Как стыло-то под вытцветшим, недужным
Брезентом августа, наброшенным на плечи.
И предосеннее унылое ненужно
Вползает внутрь и бесталанно лечит
Желание замазать сажей стекла,
Чтоб утро каждый раз вставало в чёрном.
И, черт возьми, насколько мало толка
В том, что ты без меня и не причём я.
Москва – Москва. In Mobius дороги –
Два дня. Таро. И комната в мотеле.
Запущенность синдрома недотроги,
Шоссе, мосты и знаки – "Для Офелий".
Ругать себя. Жалеть себя. И плакать.
(И, если встречный – пара мокрых радуг.)
Схватить и сжать податливую мякоть
Заката, разведённого на правду –
Я идиотка – негде ставить пробы.
На фонарях рассевшиеся баньши,
Кликушествуя, каркают... Воррроны...
И в центр пентакля съехавшая башня.

Паж, любовник, отныне неверный друг,
Лепестки осыпая к моим ногам,
(Королевы Гоморры), ты понял вдруг:
Это осень, а лето ушло в бега
В никуда...
Но это лишь так...деталь.
Королевство вскоре накроет дождь-
Пахнет серою с неба...
Немного жаль,
Что, подобно Лоту, ты перейдешь
На другую сторону.
Бог с тобой...
И копаться в пепле затею брось,
Пепел смоет в море тотчас волной.
Ты решил, мой друг: "табачок поврозь"...
Ну а мне на миру даже смерть красна.
(Только так должны уходить вожди)
А потом... потом вновь придет весна.
Без меня... И, когда догорят дожди,
Ты начнешь разбираться в добре и зле,
Ты поймешь, что серой не пахнет бог.
Ты летал во сне на моей метле,
Ты летал во сне...наяву не смог

