Солнце лечит бледный март скворцеванием,
Тремолируют звеникулы воздуха,
Я разучиваю па танцевальные
Вместо завтрака и ужина постного.

Но погода словно жизнь переменчива,
По прогнозам фьюжн-дождь с кодой джазовой,
Ты дождись меня подсвеченным вечером,
И согрей - потом рассказки рассказывай.

Рамки мира нынче звонкие, тесные,
Знай, пиши, коль слово в топке реактора,
Только, что бы ни писал, ты, естественно,
На холстинке в полный рост селфи автора.

25.03.2019

Ночь проснувшейся совкой ухнёт, заалеет в виске росток.
Упадём - совпадём на кухне до рождения новых строк.
Проплывут и ежи, и совы в марианских глубинах вод,
Не стоявший над бездной слова, ни фигушечки не поймёт
Шелестят адвокаты-судьи: "Не взлетишь, не упав на дно!"
Но в порочности женской сути убеждён ты давным-давно.

***
Я - шутиха, видать, порочна на иной благонравный взгляд,
Почему же тогда и ночью за тебя корешки болят.
Пережив состоянье "грогги", притупляю стихами боль,
Колосятся поля подкорки тёплым, спелым, ржаным тобой.
И пронзают навылет ости, сквозь серебряный строй волос.
В чаше мира мы только гости, за спиною - Калинов мост.
Над Смородиной - чёрной речкой, мой родной, не гляди назад.
Даже если кровят поречки в воспалённых сухих глазах.
Возвращаясь, и я однажды, словно всклоченный самоед,
Утолю тут сыпную жажду по ушедшим за солнцем вслед.

***
Все вернёмся туда, но позже... Каждый посланный «бумеранг»
Пролепечет: "Прости мя, Боже" и очнётся в чужих мирах.
Это будем не мы - другие, может, лучше, а может, ху...
Может, Ангелы, дамы с гирей, может, тапочки на меху.
Может, нищие или принцы, может, юные тополя,
Может, ярые якобинцы, может, бабочки или тля.
Может, зебры, скворцы, жирафы, может, вешний «бурлеск» в ручьях,
Может, выход котеек бравых, может, полный рыбёх бочаг.
Может, камни на дне оврага, может, чудища всем на страх.
Белой ведьмой горит бумага, пряча душу свою в кострах.

Неизвестно, дадут нам Слово, или вето наложит Бог,
Чтобы мы не галдели снова, словно тьмущая тьма сорок.
Мы вернёмся туда, но позже на любимые голоса,
А теперь ты ушедшим должен - посвети хоть немного сам.

Мы не встречались с тобой в Венеции,
Не заключали на бис конвенции,
Мне и теперь иногда не верится,
Тысячу лет спустя,
В то, что стигматами слова связаны
Накрепко, будучи слишком разными,
Можем казаться друг другу язвами,
Мелочи не спустя.

Ночь - луноглазая пулемётчица
Лупит навылет, но верить хочется,
В то, что подаренный свет не кончится,
Только настрой дрянной.
Звёзды-прорехи на чёрном знамени,
Век в выбивалы играет с нами, но
Учимся слышать друг друга заново,
Оберег твой со мной.

Ближний маяк неугасшей истины,
Клён серебристый, ремарки -листьями,
Гордый, несломленный, независимый,
Радость моя и грусть.
Рок громыхает пустыми вёдрами,
Но вопреки будь живучим, бодрым и,
Сердцем-подранком и кожей содранной
Я за тебя держусь.

13.03.2019

Забит народом “Современник”,
Но зверски хочется в буфет,
На “Каберне” не жалко денег,
Я – не алкаш, но не аскет!
В буфете сок в картонной пачке,
И покурить - ступайте прочь,
А зритель в беспробудной спячке,
И сценография - невмочь.
Ходульно схематичен Чехов,
Не выстроен репертуар,
И на волне былых успехов
Лишь костюмера божий дар?
Уставший зал струит осанны.
«Трём сестрам» – браво! А во мне
Всё бродят мысли - партизаны
О мире, хлебе и войне.
Окстись, найдутся критикессы,
Куда искуснее, чем ты,
Всё это в прошлом – общий кесарь,
Страна, бесплодные мечты.
А ведь была - одна Победа.
Крылами режут синеву,
Подранки чаек - души дедов
Летят в Москву! В Москву! В Москву!

2009

На небе в овчинку галдят вразнобой
кондуктор, вожатый и кормчий,
но я за тобой полудикой тропой
пойду в окружении прочих.

«Семёныч, нельзя ли спрямить дальний путь?
Тропа без привалов нелепа.
Не легче ли горный хребет обогнуть
и плыть по течению неба?»

«Ты вниз не смотри, и не дрейфь, а иди,
обходчиков-умников много!»
Солёные звёзды взорвутся в груди,
и станет туманной дорога.

И я прошепчу про гадючую мразь,
что в госпиталь бить не стеснялась,
Ты спросишь: «Охота опять началась?»
Отвечу: «Она не кончалась…»

Ты скажешь: «Кричи и пиши, если дюж,
Покуда словами колотит…»
Спасибо, тебе, проводник наших душ,
Не чёрт, и не ангел – Володя!

***********************
Вдохновение
А. Градский «Песня о друге»

Крепко связаны мы с тобой
красной нитью страной-судьбой,
закатилась под сердце боль,
как шальная звезда.
Прорываясь сквозь тьму эпох
этот голос молчать не мог,
он хрипел, и нутро мне жёг,
рвался в небо с листа.

Вновь студёный Татьянин день,
алый свитер, Поэт, надень,
до весны долгих пять недель,
ты же, друже, живой!

Едкий дым из фабричных труб.
В Мавзолее всё тот же труп.
Кредитор с ветераном груб...
Душу рвёт голос твой.

25.01.2017

Я - не Икар, не – дрон, не монгольфьер,
Не тучка и не песня дон Кихота,
Не ступа, не Шагал, не пионер,
Не Водяной, но мне летать охота!

А все смеются; "Ну, куда тебе,
Лишь йоги в курсе тайны левитаций,
Твоя стезя - улиткою в Тибет
Ползти, а не за небушко хвататься!"

Но ни на йоту не поверю им -
Бескрылым, рутинёрам никчемушным.
Взяла метлу, и смыв с мордахи грим,
Я спать легла с мечтою, а не с мужем.

Привёз меня десятый лебедь-сон
На встречу в мастерскую Леонардо,
Надеялась, что мне поможет он,
Как Кларе Цеткин на 8 марта.

Художник крякнул-хрюкнул Ганимед,
«Позируй ню!»,- натурщицы пропели.
А я закочевряжилась: "Нет-нет!"
И вместо крыльев он мне дал пропеллер.

