Рислингу.
Читает в айпаде Булгакова
Дорогой от Кёльна до Кракова.

Зимой балеарскими клубами
Она отдыхает с подругами.
Но снег над январской столицей
Ей часто без повода снится.

И снится ей вечером мглистым
Приятная грусть гитариста.
Который еще был поэтом.
Во сне она помнит об этом.

Любовью бы стала, игрушкой ли?
Но всё, что ни сделалось, к лучшему.
Со временем всё образуется.
Пускай, иногда и тоскуется.

Сейчас она замужем, вроде как.
И дочка смешная, три годика.
И муж занимается зодчеством.
Вот только стихов очень хочется...

Снег похож на падающий пепел
От сгоревших за ночь облаков.
Закопченых шпилей тихий трепет
Над замерзшей чудится рекой.
Город повернет гранитный профиль
И откроет впалое лицо,
Прошептав рассвету цвета крови,
Будто шифр, цифру:" Девятьсот".
Свет над куполами не прольется,
И кричать захочется сильней,
Попросить негреющее солнце
Вспыхнуть в этом городе теней.
Прикоснуться к выжившим немногим
Над звенящей пустошью высот,
Над изгибом ладожской дороги,
Над погостом линий..."Девятьсот".
Этот город ведь почти поверил
В то, что на земле бывает ад.
Но вошел клеймом в загривок зверя,
Как непокорённый Ленинград.
Позабывший вкус простого хлеба.
Снежной осыпаемый пыльцой.
Город шепчет в тлеющее небо,
Как молитву, цифру: "Девятьсот".

Мне бы в миг душевного томления
С рифмами, под рёбрами зажатыми,
Боль всю пережить заблаговременно.
Запастись сердечными заплатами.
И не вспоминать пути далёкие
По земле то выпуклой, то вогнутой,
Сигаретный дым впуская в лёгкие.
Запивая эликсиром огненным.
И не вспоминать глаза печальные,
И не вспоминать глаза влюбленные
За аэропортами, причалами.
Городами полумиллионными.
Мне бы в окнах снег увидеть выпавший:
Чистый, как твоё прикосновение.
Я бы шел потом по снегу выпивший,
Словно потерявшийся во времени.
Фонари считая долговязые.
Всматриваясь в города неровности.
Трогаясь к весне немного разумом.
Летом выздоравливая полностью.