Скулящую, как трубы Гавриила,
закрою дверь. Сегодня я одна.
Полью в кадушке куст неопалимый
и буду причащаться допоздна.
Вне гендера, заботы и служенья,
в холодной однокомнатной сукке
сыграть бы старый китч самосожженья
на ласковой всевышнего руке.
Ни капли пролитой, ни звука и ни всхлипа.
Козел отпущен, к чёрту шофарот
и выкрест ночь в монашеском экипе
считает "отче наш" наоборот.
Кровава соком водка. Мери, аве!,
что слаще непорочной наготы?
Отвязность - способ соблюденья правил,
которые придумала не ты.
Диалектичность. Что не вера мимо.
Мария, аве! Или же виват?
Щелчком окурок в куст неопалимый.
Тебе, всеблагий, тоже наливать?
Что ж, расскажи мне проповедь про это,
но как и ночь, давай начни с конца,
про пулю и веревку для поэта.
И девочку, родившую отца.

Шёл кастинг озабоченных самцов,
А может слёт тургеневских отцов
И выставка цветного пластилина
От пары экзальтированных дев.
И перевозбужденный светский лев
В четвёртый раз подтягивал лосины.

Раздутый третьим сроком депутат
Рассказывал про сказочный стартап
И раскрывал глаза на перспективы.
На русскости настаивал шаман,
На элитарности - открывшийся шалман
И к столикам несли аперитивы.

Ведущий (от апломба три вершка)
Разглядывал эскорт исподтишка,
Цитируя сапфо и насреддина.
Две пластилиновых играли в имена,
Я где-то под луганском умерла,
Из-за чего на пати не ходила.

Взъерошенный монашек- поводырь
из сука-жизнь за пазуху у Бога
сказал вчера: да ты и так убога,
достаточно того...", закрыл псалтырь
и вышел вон из провонявшей кельи
грехом и хво'ей новогодней ели.
И правда, сколько пальцы не топырь,
ты из породы сумасшедших самок,
евреек, русских, разных там саамок,
что бьются в окна, словно нетопырь,
на свет любви, что, как известно, зла
в угаре ненамеренного ****ства.
И то ли плакать, то ли рассмеяться,
читая поговорку про козла.
Не то в истерике дорвать охрипший голос,
забыв про стыд и всяческую гордость,
коль скоро ты к порогу доползла
того, в кого приспичило влюбиться.
Но как же вкусно мёдом и корицей
пропах тобой прикормленный соблазн.
-
Возьми печаль в ладонь и укачай,
забрось в нестохастические звезды.
И хватит выстилать крапивой гнезда...
чужие гнёзда птицей по ночам.

Ватт на двадцать луна вверху.
Полустанок. Ни "м" ни "ж".
Беспардонное "ху из ху"
Лезет в голову в неглиже.
Подпевая чужим псалмам,
Телефон на СвоиFM
Снова выстроил караван
Дней, наряженных в галифе.
Ночь вступила в свои права,
Сделав слышимым каждый звук.
Тихо падает трын-трава,
Тихо зайцы волков зовут.
И царапается, скользя
Вглубь по памяти лет и зим,
Растаможенное "нельзя",
Снаряжённое в магазин.
Межсезонье игры ва-банк
Умирающих парадигм
Мокрой сукой скулит в ногах:
"Схорони, воспитай, роди."
(Мы и реки пускали вспять.)
Если точно подобран "изм",
Много легче тогда стоять
Бабам возле горящих изб.
"Аще бог.... " и "никто ж на ны".
Время лечит. Лекарство – яд.
Можно молча уйти с войны,
Можно вкапывать звёзды в ряд,
Можно просто нырнуть до дна,
Можно прятать лицо и плеть...

Я могла бы тебя догнать...

Если б – вовремя умереть.