Теперь едва проснувшись поутру,
Летаю над округой южным галсом,
Приветствуют мужчины: "Здрасьте, фру!"
А детвора лепечет: "Тётя Карлсон!"

Щебечут воробьи: "Вот это да!"
А я не фру, не вру, мечтаю втайне,
Что скажешь ты: "Какая лепота!
Нам в лето по пути! Летим, Летаня!"

Время щурило глазки, как дикий монгол,
Било в пах разводным - своего не упустит,
И король у червей был пожизненно гол,
Но в час пик обретался в брюссельской капусте.

Время мчалось вперёд без ветрил и руля,
И архаровским лбом вышибало ворота,
Правосудие именем икс-короля
Неизменно вершилось по просьбам народа.

Время шило тиффозные маски:"Пора!"
Спидоносцы войны не желали поститься.
Кто-то снёс на помойку три алых пера
От общипанной павы-славянской Жар-птицы.

Время сказки журчало, как дальний арык,
И пыталось поймать Золотого телёнка,
А на рынке цвели расписные шатры,
В них и правда - эрзац, да и водка - "палёнка".

Время шло, разогревшись, но курс - в никуда,
Коноводы погрязли в расколах и спорах.
И пылала листва на щеках со стыда,
И сушили в подполье подмоченный порох.

Время было больно дефицитом добра,
Расплодились колонии антропофагов.
Ели всех: человека, собаку, бобра,
И плясали у стенок своих саркофагов.

Исполнялся жестокий, но правильный гимн:
"Не всегда могут всё короли и капуста!"
Подложить раздобревшего хряка другим -
Было признаком дьявольски тонкого вкуса.

Ах, уют - голубая мечта голубей,
Заседали в сети и юнцы, и матроны,
А поэты под мухой горланили «бей!»,
И вонзали друг другу ножи в афедроны.

***
Время жертвенно хмурило профиль и фас,
Пауки, богомолы и чёрные вдовы,
Почему, почему время выбрало вас,
Ну, а мы оказались к нему не готовы?

Если память – огромный бездонный провал,
Можешь век куковать и толочь воду в ступе,
Только если вчера ты на «завтра» плевал,
То сегодня оно и с тобой так поступит.

Время таймеры резво взводило в груди,
Часто спать не давал резкий звук метронома,
И пока ты мечтал «всё ещё впереди!»,
Оказалось, уже у тебя не все дома.

Говорят, зла хватает во все времена,
Мы способны ценить только то, что теряем,
Потому что сердечная наша струна –
Это линия связи меж адом и раем.

Время нас украшало то сеткой морщин,
То по ходу фингалом и scarification*,
"Потерпи, казачок, на судьбу не ропщи,
Станешь ты атаманом, а может быть, гейшей".

3.12.2018

scarification - шрамирование

Стареет осень, и зябнут кисти.
Дрожащим пальцам стопы не рад,
ни «partum hominem»*, ни филистер,
ни джинн из дворницкой "чистим-блистим".
Накрыл тропу краснокожих листьев
бродяжка снег - бледнолицый брат.

Пытаясь ёрничать, чуешь кожей
под снежурой островок тепла,
молчит гитара, и ты – заложник
колючек-мыслей неосторожных,
и балалайка заплакать может
по тем, которых не сберегла.

И где то лето, что звал индейским
Орфей из юности - Джо Дассен,
чтоб в сердце - вспышка, и пламя с треском?
По-детски всхлипнешь: "Уплыло", дескать,
Отбреет время-судья третейский:
"Прими, голубушка, седуксен!"

А мне - сегодняшней также любы
Нескучный берег, солёный бриз,
имбирным пряником пахнут губы,
и мы индейцами мумба-юмба
и голопопо и голопупо,
парносердечно ныряем ввысь.

Мой сладкий трепет, молочный морок,
смотри, о кисти не обожгись,
скажи, неужто тебе не дорог
ни этот заиндевевший город
в калёных ниточках разговоров,
ни дикой норки упрямый норов,
ни то, о чём умолчал Детгиз.

Какой горячей бывает кисть…

20.11.2018

«partum hominem»* - человек творческий

Четвёртые сутки я вызов бросала
Судьбе - «неписучке», терзая листы.
В заоблачных минах упрёк разбирала,
А Тютчев мне рублик тянул с высоты.

«Ах, Фёдор Иваныч», - горланило тело,
«Не жмитесь, товарищ, ведь там вам не тут!»
Толпа корифеев с укором глядела,
А Маркс «Капитал»-ы жёг десять минут.

Нет, им не поставить меня на колени,
Зашила свой опус в шушун за полу.
«Сожги, не позорься!», - гундосили тени,
А Гоголь на тыковку сыпал золу.

Со страстью кармической и неубитой
Слагала я вирши в родной стороне,
Все классики спали в тоске пережитой,
А Тютчев слал ноты протестные мне.

***
буриме

Бал начинался. В фигурах сошлись на полу
Туфли, штиблеты и шпоры, а я всё глядела,
Вальсом, кадрилью, мазурками бредило тело,
Но замарашка-душа ворошила золу.

- Милая барышня, полно грустить в стороне,
И предаваться печали давно пережитой,
«Вечно живая» не может быть «вечно убитой»,
Так со своей колокольни рисуется мне.

Алые, словно в осенних аллеях листы,
Лица кружились. Признаюсь, едва разбирала
Ваши слова, но смущённые взгляды бросала
В тёмные омуты глаз, что влекли с высоты.

Время - табун убегающих диких минут.
Врёт календарь, что не помнит, как ждали колени...
Мой Адмирал, мы друг другу - светила и тени,
Ладанки, дольки сердец вдруг совпавшие тут.

***
буриме

Когда зашьёшь разодранное в клочья
Поэтово нутро, поймёшь тогда,
Что не отдашь ни пяди шерсти волчьей
Облавщикам погонного труда.

Укроешься щитом, как броненосец,
И шею отрастишь, как бронтозавр,
Войдёшь под своды хмурых переносиц
К провластным передержанным тузам.

О, сколько их, прошедшихся транзитом
По нашим судьбам вдоль и поперёк,
Но вопреки транзитным паразитам,
Корнями прорастаем между строк.

На вдохе полномочия превысив,
Поэт, народом вписанный в друзья,
Штрафные батальоны наших жизней
Сквозь время выводил, не тормозя.

25.07.2018

…Вот и проколется шина,
Лягу лицом в клевера,
Здесь их зовут "конюшыной",
В гривы вплетают ветрам.
Тут без билета прокатит
Резвый Конёк -Горбунок.
В старой заброшенной хате
смело войду на порог.
Съёжится лыковый короб,
в блюдечке с мёдом -оса.
Дверь проскрипит мне с укором:
"Ишь ты, наел телеса!"
Ягодка баба-Ягуся
С талией тоньше осы
Будет со мной про искусство
Баять в ночные часы.