- Чего же так тошнёхонько-то мне
сегодня?
Она стояла, облокотясь на перила моста и
смотрела на текущую воду. Впрочем такое
самочувствие длилось уже полгода, с тех
самых пор, как она, вернувшись с
соревнований, застала Андрея с лучшей
подругой. Видит бог, она пыталась,
уговаривала себя простить, забыть,
начать все сначала, тем более муж, как
мог, старался загладить и искупить, но..
но.. но. Сегодня их развели. Развели...
слово-то какое... как лохов... Она горько
улыбнулась.
-Хорошо, что детей не успели завести,- эта
мысль последнее время служила ей чем-то
наподобие мантры,- хорошо, что детей не
успели завести... хорошо, что не успели...
хорошо,что... хорошо...
К своим двадцати шести Маринка так и не
сумела обзавестись циничным отношением
к жизни. Та же Машка, подруженька
бывшая, не один раз говорила: "Дура ты,
вот, как есть дура! Обломает тебя жизнь,
не таких обламывала!" Наверное, видя,
что жизнь не торопится, Машка и решила
ей помочь. Со всей широтой души, или не широтой, а шириной, и не души, а...
-А может она права? Все так живут, от
перепиха до перепиха, свобода же,
самовыражения и саморазвития, с
самоокупаемостью, мля, одна я идиотка с
устаревшими представлениями о семье?
Ну и хрен с ними со всеми! Хватит,
порефлексировала!
И, оторвавшись от перил моста, Марина
двинулась в сторону Дворцого проезда.
Погода была под стать настроению. Осень,
припозднившаяся в этом году,
старательно наверстывала упущенное,
листвы на деревьях Александровского
сада почти не осталось, опавшая, она,
грязными ворохами пряталась под
скамейками, где до неё пока не добрались
мётлы раскосых дворников. Тучи,
нагрузившись где-то над балтикой, плыли
низко-низко, царапали пузо о шпиль
адмиралтейства и давали течь. Ветер
подхватывал струйки, дробил до
состояния взвеси и швырял пригоршнями в лицо.
-Да, как там у Лепса, " почему не пляжем
жарким, а ночным осенним парком, уходя
от нас, идут любимые.." А я от кого
ухожу? От себя?
Мимоходом посочувствовав Гераклу, поджавшему от холода мошонку, Марина вышла на Декабристов и повернула в сторону Исаакия.
---
-Здравствуйте!- не забыв перекреститься, Марина обратилась к отирающейся возле входа в храм приживалке,- Не подскажете, Артемьев сегодня служит? Если не трудно, позовите, скажете Марина спрашивает.
- Так я и разбежалась, за алкашом твоим бегать, чего вылупилась? Пьянющий скотина пришел, батюшка серчал шибко,- и несколько нелогично закончила,- и подают сегодня плохо!
Маринка безропотно полезла в сумочку. Пятьсот рублей поменяли хозяина.
-А сама чего, иди, он тут неподалеку от входа отмаливает..
-Да без платка я сегодня, не в капюшоне же мне в храм идти..
-Ладно, жди здесь,- бабка бодренько уковыляла внутрь.
Что Марину понесло сегодня к Исаакию, она поняла только выйдя на площадь. Именно здесь лет пять назад она и познакомилась с Артемьевым, пожалела продрогшего пьяненького старичка, отвела того к себе домой и, после литра чая с малиной, уложила спать. И так вот все сложилось, что после смерти два года назад бабушки, Артемьев стал самым близким Маринке человеком. Он служил дьячком в церкви на Конюшенной, периодически запивал, поэтому до подрясника, как он всегда шутил, не дослужился. О прошлом своем он не распространялся, да Маринка и не лезла, но было в нем что-то такое, что тянуло её к нему со своими радостями и горем, что-то запредельное, позволяющее ему читать у Маринки в душе, то, в чём она сама разобраться не могла. Последний год, из-за своего столь недолгого замужества, Марина не бывала у Артемьева, да и обиделась на него за то, что тот не пришел на свадьбу, а вот теперь поняла, кого ей сейчас не хватает и, схватив мотор, помчалась на Конюшенную.
Теперь стояла на крыльце, поеживаясь от ветра и ждала дядю Егора.
_
Артемьев, ты чего это опять нажрался?
Дядя Егор был плох, да что там плох,
никакой был дядя Егор. Мятое пальтишко,
мятая рожа и, судя по желтизне белков,
совершенно измученная печень.
-А ты с какого перепугу вдруг про старика
вспомнила, а, стрекоза?
-Соскучилась...
Дядька продолжал смотреть в глаза.
-Плохо мне, дядь Егор..
-Ну пойдем.
-Куда??,- изумилась Марина.
-Похмелишь для начала, а то , чувствую я,
от батюшки амврозии не получу. Мне
сегодня остатние двести одиннадцать раз "отче наш" точно не прочитать.
И, не оглядываясь, стал спускаться с
крыльца. Маринка, немного поотстав, за
ним, под негромкое перечисление
давешней бабкой всех действительных и
мнимых прегрешений Артемьева.
-Любит тебя, Артемьев, бабулька...
-А ты, Мариш, на слова-то много
внимания не обращай, глядишь, и сглаза
убережёшься,- пробурчал он, сворачивая
на Большую Конюшенную.
-Артемьев!! Ты же бороться с
мракобесием должен, а сам о сглазах
рассуждаешь.
-Ты, девонька, дура ишшо, а потому
молчи о том, в чем ни бельмеса не
смыслишь. Тем более, мы уже пришли.
Дешево тут, относительно, так что в
большие расходы не введу.
В кафешке было пусто. Из восьми
наличествующих столиков был занят
только один, а парочка за ним- занята
только собой, что оказалось приятной
неожиданностью, можно было спокойно
поговорить, не стараясь перекричать
достигших определенной кондиции
подростков, часто облюбовывающих для
своей персональной тусни такие
небольшие кафешки, тем более, если тут
действительно недорого.
Возле углового столика они оказались
одновременно с официанткой, Артемьев
заказал триста водки.
-Что-то ещё?,- спросила, если судить по
бейджику, Виолетта.
-Остальное закажем сразу, как принесёте это,- почти простонал
в ответ Артемьев.
-Дядя Егор, а ты чего в мирском-то?
-А нет службы сегодня, батюшка в
епархию поехал, а полы мыть облачение
не обязательно... несут родимую... ты это..
меня не трожь пока... и супчика какого
закажи...
Пока он звенел горлышком графина о
рюмку, Марина заказала ему солянку, себе
кофе со, скорее всего, размороженным
чиз-кейком и, посмотрев на Артемьева,
сто коньяку.
Пока дядька, блаженно прикрыв глаза,
усваивал первую, Маринка вспоминала
утреннюю процедуру умерщвления семьи.
Обыденность, вот что оставило самое
сильное впечатление. Не
человек рядом, давно ставший чужим, с этим Маринка уже
свыклась, а именно обыденность
происходящего, и пустота, окончательно
поселившаяся где-то под левой грудью,
приобрела юридическое обоснование там
находиться.
-Развелась, Маришка?
Надо же, она даже не заметила, что уже и
заказ принесли , а Артемьев, подперев
голову рукой, видимо уже давно, с грустью
её разглядывает.
-Ты предполагал, старый хрыч?
-Конечно...
-Так чего молчал?.. извини, кого бы я
послушала тогда...И на свадьбу поэтому
не пришел?
-Нет, в запое я был. А трубку ты не брала
потом.
-Обиделась я на тебя тогда, и видела
только себя ... За что и поплатилась..
Маринка покрутила коньяк в бокале и
поставила обратно на стол.
-Как теперь жить, а Артемьев?
-Хватит сопли распускать, коза
малахольная, и коньяк сюда давай. Не
нужен он тебе. У тренера когда последний
раз была, спортсменка сраная?
-Так.. месяца три.. умеешь ты утешить,
Никанорыч...
-Можно подумать, ты за утешением ко мне
пришла, пнуть тебя некому, вот, в чем
проблема, и тренер твой слабак.
-А сам- то, алкаш старый, как тебя не
выгнали до сих пор из вашей
богадельни!!.. Провоцируешь, психолог,
доморощенный?
-Ага, провоцирую..,- Артемьев залпом
проглотил Маринкин коньяк,- а я и правда
слабый... а не выгнали... давай пока просто покушаем... и выкушаем, помолясь..
Ну покушаем...,- с сомнением произнесла
Марина.
-А ведь отвлек старый,- закрутились
мысли,-
сейчас еще чего нибудь эдакое, должен
отчебучить, по ходу пьесы, что мозги мне
окончательно отформатирует, а я
поведусь, потому, что сама этого хочу. Вот
же чёрт старый...
Маринка принялась за остывший кофе с
полуосевшим чиз-кейком. Никанорыч на
неё не отвлекался, прихлебывал солянку,
перемежая её водочкой, и периодически
удовлетворенно вздыхал. Маринка
расклевала пародию на кусочек торта,
дохлебала чудо машинного кофедоения и
терпеливо дожидалась насыщения
Артемьева
.---
Марина отца никогда не знала, мать
потеряла в восемь лет и до двадцати
четырех жила с бабушкой в коммуналке,
пока не купила себе старенькую двушку на
Васильевском. Она тогда отобралась на
чемпионат Европы, вылетела в
четвертьфинале, но получила хороший
рекламный контракт, приглянулась чем-то
рослая, а многие попросту говорили -
дылда, саблистка шведскому агенту.
Полгода рекламировала снегоходы, ага, в
трусах при минусовой температуре, зато
смогла купить квартиру. Из которой
недавно и вышвырнула муженька. И
Артемьева, скорее всего бессознательно,
воспринимала, как отца. Не тренера, у
которого занималась с двенадцати лет, а
именно случайно встреченного пьяного
дьячка с Конюшенной. хотя что мы знаем
о случайностях...
----
Артемьев отодвинул пустую плошку,
опрокинул в рот последнюю стопочку и,
огладив жиденькую бороденку, сказал:
-А у меня ведь для тебя, девонька,
подарок есть, на свадьбу еще хотел, но
видишь, как вышло.- и полез в карман,-
на, вот..
На старческой ладони лежал золотой
медальон, явно старинный, на цепочке
тончайшего плетения, которая сейчас
горкой лежала рядом.
-Артемьев, ты что, весь год это с собой
таскаешь?!!,- у Маринки защипало глаза.
Она протянула руку и осторожно взяла
медальон. От пальцев по руке что-то
пробежало теплой волной, как показалось
Марине, превратилось в пушистый шарик,
проскользнуло куда-то за пазуху и
удовлетворенно там завозилось,
устраиваясь поудобнее и навсегда.
Маринка еле справилась с желаним
заглянуть за вырез кофточки и
посмотреть, кто это там.
-Значит я прав,-прошептал Артемьев.
-Что это было, Никанорыч? Что там
шепчешь, а?
-Радуюсь за тебя... А что было... признала
тебя железяка, признала..
Маринка уже полностью овладела собой,-
Та-ак, рассказывай!!
-А чего рассказывать, передается эта
штуковина у нас в семье уже лет
четыреста, строго по женской линии.. Все
женщины наши были со способностями...
Мать последняя была, бог дочери не дал,
я вот один родился, поздно очень, матери
за сорок было.. Почему не выгоняют, вот
ты спрашиваешь, так и мне досталось что-
то, мужчины могут, но слабо... Батюшка-
то что, только обряды проводить может, а
я вижу, плохонько, слабенько, но вижу...
человеков... суть их, понимаешь?.. ложь
вижу... Вот батюшка меня за собой
таскает, индикатором в деловых
переговорах... Но это тебе не нужно.. Мне
помирать скоро, цирроз.. Молчи! Я так и
не женился, а ты мне как дочь стала.. и
чистая ты, нет в тебе гадости... а
медальон этот, как мать говорила, дает
еще один шанс, извини, не знаю, что это
означает, и какой бы он не был, я хочу, чтоб этот шанс принадлежал тебе.