Я в запое. На красное с белого.
На помин невозможного прошлого
пью с тобою незвана-непрошена
под "пророка" Валеры Кипелова.
Я пришла чтоб тихонько, инкогнито
расстелить на могиле бессонницу.
Небо выльется, чаша наполнится
и дрожащей рукой будет поднята.
Ты прости, раз не в силах помиловать,
опускается маятник трешево.
Я уйду от тебя обезгрешенной
по воде, где написано вилами
моё самое главное алиби:
"родилась эта девка без разума".
Не в обиде я, честно, ни разу, мам!
Только "умничкой" зря Вы, не врали бы,
не вплетали бы ложь в колыбельную..
Я нашла и прикончила аиста.
Да, того. И не хочется каяться.
Не с моими бесстыжими бельмами.

Небо скатится струйкой за пазуху,
ветер влепит в порыве пощёчину.
Ухожу и с утра околоточный
мне нажмёт двухнедельную паузу.

Я сегодня проснулась, не чувствуя заднюю ногу.
С перепугу подняв свой хромой и сутулый треножник,
Упираюсь глазами в пыхтящего трубкой Ван Гога,
Ковыляя на кухню на запах вчерашних пирожных.

За морщинами штор — старость осени, молодость вьюги.
Разноцветье сливается в белый и это красиво.
В нелиепых движениях студнем колышутся груди.
Ты опять залезаешь мне в душу без презерватива.

Мы с тобою сиамские, мой одноухий солдатик,
Мы отбросили в сторону осени крылья стрекозьи.
Завершая свой танец на скомканной контурной карте,
Мы разделимся, странный. Но в этот раз без наркоза.

Я проснулась сегодня, не чувствуя заднюю ногу.
С перепугу подняв свой хромой и сутулый треножник,
Упираюсь глазами в пыхтящего трубкой Ван Гога.
Гог единственный знает, что я, как и он — подорожник.

Стать городу по-чаячьи родней,
взлетая с яруса ближайшей колокольни
почти святой, а значит малахольной,
в какой нибудь из злых февральских дней
за пару снегопадов до весны,
пока не выцвели сугробы и чернила,
пока себе слова не подчинила
и странно -эротические сны,
в которых ты старательно читал
меня и постоянно ошибался
в порядке па несвадебного вальса
с двусмысленным названьем "не чета".

Упасть и конвульсивно наносить
на бересту лица черты и резы
диагноза конца патогенеза
"не верить, не бояться, не просить",
ждать очередь опять себя зачать
(теперь — в утробе маргинальной суки)
и исступленно гладить твои руки,
снимая с них перчатки палача.

Пололюдье. Заснеженный Невский проспект.
Из подъезда доходного дома
С институткой выходит безусый корнет,
Та наивна, скромна и ведома.
Где-то в поле пьянющие мрут ямщики,
Бурлаки ледоход ждут на Волге,
Иноверцы старательно шьют сюртуки.
До Рождественских балов недолго
Остаётся терпеть петербужским хлюстам -
Завсегдатаям модных салонов.
Чёрный крест от Малевича смотрит с холста,
Как уходит тринадцатый... Солон
В этот раз, в этот год у причастия вкус
Предвкушением пролитой крови.
На руках у Марии младенец-Иисус
В нетерпенье судить сдвинул брови,
А помазанный им, убивает ворон
И, на смерть приблудившихся, кошек.
У Данона в меню для пресыщенных- слон.
Или хобот...
На паперти грошик
Кто-то важный бросает в дырявый треух,
А с грехами проносит червонцы.
И кричит истерично с окраин петух
На взошедшее ржавое солнце..