Случилось это в прошлом веке, но
не сжата память на полях,
напомнит, как читал Онегина
по-русски чисто врач-поляк.
Муж-лейтенант попал в аварию.
Судьба-стряпуха, хоть завой,
пересолила ночи карие.
Рожай соломенной вдовой.
В военном госпитале Щецина
под каблучком терновых слив
намучилась Алёна с первенцем,
едва от сепсиса спасли.

Плыла палата с «Матка Босками»,
на новый свет не торопясь,
пока мадонна комсомольская,
как жгут, закусывала бязь.
Сестра бросала слово веское
с «голгофы» капельных высот:
«Похоже, панночка советская
нам все подушки погрызёт».
Соседки пели ей Утёсова,
свои гостинцы разделив:
клубнику, сливы, бело-розовый,
с прозрачной кожицей налив.

«Да ты же самая счастливая,
раз твой ребёнок жив-здоров!» -
и вместе с рдеющими сливами
поток надежд вливался в кровь.
Прошёл тянучий месяц с хвостиком,
муж с загипсованной ногой
забрал её и сына Костика –
конвертик пухло- дорогой.
Сменились веры и полярности,
союзы, папы, повара.
Не существует срока давности
у бескорыстного добра.

В пшеничных косах – нити пегие,
и снилось ей, как до утра
Хирург- поляк читал Онегина.
Такие были доктора…

30.04.2015

Не грусти обо мне, даже если совсем не отвечу,
Не пылай костерком, не сходи от вопросов с ума.
Не пишу, не звоню, потому как похвастаться нечем,
А с хандрой-лебедой я должна разобраться сама.

Не грусти обо мне в вавилонах не птичьих наречий.
Немота навалилась сизифовым камнем на грудь,
Мне его возносить вновь и вновь в синеву русскворечья,
И запёкшимся ртом на туманную ряженку дуть.

Сколько нужно подъёмов и в связке свободных падений,
Чтобы «каменный гость» раскрошился в подножную пыль,
Чтобы чижики-губы, припав в исступленье питейном
К чистоте родничка, зашептали ковыльную быль.

Не грусти обо мне, ни на йоту не стоят печали
Те минуты- журавлики, данные нам для того,
Чтобы мы мимолётно друг в друга вросли мелочами,
И в сплетении слов ощутили по крови сродство.

Будет солнце баюкать земельку в зелёной колыске,
Ты подумаешь “бабье…”, сминая листок в кулаке.
Не грусти обо мне, даже если уйду по-английски
В закулисное завтра без слова «прощай». Налегке.

соловушек с лужёной глоткой
вчерашней басней не корми
пока под солнечной шарлоткой
не спас, а пассы на крови
их бин аз есмь твоя подлодка
от калиты до околотка.

полным полна словес медовых
и тайн невызревшего слова,
победой пирровой маня,
царь-ендова пьянить готова
похмельной горечью меня.
немеет небо-недотрога,
не отпустив слова в пике,
то пеленает больно долго
горячечную область вдоха,
то отпускает налегке.
и выплываешь обновлённой
хлебнув целительный настой,
в обрывках облачных пелёнок,
но поцарапанно-влюблённой,
пчелой над бортью золотой.

70-летию Освобождения Беларуси от фашизма.

В палевых небесах,
За облака держась,
Ангелы на басах
Изображали джаз.

Где-то кипел Ла-Манш.
Щерились жерла дул.
В рейхе играли марш.
Янки играли “дудл”.

В прахе стоял июль,
Пухом укрыв птенца,
Город устал от пуль,
Орднунга, Тростенца.

Тьмою разбитых глаз
Пух принимал за снег,
Ждал он, как в первый раз,
Мирный ребячий смех.

Тысяча сто ночей
С чёрною берестой,
Летопись палачей -
Камерой и крестом.

Сколько же лет назад,
Сбылся счастливый сон,
Лики родных солдат.
Здравствуй,«Багратион»!

Для обожжённых душ
Время - не анальгин.
Снова играли туш
Вставшим с одной ноги.

Кот полосато-рыж,
Держит привычный галс.
Ангел-хранитель, слышь,
Шпарь нам победный вальс.

03.07.2014

http://litset.ru/publ/19-1-0-44444
Олег Нечаянный "О женском счастье"
*****
Мосье, письмецо ваше длинное
Так тронуло женскую суть,
Что я два часа с половиною
Напрасно пыталась уснуть.

Товарищ, поймите, недаром я
Так радуюсь вашим словам,
И груди, как лебеди, парами
Летят окрылённые к вам.

В мечтах о любовной дотации
Отвечу, как есть, без прикрас,
Что замуж давно мне мечтается
Сходить, наконец, в пятый раз.

В коммуне с родной зообазою
Готова создать вам уют,
И рожицы деток чумазые
Заочно вас папой зовут.

А если, товарищ, вам хочется,
Взять сразу быка за рога,
Отвечу: мать ваша –учётчица
Мне также, как вам, дорога.

Сестра броненосца Потёмкина,
У ней, что ни слово, то - перл,
Нам тонус подымет в потёмках то,
Как лучшая из Даздраперм!

В бюджете моём ныне трещина.
А что же касается вас,
Покуда я с вами, как женщина,
Не спет ваш жестокий романс.

Мне бизнес оставил...и к лучшему
Наперсник, объевшийся груш,
И вас я пристрою обрубщиком
Свиных неприкаяннных туш.

Вы вровень с прекрасными принцами,
Прошу вас, слезайте с White Horse,
Не спиться при мне - дело принципа,
Поклюкайте клюквенный морс.

О, как беспричинно я счастлива,
И с маменькой жду вас домой.
Пусть рвётся сердечко на части, но
Мой суслик, вы будете мой!

Нас давно разделил сепаратор времён.
Мы-осколки страны, искажённые вести.
Но всё чаще мне снится единственный сон,
Где с тобою мы - вместе. По-прежнему - вместе.
В тёмных водах качается серп – саблерог
На медовой коврижке душистого лета.
Я пеку ваш любимый черничный пирог.
Ты и сын, обмотавшись магнитною лентой,
Заигрались в «последний решительный бой».
Под отчаянный крик: «Тра-та-та!» и «В атаку!»
Я молчу и не думаю спорить с тобой,
Собираясь кормить боевую ватагу.
Вновь на пяльцах небес - голубая канва.
«Если завтра война» - лейтмотивом парада.
Сын печатает шаг. К нёбу липнут слова.
Хоть бы кто-то сломал временной сепаратор.