Тихой поступью конокрада
Входит осень, косит лучом
На рокадную автостраду
И тоскливо по-над плечом
Цедит "господииисусе".
И бредёт, спотыкаясь, вслед
Светло, тёмно и просто русым,
Просто русским, избравшим смерть
Нет, не точкой, но запятою.
Если часто бледнеет флаг,
Значит эта война достойна,
Значит эта война пристойна,
Значит эта война спокойна,
А цинизм беспардонно наг.
Надевая наутро prada,
Выворачивая печаль,
Осень дьявольски толерантна
И к казнённым и к палачам.
Вытирая росу с винтовок,
Осень, красная от стыда,
Ощущает свою готовность,
Понимает – она годна
С веток стряхивать кровь и листья,
Перечитывать и сжигать
Так, чтоб было на что купиться
Проповедующим джихад.
Чтобы было кого оплакать,
До зимы вспоминать и плакать,
Помолчать и опять заплакать
Кислой моросью с мёртвых хат,
Отжимая сырую мякоть
Неба, выбравшего закат.

Осень тихо идёт из боя
С похоронками наголо.
И уходят за ней в ночное
Кони, вставшие на крыло.

По солнечной шёрстке сережек растерянной вербы,
едва прикасаясь, вести тонкокожим запястьем.
И, всхлипнув, шепнуть, задохнувшись надеждой: "ну где бы
сыскать моё, в детстве дурном заплутавшее, счастье"
Измять свою память, снасильничать, выплакать, выжать
смешную себя в сарафане в зеленых горохах...
Апрельское небо, распухнув, спускается ниже,
чтоб вылизать городу спину. И спазмом на вдохе:
"не думай о прошлом, так только становится хуже".
Столица Петрова, по-снобски скривившая губы,
себя проецирует в души. И стылые лужи -
как будто глаза. И конечно же, что ей Гекуба...
Влюбиться бы. Сдуру. До грязной последней страницы.
Запястье раскрасить пыльцой... Венки-ниточки- шрамы.
Бояться... Со мной в этот раз ничего не случится.
Не больно... Вот только глаза режет золото храма,
как мне, так и чёрту, побравшему эту погоду.
Вернуться домой... безусловно, так будет умнее,
чем слизывать с губ принесённую с Балтики воду.
А что до стихов - о любви я писать не умею...

­­­Табаки идет на север. Север не ждет Табаки.
Север вошел в нирвану, слушая шум прибоя
моря студеных судеб и созерцая накипь...

...Если б нас было двое..

Табаки идет на север. Солнечный день короче.
Молча идёт Табаки, маленький мастер лести,
Слушая шепот сосен и пересуд сорочий..
-
...Если б мы были вместе...