Поплевывая в скважину двора,
цедил Господь - да чтоб ты, сука, сдохла-
я, ухмыляясь, на балконе сохла,
в который раз родившись из ребра
недавно приручённого Адама.
Стояло пол "мосазервин" Агдама,
у щиколотки левой. Для добра
и зла, естественно, отдельные бокалы.
Из вазы недовянувшие каллы
тянули пестики к растерянному бра.
-Ну как такая получилась лядь?
-Что сразу "лядь", на мне надеты бусы-
...подумала ещё.., - Нет, все же в русый
мне стоит перекраситься опять,
а стало быть - сегодня же в цирюльню!
Господь дождем лохматил пух июльный,
приписывая мне чужую мать
с ужасной склонностью к какой-там филии,
не, в школе это мы не проходили,
а значит совершенно наплевать,
пущай бухтит, пока не надоест,
пока его не пересохнет глотка.
Важней вопрос, в какие влезть колготки
под мальберштейновское серии the best
коротенькое хлопковое платье,
чтоб кролики, минуя статус "братья",
сигали из штанов в мечте залезть
по двум слегка капроновым колоннам,
и в полном соответствии с Кулоном,
все виртуальные фотоны перегреть.
-
Перебирая явь и полусны,
Адам мечтал о южном побережье...
Бог выжимал остуженную нежность
в раскрытый рот горячечной луны.

Для Энея - Невский -дорога к Риму.
Спички - дуре - пламя костра Дидоны.
Я молчу и высыпаю имя
Карфаген из чёрной сухой ладони.

"Без тебя" - просит добавить "как же".
"Без тебя" - съёжился шар омелы.
Напилась я из пересохших скважин,
безъязыкой ставшая Филомела.

За окном Санкт-Петербург и сырость.
Запоздавшей вестницей в небе чайка.
Я укуталась в город себе навырост,
финикийка, русская и гречанка.

я просыпаюсь в два тугой на оба уха
и кажется, что слышен на Сенной
Союзный Гимн, что крутит за стеной
соседка, полоумная старуха.

Соседка, полоумная старуха,
свидетель большинства с семнадцатого "ций",
всем постоянно дарит леденцы
и хвастается выдуманным внуком.
Твердит, как важно уберечь девичью честь,
вплетает в косы розовые ленты,
и у мужчин канючит комплименты,
недополученные раньше.
Ровно шесть.
Апрель.
Двадцать второе.
Баба Вера
дворовых кошек тащит в пионеры
и вяжет галстуки на грязные хвосты.
Она вообще любитель почудачить...

Вот о Войне - не любит передачи.
Все плачет-плачет и плюет в кресты.
Потом застынет. Детскими глазами
как будто спросит: "Мы их наказали?"..

Как будто с Господом общается на "ты"..

Синявинских высот заснеженный алтарь,
и пастырь, и псалтирь, и пьяный пономарь,
и капельки смолы, затоптанные в снег.
И человек?

Ретроспектива лет растянута до тьмы
голодной осени и мёртвых глаз зимы
под бормотанье ряженых святош.
Я чую ложь?

Обломки судеб, в золоте кресты
и вечной памяти расстрельные листы,
сметаемые к красному углу.
А я умру?

Когда нибудь, с желанием спасти,
своей страной зажатая в горсти,
не разбирая, дьявол, или бог.
Ведь кто-то смог?

Пинком калитку в небо отворя,
сорвать бушлат и выйти в января
простуженную вечную ничью.
И я молчу.