Его, представьте, звали Лев…
Поверите едва ли,
Он в класс входил и, ошалев,
девчонки изнывали.
И я не знаю, почему
с необъяснимой силой
Прилипла, как репей, к нему,
и яблочки носила.
А Лёвка-гад, ни чих, ни пых,
подарки прятал в ранец,
Пока на бледность щёк моих,
как змей, вползал багрянец.
Тогда малец, достав апорт,
хрустел так осторожно,
что я глядела в сочный рот,
охваченная дрожью.
Зрел чернослив в шальных глазах,
как тайники, глубоких,
А Лев, спасибо не сказав,
мне руку нежно чмокал.
В груди от близости с мечтой
стучало молоточком.
И я сказала маме, что...
Люблю его. И точка.
Про тили-тили ясно всем.
Понятно. Без вопросов.
Нам было с Львом уже...по семь.
Для свадьбы самый возраст.

Сорок лет — старость юности, пятьдесят — юность старости.
В.Гюго

Однажды мы - объявленные грешными,
в условиях душевной наготы
прошелестим над юною черешнею,
в голу(бог)лазом небе Боготы
Зависнем над гнездом кота чеширского,
почешем отрывные языки,
грехи отпустят нам не бардзо вшистко, но
зато пошлют в Большие Васюки.
И будет утро млечное и раннее.
Юнец, пасущий воблы-облака,
промямлит: "Вновь прислали покаяния,
а лучше бы холодного пивка".
Мы полетим к парижской Богоматери,
а морда почеширского кота
ехидно промурчит: "Бумаг маратели
и детство не стареют никогда".

Вот стоит светофор, как шампунь, три в одном,
Красно-жёлто-зелёное знамя...
Он в себе совмещает черты маяка,
Полководца, провидца, пророка...
С ним печаль не печаль, и любовь глубока,
Без него толкотня и морока…

Г.Модестов "Светофор"
http://www.stihi.ru/2012/08/30/59

**********************************

Вот стоит светофор…а меня даже в дождь
Страшно мучает дума-зараза,
То ли он - Бонапарт, то ли чей-нибудь вождь,
То ли впрямь "экстрасекс" с «третьим глазом»?

Он не спит на посту со щитком-кобурой,
Не охваченный женскою лаской,
То ли вещий Олег, то ль последний герой,
То ли трио циклопов сиамских?

А когда перед ним тормозит самосвал,
Мозг терзает немыслимый прессинг,
Может, он - Македонский, а вдруг - Буцефал,
Или взятый в компанию Мессинг?

Он, как Феликс железный, с горячкой в груди,
"С ним любовь глубока", Цезарь, аве!
Пусть стоит на посту, «как последний Эдип»,
В труселях цвета флага Зимбабве.

03.09.2012

Мы - мамонты для чад, а может –диплодоки,
И школьный наш состав давно в Караганде,
По ходу вышли мы, кто - в люди, кто - в подлодки,
И память разошлась кругами по воде.

Был майский день пьяней це-два-аш–пять-о-аш-ки,
Не волновало нас, что станет с Жанной д’Арк,
Лишь бровью повела красавица Наташка,
И стадо мамонтят за ней рвануло в парк.

Директор зуб точил на ветреный десятый,
И завуч зеленел: «Кто тут зачинщик смут?
Я обещаю вам такие аттестаты,
Что только в ПТУ и дворники возьмут».

Но в юные года и ангел колобродил,
Махровая сирень струила аромат,
И целовались мы до одури с Володькой,
Шёл изумрудный пар, и клевер был примят.

Сегодня разбрелись, кто в Хайфе, кто в Канаде,
Костяк остался здесь, стеная и греша,
И повстречав в метро упитанного дядю,
Я не признала в нём Володьку Мураша.

А детушки, увы, не рассуждая здраво,
Поют «дай-дай-дай-дай», и не читают книг,
И можно восклицать «О, времена, о, нравы»,
Но только были мы ничуть не лучше их.

Лучится майский жук, и гаснет день вчерашний,
Последние звонки повсюду гомонят,
И по-медвежьи Вовка-старый однокашник
Сегодня наломал сирени для меня.

Давным-давно в эдемском обезьяннике,
Как съели фиги, начался бедлам.
Большую бучу поднял бывший паинька-
Орангутан Нибенименедам.

Консервной вилкой вскрыв ограду старую,
Он разомкнул замок в момент грозы,
И змея-искусителя в террариум
Загнал в объятья трепетной гюрзы.

Угнал тарелку с голубой каёмкою
Из сада и на Землю улетел.
И Бог в сердцах промолвил слово ёмкое,
Мол, туп отросток позвоночных тел.

И если хомо снова где-то стравлены,
Потомки ли Адама так бузят?
Я копчиком клянусь и мамой Дарвина,
Что буйствуют потомки обезьян.

Весной приберёшься у ближних, как водится,
Кто - в битвах погиб, кто - от хворей угас.
А в мире норд-осты да мокропогодица,
Наверное, сердятся предки на нас.

История корни припрячет, а надо ли…
Под небом одним и эсер-террорист,
Фанатик, готовый взорвать губернатора,
И лётчик геройский – Окрестин Борис.

Миную аллеи Военного кладбища.
За мужество звёзд достославных эпох -
Солдат, офицеров, господ и товарищей,
Бог здесь примирил, ведь на то он и Бог.

Ушли в небеса проторёнными стежками,
Полями седых васильков проросли.
Спят славные витязи рядом с «тутэйшыми»
Поэтами – гордостью Белой Руси.

Вздыхая, стою у Купалы и Коласа,
Их души сегодня, как стерхи, вольны.
И слышу, как в кронах звучат на два голоса
Стихи партизанам минувшей войны.

На горке сияет церквушка в честь Невского,
И лик Николая-Угодника строг.
Однажды от этого взгляда потрескивал
Залётный фугас, но взорваться не смог.

Светило сквозь хмарь прорастает бессмертником,
И пёрышки ангелов всё золотей,
Паря над Рут Уоллер – гражданкой Америки,
Спасавшей на озере местных детей.

А сколько мальчишек, погибших за Родину.
Я помню, ты помнишь, Он помнит? Ответь...
Трава-мурава к дяде с дедушкой пройдена…
«Ну, здравствуйте!» Глажу гранитную твердь

Пока нам лайки лиц дубят погоды-усмари́*,
Каюр за облачком кулис, как Ванга слеп и сед,
С погонным мэтром невпопад бежим. Иди. Смотри.
Калиной на двухжильный лист кровоточит послед.
Да, мы – не скифы, вот те – Блок, их время истекло.
Наш мозг закрыт на капремонт, но капать будут впредь.
Бодаться с дубом, как телок, по-прежнему тепло,
Минуя внутренний Вермонт, в Отчизне умереть.