Табаки идет на север. Местные волки вторят
вьюгам, глядящим в окна, вьюгам, стучащим в
двери.
Табаки пришёл на север, Табаки застыл у моря...

...Если б ты смог мне верить...

О чувствах ко мне ночами токует влюблённый город,
но каждое злое утро похмельный встает с колен.
Измятый сюртук прокурен, по швам переулков вспорот
и перхотью снег ложится. На плечи. Все тлен, все тлен.
Так хочется сделать ноги. Немедленно. И подальше.
В какой нибудь там Египет, не знающий о зиме.
Где море ласкает берег и ночь безо всякой фальши,
свои обхватив колени, печалится обо мне.
Где время, урча, бодает подножие пирамиды,
уставшей от воплощенья великой Id;e fixe,
Где вся суета и мерзость тенями проходят мимо,
и щурит глаза, пригревшись на солнцепеке, сфинкс.
---
Лижут песок Египта
мёртвые языки
волн... колесничих..
Шёпотом полилога
умерших первенцев
вяжутся узелки
памяти жертв
о милосердьи бога.
Мертвый сезон.
Голос прибоя глух.
Ветер пустыни
высушил губы сфинкса.
Из-под хиджабов
рыбьи глаза старух
в мёртвой надежде
"вот бы хоть раз влюбиться"
к дряблым щекам
гонят стада морщин.
Здесь ощущаешь себя
колониально белой.
Курят гашиш на рынке
стайки худых мужчин,
жадным семитским взглядом
мне исцарапав тело.
Хочешь - не хочешь,
зубы сцепив - терпеть
этих детей фараонов,
таких же мертвых.
Здесь понимаешь - песок -
это больше смерть,
нежели снег,
или заточка по′д-дых.
Значит приходит
время сводить мосты.
Да, сигареты здесь-
Смесь из дерьма и палок..
Я возвращаюсь в холод.
Египет, ты
стар для меня и
откровенно жалок.

Могли там жить. Легко, хоть небогато,
Молча уютно ни о чём и многом
В каком нибудь глухом и диковатом
Местечке, брошенном людьми и богом,
Тогда - живым и даже нераспятым.

Загнав в углы новозаветный сумрак,
Горел очаг бы. Жалко, одиноче
Луны скулил шакал. Мы б камасутру
Начитывали вслух библейской ночи
На скисших от любви овечьих шкурах.

Потом, укрывшись старой плащаницей,
Под заоконный шум весенних листьев
С тобой гадали, кто у нас родится,
Как давеча тела, сплетая мысли
С любовной трелью неказистой птицы.

А утром мог бы лить холодный ливень,
Мы, выйдя под навес, открыв ворота
Для путников, им хлёбово варили ,
Когда зашел к нам тот, из Кариота
И мы б исподтишка его убили.

ты будешь перечитывать меня
по миллиметру, пальцами, по Брайлю,
и, соглашаясь с пожилой моралью,
что за спиной покорно семеня,
с неодобреньем поджимает губы,
ты будешь осторожно молчалив.
но как он скучен, твой паллиатив,
в сравненье с петтингом, деликатесно
грубым.
тем больше дров, чем дальше в ебеня.
чем выше лю, тем ниже поцелуи.
во что бы ты не верил (алиллуйя))),
ты будешь перечитывать меня.

Словно на флейте - сердечные клапаны...
Как это смутное выразить голосом?..
Помнишь, как стёкла дрожали и плакали,
Ты мне расчёсывал мокрые волосы...
Лучики белые- сеточка возраста...
взглядом растерянным - "вот ты и взрослая"..
Как это смутное выразить попросту?..
Тычешь втихушку в герань папиросою,
морщишься - стало быть вспомнил
"Урицкого"...
В Питере вновь тополиные замяти...
Нежность стыдлива за строгими лицами
и послевкусием прячется в памяти...

­в холодной башне ultima thule,
где штиль и ветер одно и тоже,
сидит на старом скрипучем стуле
в "алкоголичке" забытый боже.

последний ангел трещит с насеста,
как заведенный: "вот кто ты? кто ты?"
а бог с похмелья читает прессу
и строит планы насчет потопа...

Я жду тебя. Наверное всё жду.
То клекочу, то плачу, то курлычу,
Голосовые скручивая в жгут.
Всё о любви, о девичьем, о птичьем.
О вставших на крыло чугунных львах,
Слепым котятам вылизавших перья.
О никогда не слышанных словах
"И я тебя"... Сквозняк играет дверью
Куда-то в лето. Время к ноябрю.

Ноябрь располагает к суициду.

Люблю@ятебялюблю!

Четвертая таблетка суламида...
Созвучно Суламите... Львиный вождь
Своих уводит в сторону рассвета.
Стучит по ламинату лунный дождь,
Разбрасывая блики, как монеты,
Донельзя стёртые Создателя рукой.

Я не имунна к осени и смерти!

Прижавшись к радиатору спиной,
Вяжу носки.
Монтекки... Капулетти...

Всё дальше, выше мой кошачий клин.
А крик тоскливей, одиноче, глуше...

Прошу тебя, не слушай этот сплин.
Пожалуйста, молю тебя, не слушай.