Снова гул в голове - тараканье народное вече.
Если будет консенсус, продлится дорога с ума,
по которой бредешь из тюрьмы на свободу.Сума
постоянно с тобой, обнимая ремнями за
плечи.
Окруженная городом и этот город доя,
получая за день по чекушке креплёных фантазий,
ты сдвигаешься вбок не по лунной, а просто по
фазе,
и уходишь за грань опостылевшего бытия.
И, когда в голове наконец-то оформится вотум,
и команду инсекты дадут исполнительным ботам
довести свою волю бескрылым, живущим вовне,
ты наденешь стихи наизнанку на голое тело,
ты себя убедишь, что, мол, именно так и хотела.
Это ж так поэтично, когда без царя в голове
демократия тварных в твоём государстве абсурда.
Раз решения вече по умолчанию мудры,
то едины мохнатые лапки в движении вверх
почесать изнутри твой давно каменеющий череп,
словно мраморный сыр в мышеловке в десятом
углу.
Сколько ангелов можно всего посадить на иглу
мастурбации рифмами в нерассуждающей вере
в неизбежный оргазм, в шедевральность плодов
полигамий
полуночных себя и случайных обрывков бумаги
на отесанных грубо столах местечковых таверн?
Ты ломаешь комедию, стереотипы и пальцы,
и, сырые стихи натянув на гламурные пяльцы,
вышиваешь слова на пропитанной эго канве
абортивных сюжетов, что с каждым сонетом всё
площе.
Если ты королева и снится Людовика площадь,
значит власть в голове захватил синантропный
Конвент,
гильотину сменивший тебе правом самосожженья
полуночным окурком на взмыленной сексом софе.
Ты читаешь партнерам стихи об аутодафе
и меняешь с утра на обугленном ложе мишени.
Всё in nomine...nomine...nomine..sancti. Аминь.
Ты из взбалмошных тех поэтессок, из тех героинь,
что бормочут чего-то себе на забытом наречье.
И уже не смешно, коль настолько возвысился
фарс
послестиший плацебных, завернутых в тогу
лекарств.
На уме ли себе - сумасшедшая - лишь человече...

Сегодня я и Нева в ознобе,
А воздух даже на ощупь влажен.
Похмелье? Так не пила же вроде...
Болею? Фи! Вообще неважно.
Ну здравствуй, мокрый осенний Питер,
Своих проспектов и подворотен
Слепой художник, ты снова скрытен.
В размытых красках твоих полотен
Дождя завесой укрыты мысли
Вождей и быдла трёх революций,
Твоё причастье по вкусу – рислинг,
Зато на троне твой верный нунций.
Гранитный фетиш твоих фасадов
Меня смиряет с двором – колодцем.
Ты не столица, я не Асадов,
Обоим есть нам за что бороться.
Я, как и ты, на разрезе сволочь.
Цемент на крови – нам красный мрамор.
И с каждым днём всё темнее полночь,
А ночью мамы не моют рамы.
Иду в тебя сквозь туман по лужам,
Гляжусь в тебя до песочной рези.
Мой город, ты мне, безумной, нужен.
Ты ждал меня, я вернулась.
Crazy.

Этот город не врал, убеждая в своей простоте.
В лихорадке дождей, вдохновленный митьковской гравюрой,
он пятнал твоей тенью холсты облупившихся стен
и морские ветра приучал отжимать в политуру.
Отрицая соленых червей и снобистский мескаль,
оставляя за Чижиком-Пыжиком право на водку,
ты мычала стихи, словно пьяный забывшийся скальд,
о любви, вместо вычурных вис про драконов и лодку,
несомненно ведомую к счастью великим вождем.
И плевала в колодцы из окон, не видевших солнца.
Ты искала тропу, но, увы, поводырь пригвождён
был давно, как же звали его?..что-то вроде Га-Ноцри?..
Ты пыталась взлетать, но, цепляясь ногами за стул,
принимала родство с остальными, рожденными грезить.
Продолжались дожди и служили грунтовкой холсту.
Этот город не врал о тебе - констатировал:
Crazy.

ты разводила ноги он разводил мосты
и прорастал в тебя выцветшими ночами
ты выходила в март чтобы чуть-чуть остыть
он приводил в кафе и ставил согреться чайник
он ревновал к мужчинам с которыми ты спала
в окна дождем вбивая морзянку вопросов "кто
он?"
по-скоморошьи нагло бряцал в колокола
ты улыбалась грустно и обзывала - клоун
он подпевал тебе ветром скуля не в лад
словно подросток-волк с которым рассталась
стая
ты собиралась в горы вспомнив о несс арманд
"аэропорт закрыт" - он объявлял картавя
ты возвращалась утром входила в остывший дом
он возгонял росу чтобы глаза туманить
ты не любила нет (пока) но уже с трудом
сладкое клала в ложь если горчила память
он был далек от зла впрочем и от добра
геометрично черств в линиях черт и резов
ты у него искала шрамы повдоль ребра
одушевляя город и оставаясь crazy

Радостно выдохнув: "не замай!"
(Впрочем, подходит и "мир-труд-май")
На Патриарших брала трамвай.
Просто на горло.
И, запирая на ключ вокзал,
Ты вспоминала о том, как звал
И как тоской по тебе блевал
Брошенный город.