Пылают заросли времён. Слюной исходят псы.
Твой отче- князь безмерно лют, как чёрная река.
Сгорели все мои, но он – беспутный княжий сын
Сказал: «Живи». Сказал: «Люблю». Мне – дочери врага.
И вот идём сквозь дым и чад, потоп, хулу, хвалу.
Горят собор, мечеть, костёл. Наточены ножи.
Младенцы мёртвые кричат. Вгоняют в зоб иглу.
Ты – омут мой, маяк, костёр. На миг. На час. На жизнь.
Возможно, есть миры без войн вокруг Капелл и Вег,
Где спелись гусли и кобза, и травы не горьки,
А тут – расстрелянный амвон, но ты же – человек,
Не убивай ребёнка за отцовские грехи…
Ты снова выбираешь сам – чужого пацана
Спасаешь, тащишь столько лет по боли напрямик.
Теперь я- битва и бальзам, твой крест, твоя вина,
Я – твой спасательный жилет. На жизнь. На час. На миг.

По тропке вдаль идут друзья. Уходят кто - куда.
Но я тебя не отпущу за стылый горизонт.
Там, как и здесь, идёт резня. Сдаются города.
Готовят ратники пращу, и бьёт прицельно дзот.

Кольцом: клыки впритык хвосту свернулись времена.
Не доверяй карандашу крамольных мыслей, ведь
Он - балаболка и хвастун, но с ним и я вольна,
Пока живу. Пока дышу. И чувствовать, и сметь.
Ты можешь соль из слов извлечь и выдать на гора,
Из горла горлицей вспорхнёт крылатая строка.
И значит, точно стоит свеч извечная игра,
Ты только не прерви полёт
Пока.
Пока.
Пока.

Усмари - устар. тот, кто занимается выделкой кожи Русские издревле умели также выделывать кожи, и сии ремесленники назывались усмарями. Н. М. Карамзин, «История Государства Российского»

21.03.2018

Ирине Савиновой(Glück)

Ириша, дорогая, в комедии дель марте
твоя улыбка – вызов скукоженным снегам.
В злачёный рог бизона трубил Марток в азарте,
и звёзды-первоцветы бросал к твоим ногам.

Касался юный ветер твоих кистей игриво,
и приглашал размяться художник - веЛотрек,
Как много нас - хороших, но ты неповторима,
Твои искали гэта и римлянин, и грек.

За слог, как перчик острый, бутылочку елея
Редактору литсайта на ужин не нальют.
А я ищу твой остров, ведь мне с тобой теплее
На полюсе сознанья, и потому я - тут.

20.03.2018

Будет день с «акапельчатой» арией крыш,
Будет в розовой дымке купаться рассвет,
Будет солнечный лис ослепительно рыж,
Догоняя в пятнашки зайчат-непосед.
И заржёт, предвкушая весну, Росинант:
«Эй, дружище, проснись! Эй, дружище, подъём!»
И при свете, и в шёпоте лунных сонат,
Ты, любимый, повсюду и в сердце моём.

Мужчина марки «идеал»
От недостатков был свободен:
Себя в сомненьях не терял,
И был полезен в обиходе.
Он мало ел, шептал «люблю»,
Свои носки стирал до кучи,
И был устойчив во хмелю.
Жаль, только быстро он наскучил.

Я прихожу к тебе всегда,
когда мне смутно или плохо,
и хочется послать кэпслоком
всех в сад на долгие года.
Кругом слова - одна вода,
но у тебя она - живая,
промыта рана ножевая
и затянулась без следа.

Вот объясни, зачем ты скрипишь пером,
вечно терзая бледную гладь листа,
мчишься стремглав на конкурсный ипподром.
Чтобы скакать за лидером лет до ста?

Что же тебя влечёт: сам процесс игры,
поиск вершины или азарт нутра?
Жажда на пике рифм закричать с горы
Пиковой даме-жизни: «Ура, игра!»

Дерби и бредни в рифму – твой главный бренд?
Строки из горла рвать – хороша судьба.
Можно играть словами и ждать побед.
И побеждать всегда. Одного. Себя.

****
Антиподы-162
скрип-гладь-бренд

***

"Когда весна придёт, не знаю,
Придут дожди... Сойдут снега..."
На днях пригрезилась Даная,
К большой любви, наверняка.

А дальше - больше… эта дама
Являться стала в каждый сон,
Готов продать ребро Адама,
И «Челси» выставить на кон.

Среди поместий, яхт и парков,
Я в «сливках общества» бродил,
Скосив электробритвой «Харьков»
Три чахлых кустика груди.

Как бройлер мчался к Эрмитажу,
А слёзы капали в пакет,
Не знал, что мелочно откажут,
Не отдадут любви предмет.

Домой без ценного подарка
Вернуться был я не готов,
Зачем, зачем средь олигархов
Есть безответная любовь?

В тоске купил себе на «Кристис»
Внучонка Фрейда полотно,
Не видел я крупнее истин
Давным-давно, давным-давно.

По вёснам больше не тоскую,
Растёт уверенно мошна.
На «соцработницу»* нагую
Молюсь, и ночь со мной нежна.

* В 2008 г. Роман Абрамович купил за 33 миллиона долларов картину Люсьена Фрейда "Спящая соцработница".

Студенческий состав летит, как птичка Тари,
Куда послал декан, я помню до сих пор.
Валюха у окна бренчит нам на гитаре:
"Жираф - большой, ему..." "Видней!", - вступает хор.

Наш староста разлил целебные напитки,
И видно по ему, Стрелец вошёл во вкус.
И тают на глазах "приматки"- неофитки,
Румянец на щеках. Салаги - первый курс.

Приехали. Село за пять кэмэ от Шклова.
А в Шклове магазин и баня хороша.
Косился старый дом, когда-то бывший школой,
На временных жильцов - бойцов за урожай.

И чтобы нам жилось там лучше, веселее,
Всё рядом - льнозавод и воинская часть,
На "химии" зэка на вольном поселеньи,
И с пасекою дед, что норовит проклясть.

Он думает, мы все на подвиги готовы.
Когда украли мёд, дед сплюнул: "Чёрт-студент!"
И в школу поутру нагрянул участковый,
Злодеев рассмотреть, опухли или нет.

Пока спала в полях, не тронутой картошка,
На свёкле кормовой - студенческая цепь,
А физкультурник наш - молотобоец в прошлом,
Метал седой бурак в трясущийся прицеп.

Смотреть, как вечерком под Чингисхана пляшем,
Являлись к нам Олег-сержант и целый взвод,
Сабир для Томы пел так страстно, до мурашек,
Что думали, в Баку девчонку увезёт.

А местный контингент и коллективный разум,
Ревнуя по ночам, пугал передовиц,
Бросая в окна нам котят и камни разом,
И обещал поджечь непуганых девиц.