лето уже в разгаре но всегда в этих снах снег
и на ветру заскорузлая тряпка моя боль
красным по белому кто то дремучее аз есмь
чем то трехпалым выводит я думаю сам бог

как же мучительно каждую ночь прорастать в сны
в тени раскрытых крыльев птицы по имени смерть
мама зовет из бессмертия кто это дочь сын
после эпохи бессмердия кто это бог смерд

и ежедневно до одури страшно мне лечь спать
изгнанным дьяволом мечется бьётся в виски пульс
с яростным криком с неба птица по имени мать
падает влить любовь мне в отверстия из под пуль

если найти врача он бы точно назвал синдром
скомканных простыней в снах непрожитых наяву
снова летит в окно мне птица по имени дрон
аще еси
хоть кто нибудь
останови войну

Время уходит, пора собирать
Камни и ягоды, ягоды - волчьи.
В пазуху, память, кувшинчик, тетрадь.
Летний сезон, не начавшись, закончен.
Смертью болеет живая вода,
Медью болеют стоячные трубы,
Или ржавеют внизу живота,
Девочки-жени от этого грубы,
Но оправдавшись десятком причин,
Снова стервозны и так же фатальны.
Сучий диагноз, он неизлечим
Лишь потому, что конгенитальный.
Девочки-жени желают винить
Дудочки, мальчиков. Эта падежность
Ссучена женями в красную нить
Гендерных битв и паучьих сражений
В скупке билетов в неноев ковчег.
Просто всем женям сегодня под тридцать
Съетых самцов с логотипами "Че"
Тестостероновых маек на лицах.
Время приходит, сбирается рать
В лютую схватку с морщинами кожи.
Девочкам-женям пора подрастать.
Женям и девочкам. Автору тоже.

­Пальцы играли, ласкали пряди
светлых волос. Не умея плакать,
от непривычных "люблю′ и "ради"
я кулачком развозила слякоть
мейбелин классик от глаз ко скулам.
Мок под дождем меднолобый Питер.
И так уютно со спинки стула
Свесился твой идиотский свитер.
Тихо шептала, сорвавшись в детство,
стиснув в горячей горсти нательный:
" Не отбирай!!!" Тили-ти′ли тесто,
круто замешанное в постели...
" Ты бы утешил, хоть знаком, Отче!"...
Вороны граяли с мокрых сучьев...
Встроенный кардио-тамогочи
где-то под левой скулил по-сучьи:
"Не отбирай!!!" Голоса и тени..
Господи, важен ли возраст счастья
маленькой сказке для двух растений?
Впрочем, прости и давай прощаться
всуе. Естественное пилатство
Ев - это то, что со мной зачато.
Номер тринадцать не входит в братство
преданных, преданных и распятых.

Скулящую, как трубы Гавриила,
закрою дверь. Сегодня я одна.
Полью в кадушке куст неопалимый
и буду причащаться допоздна.
Вне гендера, заботы и служенья,
в холодной однокомнатной сукке
сыграть бы старый китч самосожженья
на ласковой всевышнего руке.
Ни капли пролитой, ни звука и ни всхлипа.
Козел отпущен, к чёрту шофарот
и выкрест ночь в монашеском экипе
считает "отче наш" наоборот.
Кровава соком водка. Мери, аве!,
что слаще непорочной наготы?
Отвязность - способ соблюденья правил,
которые придумала не ты.
Диалектичность. Что не вера мимо.
Мария, аве! Или же виват?
Щелчком окурок в куст неопалимый.
Тебе, всеблагий, тоже наливать?
Что ж, расскажи мне проповедь про это,
но как и ночь, давай начни с конца,
про пулю и веревку для поэта.
И девочку, родившую отца.

Шёл кастинг озабоченных самцов,
А может слёт тургеневских отцов
И выставка цветного пластилина
От пары экзальтированных дев.
И перевозбужденный светский лев
В четвёртый раз подтягивал лосины.

Раздутый третьим сроком депутат
Рассказывал про сказочный стартап
И раскрывал глаза на перспективы.
На русскости настаивал шаман,
На элитарности - открывшийся шалман
И к столикам несли аперитивы.

Ведущий (от апломба три вершка)
Разглядывал эскорт исподтишка,
Цитируя сапфо и насреддина.
Две пластилиновых играли в имена,
Я где-то под луганском умерла,
Из-за чего на пати не ходила.

Взъерошенный монашек- поводырь
из сука-жизнь за пазуху у Бога
сказал вчера: да ты и так убога,
достаточно того...", закрыл псалтырь
и вышел вон из провонявшей кельи
грехом и хво'ей новогодней ели.
И правда, сколько пальцы не топырь,
ты из породы сумасшедших самок,
евреек, русских, разных там саамок,
что бьются в окна, словно нетопырь,
на свет любви, что, как известно, зла
в угаре ненамеренного ****ства.
И то ли плакать, то ли рассмеяться,
читая поговорку про козла.
Не то в истерике дорвать охрипший голос,
забыв про стыд и всяческую гордость,
коль скоро ты к порогу доползла
того, в кого приспичило влюбиться.
Но как же вкусно мёдом и корицей
пропах тобой прикормленный соблазн.
-
Возьми печаль в ладонь и укачай,
забрось в нестохастические звезды.
И хватит выстилать крапивой гнезда...
чужие гнёзда птицей по ночам.