Как он тянулся сквозь ночь к тебе,
Спрятавшей правду на самом дне
Луж, отражений, молчаний, где
Ты субмарина,
Стёршая спину о чёрствый мол,
Маленький в юбке наполеон.
Речкой трамвайной, березиной
Ты уходила.

Ветер попутный, ночной пастух
Гнал через шпалы икарий пух.
И оттесняли собой толпу
В ферязях ферзи.
Старый вожатый, депо бастард
Ласково, словно снимал с креста,
В ухо шептал: "а мечты оставь...
Девочка-crazy".

Выпуская в море мальков харибд,
он не ведал, глупый, чего творит,
прорастал в похмельные январи
и шептал ей глупости на латыни.
Он не слышал скрипа её молитв,
называл то Евою, то Лилит,
и не знал о том, как оно болит,
потому что там у него не стынет.

Он менял места и в корзинах Зин,
был понятен каждой из (Карамзин
отдыхает). После, как муэдзин
он скулил и жаловался с окраин
боковых в вагонах и узких тахт
на собачьих самок, взвинтивших фрахт,
возвращался, скрёбся с котом не в такт.
И кошачий взгляд был почти сакрален.

Он сдавался в плен при любой войне,
находил и снова искал в вине
способ выхода из себя во вне
и, привычно мучаясь, не кончался.
Убеждаясь утром, что снова жив,
предлагал ей трон и себя в пажи,
повторяя мантру про святость лжи
сам себе настойчивей час от часа.

Он срывался с вершин, рассыпаясь сухими словами,
предлагая себя в сумасшедшие за зиму мцыри,
не успевшие сесть на уплывшие в лето трамваи
по брусничным каналам из склепа, в котором отцы и
на швартовах скулят виновато авроры и сциллы
языками асфальта хватают тебя за подошвы.

Это было не больно и даже по-своему стильно -
отражаться в камнях, продлевая падение дольше
самой длинной строки, по которой уходят герои
позабытых стихов, разрывая оковы контекста.

Он касался коринфских колонн потревоженной трои,
эксгумируя в памяти страхи ушедшего детства -
не успеть, не взрастить и довериться тем, кто не в теме,
как изжить ленинградость, её проживая впервые.

Не пуская в себя, оставался в итоге не с теми,
человек между полюсов, голый среди кутерьмы и
в заводных дураках для искусством беременных самок,
по весне уходящих в запои на творческий нерест.

Он листал города и бросал их в корзину для спама
и высаживал в пустошах снов зацветающий вереск.

А ещё он писал и заклеивал строчки в конверты,
по субботам, как штык, отправляя письмо в копенгаген.
Он, возможно, не верил, что там ещё водятся герды,
но, всему вопреки, оставался всю жизнь моногамен...

Лжи не бывает, есть только правда,
правда зависима от посыла
на хер, к источнику, к Богу... Надо
было решиться и ты решила
выпустить взрослого из ребенка
рыться в осколках чужого слова
в поисках заживо погребенных
истин. Скажи, вообще какого
лешего этот вопрос "что делать?"
так омерзительно актуален?
Ты по-пингвиньи скрываешь тело
в скалах бетонных, чтоб не сыскали
повод запрячь и послать по воду
лить на колёса замшелых мельниц.
Правду разделишь — получишь "полу"
(с кем бы то ни было). Право пленниц
в камеру пыток входить без стука —
милость отсроченного расстрела.

Правда нага, оттого доступна,
если достаточно повзрослела.