Не спящие дрожим, скажу вам по секрету.
Вдруг Валька говорит: «Я в туалет хочу!»
Над банкою журчит, и в форточку льёт эту,
На головы «отелл» кипящую мочу…

Назавтра срочно нас по хатам расселили.
Колхозу не нужна такая се ля ви.
Лишь память всколыхнут студенческие были.
Об урожае. О картошке и любви.

Город пребывал в рассветной неге.
А когда-то клялся старый егерь,
Ной здесь был с ковчегом на ночлеге,
подморозив допотопный мозг,
в гамаке качаясь между кедров,
слушал песни северного ветра,
и с глубокой верой в примаверу,
заложил булыжник в Пара-нойск.

Через тьму веков, числом под триста,
стражам Паранойска сонный пристав
зачитал указ премьер-министра:
«Дать народу - пару по нутру!»
И пошла метать контора бисер:
каждому Остапу Б. – по Кисе,
карапузу – по молочной сисе,
а гуглу́ – по яндекс точка ру.

Важенку - пятнистому оленю,
папе Карло - новое полено,
Крупскую - субъекту с ником Ленин,
и Снегурку – дедушке Моро...
По Мазине – всякому Феллини,
по моржу – сонарной афалине,
дворово́й вороне - хвост павлиний,
коромыслу - звонкое ведро.

И поэту в бане дали пару:
семиструнку, попугая ару,
пятый том премьерских мемуаров,
а волчонок из последних сил
сам приполз, и лёжа в бурой жиже
у порога, чуял - к Богу ближе…
Тот, который не стрелял, не выжил,
И волчок-подранок голосил.

«Брат, поёшь?», - сказал поэт. «Здорово!
Ежели Господь послал второго,
Ты – ему, а он - тебе дарован.
Гамлет, Гамлет, этот выход твой!»
«Протопи мне баньку»,- пел Володя.
Иноходцы вздыбленных мелодий
табуном рванулись ввысь к свободе.
Люд у бани закричал : "Живой!"

На заре глухое пенье стихло.
Спать легли премьеры и шутихи.
Кутались дубы, не справясь с тиком,
в бледно-синий креп-диагональ,
и никто не знал: приснилось это,
или вправду видели Поэта,
а мальцы нашли в снегу нагретом
сбитую подкову и ухналь.

23.01.2018

ещё в ручьях с живой водой
стихия слов икринки нежит,
но дети рыбки золотой
всё чаще немы на манеже.
на них отметины отца,
но дефицит дневного света,
непроницаемость лица
и углублённость интровертов.
у них раскрашены бока,
на ртах - сургучные печати,
трепак в ладонях рыбака
им танцевать, а не кричать, и
бывает даже по весне
у них не выпросишь ни слова,
и только прошлогодний снег
толкнёт рыбят на чудо снова.
и вот привольны и легки
взлетят как путти* тинторетто,
их озорные языки
отпустят шутки против ветра.
зачем им нужно обгореть
над куполом родных пенатов?
и рыбка-мать попросит впредь
молчать в присутствии пернатых.

*путти-Пу́тто (итал. putto «маленький мальчик», «младенец») или пу́тти, мн. ч. — художественный образ маленького мальчика, встречающийся в искусстве Ренессанса, барокко и рококо как скульптурный или живописный мотив для украшения внутреннего интерьера помещений.

«Пожалейте, я – приезжая из охабня», -
Горько плакала кикимора болотная.
«От избы остались курица и охлупень.
Нет самцов, быков * для дела благородного.

Где же скифы, азиаты, добры молодцы?
Ведь избушечка моя под гатью с жижею.
Мне не важно, печенеги или половцы,
Лишь бы с по́лом был порядок, да и с крышею.

Двести лет назад словила бонапартика,
Оглоушила ощепком, да по темечку,
Сотрясались фряжский край и Адриатика.
Убежал шельмец, разбрасывая семечки.

Народилися касаточки - кикиморы,
Все пронырливые словно головастики,
По весне умчались в город деградировать,
Падки детки на заморские ужастики.

Но подправить на болоте демографию,
Завещала мне кикиморная бабушка,
Написала письмецо я ажно в Африку,
Где же ты, мой Ибрагимчик Ганнибалушка?!

* - курица, охлупень, самцы, быки – элементы конструкции русской избы

На Млечном Пути зажигается бакен,
Поди разбери, из каких будет звёзд,
А к нам ковыляет год Жёлтой собаки -
Пушистый кутёнок, виляющий хвост.

Не шпиц, не ретривер, не а́киту и́ну,
Щен выброшен "в люди" ударом под дых.
А в звёздных скопленьях - фигвам "дворянину".
Все ищут собаку кровей голубых.

Пусть бакен мигает то белым, то красным,
А луч у звезды, словно мамин сосок,
Слегка разъезжаются лапы, но праздник
Не спрячешь от друга в дырявый носок.

Без мамы в дороге опасно, но всё же
Нет хода обратно, понятно ежу.
Из пенки тумана свернувшийся ёжик
Профыркал кутёнку : "Даффай, проффожу!"

И дальше шли вместе, хотя было туго,
Им крысы и змеи встречались не раз,
Но было всем ясно - молочного друга
Колючий защитник в обиду не даст.

Есть мир одиночек и стайных инстинктов,
В нём свары, и своры, и нечисть, и жуть,
Но помни, однажды вершины достигнув,
Что был кто-то колкий с "Давай, провожу!"

Прошу вас, друзья, прочь печали и драки,
Обидим кутёнка - сгорим со стыда...
Да здравствует, Год самой доброй Собаки,
Которая нас примирит навсегда!

31.12.2017

С Новым 2018 Годом!
Годом Жёлтой земляной Собаки – по китайскому календарю и Свернувшегося Ежа – по старославянскому!
:)

где вы, творцы бесценных строф,
что тучи разведут руками?
среди кровавых катастроф
телегу долго запрягали?

земля-арбуз трещит по швам,
куда содому и гоморре,
и чья-то светлая душа
на дно ложится в чёрном море.

война…в огне не ищут брод,
но вас за что же, доктор лиза?
бог снова лучших заберёт
по квоте райского ленд-лиза?

они уходят из-за нас.
ведь все слова материальны,
и мы нарушили баланс,
плеснув в котлы со злом оральным.

«служить бы рад», - сказал поэт,
«прислуживаться тошно»? верю!
ты смотришь уходящим вслед
до боли в левом подреберье.

молчи…соль выжженных глазниц,
пытаясь в память переплавить,
за непривыкших падать ниц
поплачь…пусть светлой будет память.

25.12.2016

Пока увязнув жабрами в рутине,
не придаю значенья мелочам,
пускаю пузыри сквозь рот сардиний,
и всё ищу клондайк на середине
Души-реки, где истина «молчать
нельзя кричать» лежит на дне плотвицей ,
не чуя муки алого кита.
От верхоглядства хочется привиться,
чтоб из грудины хлынула живица,
ведь искренность возможна только там,
где эхо от волнений обоюдно,
где гризли-ночь беззвёздна и нежна.
пусть загнанные рыбы не поют, но
тебе плавник подставлю безрассудно
в кромешной тьме и мареве беспутном,
когда бы знать, что я тебе нужна.