Ватт на двадцать луна вверху.
Полустанок. Ни "м" ни "ж".
Беспардонное "ху из ху"
Лезет в голову в неглиже.
Подпевая чужим псалмам,
Телефон на СвоиFM
Снова выстроил караван
Дней, наряженных в галифе.
Ночь вступила в свои права,
Сделав слышимым каждый звук.
Тихо падает трын-трава,
Тихо зайцы волков зовут.
И царапается, скользя
Вглубь по памяти лет и зим,
Растаможенное "нельзя",
Снаряжённое в магазин.
Межсезонье игры ва-банк
Умирающих парадигм
Мокрой сукой скулит в ногах:
"Схорони, воспитай, роди."
(Мы и реки пускали вспять.)
Если точно подобран "изм",
Много легче тогда стоять
Бабам возле горящих изб.
"Аще бог.... " и "никто ж на ны".
Время лечит. Лекарство – яд.
Можно молча уйти с войны,
Можно вкапывать звёзды в ряд,
Можно просто нырнуть до дна,
Можно прятать лицо и плеть...

Я могла бы тебя догнать...

Если б – вовремя умереть.

Я в запое. На красное с белого.
На помин невозможного прошлого
пью с тобою незвана-непрошена
под "пророка" Валеры Кипелова.
Я пришла чтоб тихонько, инкогнито
расстелить на могиле бессонницу.
Небо выльется, чаша наполнится
и дрожащей рукой будет поднята.
Ты прости, раз не в силах помиловать,
опускается маятник трешево.
Я уйду от тебя обезгрешенной
по воде, где написано вилами
моё самое главное алиби:
"родилась эта девка без разума".
Не в обиде я, честно, ни разу, мам!
Только "умничкой" зря Вы, не врали бы,
не вплетали бы ложь в колыбельную..
Я нашла и прикончила аиста.
Да, того. И не хочется каяться.
Не с моими бесстыжими бельмами.

Небо скатится струйкой за пазуху,
ветер влепит в порыве пощёчину.
Ухожу и с утра околоточный
мне нажмёт двухнедельную паузу.

Я сегодня проснулась, не чувствуя заднюю ногу.
С перепугу подняв свой хромой и сутулый треножник,
Упираюсь глазами в пыхтящего трубкой Ван Гога,
Ковыляя на кухню на запах вчерашних пирожных.

За морщинами штор — старость осени, молодость вьюги.
Разноцветье сливается в белый и это красиво.
В нелиепых движениях студнем колышутся груди.
Ты опять залезаешь мне в душу без презерватива.

Мы с тобою сиамские, мой одноухий солдатик,
Мы отбросили в сторону осени крылья стрекозьи.
Завершая свой танец на скомканной контурной карте,
Мы разделимся, странный. Но в этот раз без наркоза.

Я проснулась сегодня, не чувствуя заднюю ногу.
С перепугу подняв свой хромой и сутулый треножник,
Упираюсь глазами в пыхтящего трубкой Ван Гога.
Гог единственный знает, что я, как и он — подорожник.

Стать городу по-чаячьи родней,
взлетая с яруса ближайшей колокольни
почти святой, а значит малахольной,
в какой нибудь из злых февральских дней
за пару снегопадов до весны,
пока не выцвели сугробы и чернила,
пока себе слова не подчинила
и странно -эротические сны,
в которых ты старательно читал
меня и постоянно ошибался
в порядке па несвадебного вальса
с двусмысленным названьем "не чета".

Упасть и конвульсивно наносить
на бересту лица черты и резы
диагноза конца патогенеза
"не верить, не бояться, не просить",
ждать очередь опять себя зачать
(теперь — в утробе маргинальной суки)
и исступленно гладить твои руки,
снимая с них перчатки палача.

Пололюдье. Заснеженный Невский проспект.
Из подъезда доходного дома
С институткой выходит безусый корнет,
Та наивна, скромна и ведома.
Где-то в поле пьянющие мрут ямщики,
Бурлаки ледоход ждут на Волге,
Иноверцы старательно шьют сюртуки.
До Рождественских балов недолго
Остаётся терпеть петербужским хлюстам -
Завсегдатаям модных салонов.
Чёрный крест от Малевича смотрит с холста,
Как уходит тринадцатый... Солон
В этот раз, в этот год у причастия вкус
Предвкушением пролитой крови.
На руках у Марии младенец-Иисус
В нетерпенье судить сдвинул брови,
А помазанный им, убивает ворон
И, на смерть приблудившихся, кошек.
У Данона в меню для пресыщенных- слон.
Или хобот...
На паперти грошик
Кто-то важный бросает в дырявый треух,
А с грехами проносит червонцы.
И кричит истерично с окраин петух
На взошедшее ржавое солнце..

Поплевывая в скважину двора,
цедил Господь - да чтоб ты, сука, сдохла-
я, ухмыляясь, на балконе сохла,
в который раз родившись из ребра
недавно приручённого Адама.
Стояло пол "мосазервин" Агдама,
у щиколотки левой. Для добра
и зла, естественно, отдельные бокалы.
Из вазы недовянувшие каллы
тянули пестики к растерянному бра.
-Ну как такая получилась лядь?
-Что сразу "лядь", на мне надеты бусы-
...подумала ещё.., - Нет, все же в русый
мне стоит перекраситься опять,
а стало быть - сегодня же в цирюльню!
Господь дождем лохматил пух июльный,
приписывая мне чужую мать
с ужасной склонностью к какой-там филии,
не, в школе это мы не проходили,
а значит совершенно наплевать,
пущай бухтит, пока не надоест,
пока его не пересохнет глотка.
Важней вопрос, в какие влезть колготки
под мальберштейновское серии the best
коротенькое хлопковое платье,
чтоб кролики, минуя статус "братья",
сигали из штанов в мечте залезть
по двум слегка капроновым колоннам,
и в полном соответствии с Кулоном,
все виртуальные фотоны перегреть.
-
Перебирая явь и полусны,
Адам мечтал о южном побережье...
Бог выжимал остуженную нежность
в раскрытый рот горячечной луны.

Для Энея - Невский -дорога к Риму.
Спички - дуре - пламя костра Дидоны.
Я молчу и высыпаю имя
Карфаген из чёрной сухой ладони.

"Без тебя" - просит добавить "как же".
"Без тебя" - съёжился шар омелы.
Напилась я из пересохших скважин,
безъязыкой ставшая Филомела.

За окном Санкт-Петербург и сырость.
Запоздавшей вестницей в небе чайка.
Я укуталась в город себе навырост,
финикийка, русская и гречанка.

я просыпаюсь в два тугой на оба уха
и кажется, что слышен на Сенной
Союзный Гимн, что крутит за стеной
соседка, полоумная старуха.

Соседка, полоумная старуха,
свидетель большинства с семнадцатого "ций",
всем постоянно дарит леденцы
и хвастается выдуманным внуком.
Твердит, как важно уберечь девичью честь,
вплетает в косы розовые ленты,
и у мужчин канючит комплименты,
недополученные раньше.
Ровно шесть.
Апрель.
Двадцать второе.
Баба Вера
дворовых кошек тащит в пионеры
и вяжет галстуки на грязные хвосты.
Она вообще любитель почудачить...

Вот о Войне - не любит передачи.
Все плачет-плачет и плюет в кресты.
Потом застынет. Детскими глазами
как будто спросит: "Мы их наказали?"..

Как будто с Господом общается на "ты"..

Синявинских высот заснеженный алтарь,
и пастырь, и псалтирь, и пьяный пономарь,
и капельки смолы, затоптанные в снег.
И человек?

Ретроспектива лет растянута до тьмы
голодной осени и мёртвых глаз зимы
под бормотанье ряженых святош.
Я чую ложь?

Обломки судеб, в золоте кресты
и вечной памяти расстрельные листы,
сметаемые к красному углу.
А я умру?

Когда нибудь, с желанием спасти,
своей страной зажатая в горсти,
не разбирая, дьявол, или бог.
Ведь кто-то смог?

Пинком калитку в небо отворя,
сорвать бушлат и выйти в января
простуженную вечную ничью.
И я молчу.

Снова гул в голове - тараканье народное вече.
Если будет консенсус, продлится дорога с ума,
по которой бредешь из тюрьмы на свободу.Сума
постоянно с тобой, обнимая ремнями за
плечи.
Окруженная городом и этот город доя,
получая за день по чекушке креплёных фантазий,
ты сдвигаешься вбок не по лунной, а просто по
фазе,
и уходишь за грань опостылевшего бытия.
И, когда в голове наконец-то оформится вотум,
и команду инсекты дадут исполнительным ботам
довести свою волю бескрылым, живущим вовне,
ты наденешь стихи наизнанку на голое тело,
ты себя убедишь, что, мол, именно так и хотела.
Это ж так поэтично, когда без царя в голове
демократия тварных в твоём государстве абсурда.
Раз решения вече по умолчанию мудры,
то едины мохнатые лапки в движении вверх
почесать изнутри твой давно каменеющий череп,
словно мраморный сыр в мышеловке в десятом
углу.
Сколько ангелов можно всего посадить на иглу
мастурбации рифмами в нерассуждающей вере
в неизбежный оргазм, в шедевральность плодов
полигамий
полуночных себя и случайных обрывков бумаги
на отесанных грубо столах местечковых таверн?
Ты ломаешь комедию, стереотипы и пальцы,
и, сырые стихи натянув на гламурные пяльцы,
вышиваешь слова на пропитанной эго канве
абортивных сюжетов, что с каждым сонетом всё
площе.
Если ты королева и снится Людовика площадь,
значит власть в голове захватил синантропный
Конвент,
гильотину сменивший тебе правом самосожженья
полуночным окурком на взмыленной сексом софе.
Ты читаешь партнерам стихи об аутодафе
и меняешь с утра на обугленном ложе мишени.
Всё in nomine...nomine...nomine..sancti. Аминь.
Ты из взбалмошных тех поэтессок, из тех героинь,
что бормочут чего-то себе на забытом наречье.
И уже не смешно, коль настолько возвысился
фарс
послестиший плацебных, завернутых в тогу
лекарств.
На уме ли себе - сумасшедшая - лишь человече...

Сегодня я и Нева в ознобе,
А воздух даже на ощупь влажен.
Похмелье? Так не пила же вроде...
Болею? Фи! Вообще неважно.
Ну здравствуй, мокрый осенний Питер,
Своих проспектов и подворотен
Слепой художник, ты снова скрытен.
В размытых красках твоих полотен
Дождя завесой укрыты мысли
Вождей и быдла трёх революций,
Твоё причастье по вкусу – рислинг,
Зато на троне твой верный нунций.
Гранитный фетиш твоих фасадов
Меня смиряет с двором – колодцем.
Ты не столица, я не Асадов,
Обоим есть нам за что бороться.
Я, как и ты, на разрезе сволочь.
Цемент на крови – нам красный мрамор.
И с каждым днём всё темнее полночь,
А ночью мамы не моют рамы.
Иду в тебя сквозь туман по лужам,
Гляжусь в тебя до песочной рези.
Мой город, ты мне, безумной, нужен.
Ты ждал меня, я вернулась.
Crazy.