Бреет клёны октябрьский цирюльник,
И торговцами полнится храм,
Гильотины ветвей – не царю ли,
Что ревёт по упавшим вихрам?

Век играет на бис в подкидного,
Но кидает и умников - нас.
Диогену и бочка – обнова,
Пионеру и рыбка-фантаст.

А давай погрустим о высоком
В пересменке тотальных идей.
Веришь в ряженность голых массовок,
Или в суженность круга вождей?

Что нам блеск-нищета куртизанов,
И бесправие лобных долей,
Выпьем, братец, полпинты чинзано
За матильд и за учителей.
***

Бреет клёны октябрьский цирюльник.
Предводитель дворовых ворон
В сером фраке на злате кастрюльном
Обустроил расшатанный трон.

Гонит сиверко волны по хорде.
Кто-то шепчет: «Что хочешь, проси!»
Под ногами на нерест уходят
Золотые, как свет, караси.

Перемелет подсолнечный блендер
Зёрна истин и снов наяву,
Рыбкой-бабочкой* бабьего лета
Я в ладони твои заплыву.

Проорёт чернокрылая рота:
«Говорящий Каррась? Ерунда!»
Но на линиях сердца и фронта
Ты воронам не верь никогда.

***

Бреет клёны октябрьский цирюльник,
Хлоркой выбелен зимний острог,
И тебе в голове – не царю ли?
Снова звякать веригами строк.

31.10.2017

*Рыбка-бабочка (Goldfish Butterfly tail) -золотая рыбка

Поёт ИИ Суно

В нетопленом бюро – плюс восемь.
Зубовный степ объял ряды
компьютерных трудяг, но осень-
подобно ямщику гундосит
степной мотив, и ей – кранты.
«Не сметь включать обогреватель!
Заводик в коконе долгов,
штрафные санкции некстати.
Друзья, пустых дискуссий хватит!»,-
сказал директор Судаков.
Я вряд ли к этому привыкну.
«Никто не держит здесь мимоз!
Погреетесь …в своей Барвихе.
Кому не нравится – на выход!», -
Бубнит начальник - синий нос.

Ещё не смывший колер пляжный,
Мыслитель Лев неотразим,
трясёт «винчестером» и пляшет,
потребовав от кастелянши,
тулупы для сибирских зим.
В них ездили в командировки
работники шефмонтажа,
теперь потёртые "обновки",
как «баранессы», носим кротко,
в овечьих шкурках не тужа.
Корпим на съёженном заводе
в дупле тулупов до шести,
но вспоминая вдруг о моде,
усталые глаза подводим,
чтоб коллектив не подвести.

30.10.2017

Пишу тебе ещё до Рождества.
Небесный свод застыл под чёрным лаком.
Ханджар луны от стычек подустал,
И новых звёзд кот-бегемот наплакал.
Есть те, кто верит: скоро появлюсь…
Ну, как живёшь, мой преданный Иуда,
Успел, продать ли в розницу Союз –
Империю безбожия и блуда?
Ты, знаю, не повесился, хотя
Сумел скупить всех летописцев оптом,
И убедил историю шутя
В своём уходе. Славно поработал!
А там, где я, ход времени не скор,
И век земной здесь меньше, чем минута,
Лишь об одном жалею до сих пор -
Не взял тебя с собой сюда, Иуда.
Ты духом слаб, но я простил тебя,
Такими нас задумывал Создатель –
Творец творцов меня лепил любя,
А на тебя усердия не тратил.
Он – гений изваяний, и давно
Лепил богов языческих и клонов,
Как я устал от странного кино -
Двух Марсов и Ярилы с Аполлоном.
Творцы второго уровня в летах.
У них одна забава - на бильярде
Столкнуть нас лбами. Потому Аллах
И Я уже сыграли сотни партий.
А кто там - на вершине, думал ты,
В начале бытия, для всех единый,
Возможно ли, что сгусток пустоты,
Что выбрался из клетки, как Гудини?
Он, звёзды высекая из кресал,
Придумал мне завидную работу,
И каждую весну я воскресал
Среди потомков И. Искариота.
Чтоб вновь на крест за веру на века,
Чтоб вновь прощать твоих детей, Иуда,
Чтоб в траурницах лент наверняка
Читать победоносное «я буду»?
Мне от измен всё горше, всё больней,
И золотая жила Солнца стынет,
Боюсь, явлюсь на Землю, а на ней -
Одни твои поборники в пустыне.
Пока ты души гробишь за гроши,
Конфорка солнца выглядит огарком,
И потому, Иуда, Я решил -
Ты здесь меня заменишь в кочегарке.

О, как вокруг благоухает мирт,
Я, Будда и Аллах сошлись хоть в чём-то,
Решили, что построим Новый Мир,
А этот - ваш нам надоел до чёрта!

03.10.2017

На грани "сумерек души" поток сознания клокочет, с подкорки вырваться спешит, прорвав оплот субтильных строчек. Раз "не фонтан" и не Гольфстрим, а тянет холодком Бенгельским*, то для спасения состри с усердием первоапрельским.
Идут в расход карандаши под марш заезженной славянки, бумага стерпит – так пиши, наевшись собственной кровянки.

Осенней мушкой у виска, цеце с «ПМ»** в абсурдной связке, а мы - у времени в тисках, застряли, словно репка в сказке, где жизнь - извечным казино, а на кону любовь слепая, сорвали куш, владейте...но, на те же грабли наступая, осколки чувств, в порезах лбы, стихов безумные аборты, джин неразбавленной судьбы и тоник ты – сухой и гордый.

К чужому-своему стыду пломбиром подогретым таю, хоть знаю точно - пропаду, как без причастий запятая.
Лишь на твоей планете тайн я вижу красочные фрески, они сливаются «он-лайн» с луною в странной арабеске.
Не загоняй меня на дно, переводя привычно стрелки, оставь мне шанс в немом кино побыть с тобой в «своей тарелке».

Щемящей нежностью - под дых, слезинка спрятана украдкой, поделен честно на двоих и горький шоколад и сладкий. Хоть частота душевных травм - обычный тест на толстокожесть, но залечить сердечный шрам и контратубекс не поможет.
Храню граффити снов и слов на стенках в склеенном сосуде и благодарность за любовь, которая была и будет.