Этот город не врал, убеждая в своей простоте.
В лихорадке дождей, вдохновленный митьковской гравюрой,
он пятнал твоей тенью холсты облупившихся стен
и морские ветра приучал отжимать в политуру.
Отрицая соленых червей и снобистский мескаль,
оставляя за Чижиком-Пыжиком право на водку,
ты мычала стихи, словно пьяный забывшийся скальд,
о любви, вместо вычурных вис про драконов и лодку,
несомненно ведомую к счастью великим вождем.
И плевала в колодцы из окон, не видевших солнца.
Ты искала тропу, но, увы, поводырь пригвождён
был давно, как же звали его?..что-то вроде Га-Ноцри?..
Ты пыталась взлетать, но, цепляясь ногами за стул,
принимала родство с остальными, рожденными грезить.
Продолжались дожди и служили грунтовкой холсту.
Этот город не врал о тебе - констатировал:
Crazy.

ты разводила ноги он разводил мосты
и прорастал в тебя выцветшими ночами
ты выходила в март чтобы чуть-чуть остыть
он приводил в кафе и ставил согреться чайник
он ревновал к мужчинам с которыми ты спала
в окна дождем вбивая морзянку вопросов "кто
он?"
по-скоморошьи нагло бряцал в колокола
ты улыбалась грустно и обзывала - клоун
он подпевал тебе ветром скуля не в лад
словно подросток-волк с которым рассталась
стая
ты собиралась в горы вспомнив о несс арманд
"аэропорт закрыт" - он объявлял картавя
ты возвращалась утром входила в остывший дом
он возгонял росу чтобы глаза туманить
ты не любила нет (пока) но уже с трудом
сладкое клала в ложь если горчила память
он был далек от зла впрочем и от добра
геометрично черств в линиях черт и резов
ты у него искала шрамы повдоль ребра
одушевляя город и оставаясь crazy

Радостно выдохнув: "не замай!"
(Впрочем, подходит и "мир-труд-май")
На Патриарших брала трамвай.
Просто на горло.
И, запирая на ключ вокзал,
Ты вспоминала о том, как звал
И как тоской по тебе блевал
Брошенный город.

Как он тянулся сквозь ночь к тебе,
Спрятавшей правду на самом дне
Луж, отражений, молчаний, где
Ты субмарина,
Стёршая спину о чёрствый мол,
Маленький в юбке наполеон.
Речкой трамвайной, березиной
Ты уходила.

Ветер попутный, ночной пастух
Гнал через шпалы икарий пух.
И оттесняли собой толпу
В ферязях ферзи.
Старый вожатый, депо бастард
Ласково, словно снимал с креста,
В ухо шептал: "а мечты оставь...
Девочка-crazy".

Выпуская в море мальков харибд,
он не ведал, глупый, чего творит,
прорастал в похмельные январи
и шептал ей глупости на латыни.
Он не слышал скрипа её молитв,
называл то Евою, то Лилит,
и не знал о том, как оно болит,
потому что там у него не стынет.

Он менял места и в корзинах Зин,
был понятен каждой из (Карамзин
отдыхает). После, как муэдзин
он скулил и жаловался с окраин
боковых в вагонах и узких тахт
на собачьих самок, взвинтивших фрахт,
возвращался, скрёбся с котом не в такт.
И кошачий взгляд был почти сакрален.

Он сдавался в плен при любой войне,
находил и снова искал в вине
способ выхода из себя во вне
и, привычно мучаясь, не кончался.
Убеждаясь утром, что снова жив,
предлагал ей трон и себя в пажи,
повторяя мантру про святость лжи
сам себе настойчивей час от часа.

Он срывался с вершин, рассыпаясь сухими словами,
предлагая себя в сумасшедшие за зиму мцыри,
не успевшие сесть на уплывшие в лето трамваи
по брусничным каналам из склепа, в котором отцы и
на швартовах скулят виновато авроры и сциллы
языками асфальта хватают тебя за подошвы.

Это было не больно и даже по-своему стильно -
отражаться в камнях, продлевая падение дольше
самой длинной строки, по которой уходят герои
позабытых стихов, разрывая оковы контекста.

Он касался коринфских колонн потревоженной трои,
эксгумируя в памяти страхи ушедшего детства -
не успеть, не взрастить и довериться тем, кто не в теме,
как изжить ленинградость, её проживая впервые.

Не пуская в себя, оставался в итоге не с теми,
человек между полюсов, голый среди кутерьмы и
в заводных дураках для искусством беременных самок,
по весне уходящих в запои на творческий нерест.

Он листал города и бросал их в корзину для спама
и высаживал в пустошах снов зацветающий вереск.

А ещё он писал и заклеивал строчки в конверты,
по субботам, как штык, отправляя письмо в копенгаген.
Он, возможно, не верил, что там ещё водятся герды,
но, всему вопреки, оставался всю жизнь моногамен...

Лжи не бывает, есть только правда,
правда зависима от посыла
на хер, к источнику, к Богу... Надо
было решиться и ты решила
выпустить взрослого из ребенка
рыться в осколках чужого слова
в поисках заживо погребенных
истин. Скажи, вообще какого
лешего этот вопрос "что делать?"
так омерзительно актуален?
Ты по-пингвиньи скрываешь тело
в скалах бетонных, чтоб не сыскали
повод запрячь и послать по воду
лить на колёса замшелых мельниц.
Правду разделишь — получишь "полу"
(с кем бы то ни было). Право пленниц
в камеру пыток входить без стука —
милость отсроченного расстрела.

Правда нага, оттого доступна,
если достаточно повзрослела.