*БЕНГЕЛЬСКОЕ ТЕЧЕНИЕ, холодное течение Атлантического ок., у западных берегов Юж. Африки, проходящее с юго-востока на северо-запад; северная ветвь Западных Ветров течения.
**ПМ - пистолет Макарова

Сенька не запомнил ли́ца.
Мамка - чай, не ангелица -
Сына бросила в бачок,
Словно скуренный бычок.
Вырос Сенька в райских кущах,
С малых лет во всём секущим.
Он - поэт и звездочёт
Пироги из лун печёт,
И механику наладив,
Сепаратором галактик
Отделяет Млечный Путь
По уму, не как-нибудь.
Чинит сломанные крылья,
Превращает в сказку триллер,
И приблудным гончим псам
Зашивает раны сам.

Вот такой завидный мастер -
В мусор брошенное счастье.
Часто сокрушался Бог:
«Извини, не уберёг…»
Целовал мальца в макушку,
Молнии метал в кукушку.
Сенька пару перьев – дёрг!
Только ночка - на порог,
Тайно пишет в книге судеб:
Мамка пусть живая будет!
Страшно морщится канва.
Расплываются слова.

Пляшет чёрт из табакерки с упоеньем Рио-Риту,
На вселенский сепаратор положив горящий глаз.
Все желают отделиться: баски, бритты и не бриты,
Но в огромной центрифуге крутит-вертит нынче нас.
Брат, пойми, что нам не выжить, век друг друга распекая,
Мы с тобой единой крови и уж точно не враги.
На канве сердечных сумок – титры фильма. Луспекаев.
«За державу мне обидно!» Вот такие пироги…

http://litset.ru/publ/49-1-0-36117
Олег Нечаянный "Грустный романс"
*******************************

Мусью, вы настоль бесшабашны,
Нутро обнажив догола,
Что даже пизанская башня,
И та устоять не смогла.

Мой внутренний мир покарябать
Орёл не сумел бы, зато
Тоска ваша сказочной Рябой,
Под сердцем свивает гнездо.

От Дюка далёкого втайне
Гляжу на отважного – вас,
Рождая в охрипшей гортани,
Нечаянный этот романс.

Ногу рассмотрела в бинокыль,
Не буду скрывать: от ушей
Растила я грешные ноги,
Как пару свиных беляшей.

Соперникам вашим не светит,
Заключим союз, Аполлон!
Но зря Вы раскрыли при детях
Интимный секрет на мильён.

Бессильны в супружеской роли?
Увы, эта скорбная весть,
Застрявшая глосиком в горле,
Мешает с усердием есть.

Вы - редкий шутник, если честно,
Но казус не стоит яйца,
Ведь самое ценное место
В мужчине - мозги храбреца.

Вздымается грудь, как гагара,
Взлетает к зениту без слов,
Но Ваша большая сигара
Внушает большую любовь.

Уныния нет и в помине.
Бог – в помощь и дедушка Фрейд,
И Вашей тоскующей мине
Грозит неминучий апгрейд.

Пускай Вы брюзжите всё лето,
Зато остроумны весьма,
И этим врождённым дефектом
Свели всех соседок с ума.

Представила словно в рапиде
Прекрасный пленительный сон,
Как Вы соловейкой храпите,
А я Вам храплю в унисон.

Брюзжите, прошу вас, курилка,
Кривите и профиль, и фас,
Я в качестве мухоморилки
На даче использую Вас!

Небосвод, как разбитый рояль,
резонирует в сумрачной коде,
и взахлёб, до безумия жаль,
что он руки друзей не находит.

А меня подыграть не проси.
Сам Маэстро за чёрным "бехштейном".
Душка-Август каприс Персеид
сочиняет в запале шутейном.

Искры в темень летят на авось,
звёздным зайцем ли, лунной лисой ли,
мне виски прожигая насквозь,
вспышкой шубертолетовой соли.

Становлюсь каждой фразой сильней.
На Париж отправляю фанеру.
Убывающей к Марсу Луне
Говорю: "Welcome, Mэм, на Венеру!"

"Вот у кукол понятный мир. Только Барби не любит Кена…"

И.Савинова
Барби не любит Кена

****************************************

Колька нынче навеселе, то задирист, то неприкаян.
Мысли-змеи в морском узле, жжёт на сердце горячий камень.
Тропка памяти нетверда, вместо физии - аватара,
Был дружок - не разлей вода, а теперь - не разлей водяра.
Вот зачем он бубнит: «Твою видел с папиком в ресторане»…
Время съёжилось до «убью», словно хвостик сухой тарани.
Хватит сказочек «про каблук и до дома довёз начальник».
Твой Отелло и слеп и глух. «Анька-стерлядка, получай-ка!»
Коля в бледный овал лица бьёт с размаху. Прицельно. Точно.
Пламя пляшет в белках отца. Под столом затаилась дочка.
А назавтра - театр теней виноватого лилипута,
Он целует колени ей: «Ань, прости, это бес попутал.
Обещаю, что никогда это больше не повторится».
Точат камень слова-вода, «значит, любит» кружится птицей.

Глаз багров, не видать ни зги, и мешая тональник с болью,
Анна пудрит себе мозги, что по-прежнему любит Колю.

Вы - доктор Спок, учитель не для нас,
когда под нёбом соты с диким мёдом,
то здравый смысл во мне едва намётан.
Сверкну глазурью кобальтовых глаз,
штурмуя свой шесток и монпарнас,
аллюром, крупной рысью и намётом.

Иная рысь – тебе всю жизнь кунак,
но иногда заблудший сфинкс ледащий,
хотя мясца парного не обрящет,
вонзит в хребет клыкастый акинак,
ощиплет белы крылышки коняг,
и перекусит с хрустом тонкий хрящик.

На блюдце неба солнечный налив
поблекнет, но : «Ура! И мы здесь были»,
хвост ящерки на бис пришьём кобыле,
и вновь рванёмся ввысь за край земли,
ухнали растеряв в лихой дали,
взметнув культяпки ярко-алых крыльев.

21.03.2017

А.Котельников . Сценарий.

************************

Творцов и сценаристов ныне – рать,
Живи как должен, сын, и будь, что будет,
За жизнь взаймы не время умирать,
Навязчивы ремарки в книге судеб.

Создатель прав, имея больше прав,
Но как ни переделывай мордасти,
Из шарикова выйдет полиграф
За собственным куском чужого счастья.

От криков слеп и глух детектор лжи.
В ночи крошится памяти сухарик,
Святейшество «на завтра» отложи,
Ведь лев народ в объявленном сафари.

07.04.2014

Может, с братских могил небесами ниспослан и ссужен
Этот голос, прошивший навылет мои времена.
Ты – осколочный SOS над разбитой шестой частью суши
И горючая память, которую выпью до дна.

Жалко, нам всё давно переврали до самых серёдок,
И привычно бездомным иванам не помнить родства,
Но в морозную высь возвращается твой зимородок,
Чтобы правду сыграть вместе с солнцем на деке креста.