Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
Рубрики
Поэзия [45163]
Проза [8997]
У автора произведений: 74
Показано произведений: 1-50
Страницы: 1 2 »

В тот день, когда на мир упали бомбы, солнце лопнуло, как лампочка. Его осколки разлетелись по всей планете, зарылись в землю и погасли. Наступил конец света. То есть, свет, и правда, кончился и воцарилась вселенская тьма. Так говорит дядя Густав, а он никогда не ошибается, потому что раньше читал много умных книг.
Я – Дино Маричек, и мне одиннадцать лет. А может быть, двенадцать, а то и все тринадцать. Последний раз я задул десять свечей на праздничном торте, и с тех пор мы не отмечали дни рождения. Поэтому сколько лет прошло, я не знаю. В темноте трудно сосчитать время. Здесь даже день от ночи отделить невозможно, не говоря уже о том, чтобы ставить зарубки на дереве или галочки в календаре. Я просто ложусь спать, когда чувствую себя усталым, а проснувшись, делаю зарядку. Потягиваюсь, лежа на постели, машу руками и ногами, потом сползаю на холодный бетонный пол и приседаю, держась за спинку кровати. Наверное, со стороны это выглядит смешно, но ведь никто не видит. Иногда темнота – не так уж плоха. Она укрывает тебя, будто одеяло, под которое ты забрался с головой.
Раньше я барахтался в ней, совершенно беспомощный, как слепой котенок в тазике с водой. Проносил за обедом ложку мимо рта, натыкался на столы и стулья, до крови бился о стены, не в силах найти дверь. С тех пор я многому научился: есть, ходить из комнаты в комнату, одеваться и различать улыбки по голосам. Я знаю, когда дядя Густав шутит, и когда маме грустно, а грустно ей почти всегда. Замечаю, когда папе надо выпустить пар. Тогда лучше не попадаться ему под горячую руку, а тихо отсидеться за шкафом или, что еще безопаснее, в шкафу.
Делать зарядку меня научила бабушка. «Ты должен расти сильным, Дино, - говорила она. – Сильным и здоровым. Ты же мальчик. Будущий мужчина... защитник...». Сейчас все это уже не важно. Сильный или слабый, больной или здоровый, я сижу, будто крот, под землей. От меня никому нет никакого толку и уже не будет. Но я продолжаю размахивать ногами и руками – в темноте, как в густой черной смоле – приседать и качать пресс. Я занимаюсь этим в память о бабушке.
Она погибла во время бомбежки. Когда мы все немного пришли в себя, я первым делом спросил о ней, кричал и звал, бабуля, милая, где ты, где, ба-бу-лень-кааа, где ты, что случилось? Я лежал ничком на чем-то твердом, а мама сидела рядом и держала меня за руку.
- Бабушка умерла, - сказала она, плача.
- Нет, - заплакал я тоже. – Нет-нет-нет-нет-нет!
- Она была очень старая, - произнес у меня над ухом голос дяди Густава. – Твоя бабушка, упокой ее душу, неплохо пожила. В мире и достатке, чего не скажешь о нас. Просто чудо, что мы еще живы. Нам всем невероятно повезло.
- Какая разница, старая или молодая! – рассердился я. – Это моя бабуля! Я ее люблю!
Если бы любовь могла защитить! Я бы подарил ее, как цветок, сначала бабушке, потом маме, папе и дяде Густаву. И она, как неразменная монета, огненным кувшинчиком оставалась бы у меня в ладонях, потому что любовь нельзя отдать насовсем, а можно ей только поделиться. И чем больше делишься, тем больше ее становится. Получившему ее в дар она приносила бы радость и долгую жизнь. Вот тогда я стал бы настоящим защитником и бабуля могла бы мной гордиться.
А сейчас я расскажу что-то очень странное. Нечто такое, чему вы вряд ли поверите, хотя это истинная правда. В одной из наших комнат есть окно. Когда оно только появилось – туманное и нечеткое, полное нереального, какого-то мистического света – я сперва принял его за телевизионный экран. Сияющий прямоугольник словно парил в полутора метрах от пола, распахивая перед моим ошеломленным взглядом совершенно невозможный мир. Но нет. Я ощупал окно и убедился, что оно – настоящее, вделанное в стену. Крашеная рама, как у нас в загородном доме, стекло, желтоватое от цветочной пыльцы, и прильнувшая к нему ветка с мелкими оранжевыми ягодами. В густом солнечном мареве, как в тумане, скрыта глубина сада, но я чувствую, что в ней что-то дышит, живет, летает и ползает, наполняя ее движением и блеском. Иногда из этой глубины выныривает золотой шмель и, с глухим стуком ударившись о стекло, скатывается на карниз или белый лепесток налипает на деревянную перекладину. Иногда ветер, словно играя, раскачивает ветви облепихи, отчего кажется, что дерево машет длинными зелеными рукавами. И так хочется приоткрыть хотя бы одну створку и впустить его, а с ним аромат цветения, щебет птиц и гул насекомых – волшебный дух лета.
Я бы так и сделал, если бы не запрет взрослых. У мамы становится такой испуганный голос, когда я говорю, что хочу наружу. «Там смерть, Дино, - повторяет она сквозь слезы, - смерть!»
Папа долго и занудно рассуждает о радиации, о том, как быстро она убивает все живое, а если перебить его вопросом, начинает кричать. Только с дядей Густавом порой удается поговорить, но он все время шутит и, похоже, не воспринимает меня всерьез. Интересно, как он выглядит? Иногда я представляю себе, что у него есть усы – рыжие и густые, как мамина посудная щетка. И веснушки на носу, целая россыпь веселых солнечных пятнышек. Крепкие желтоватые зубы и добродушная улыбка.
Странное окно не рассеивает темноту, но если встать к нему совсем близко и поднести руку, я могу увидеть свои бледные пальцы и родинку на правом мизинце. Даже грязь под ногтями – и ту становится видно. А если взглянуть под особым углом, на стекле проступает мое прозрачное отражение. В такие минуты я сам себе кажусь обитателем подземной Вселенной, внезапно выдернутым на поверхность. В остальное же время меня как будто нет. Я призрак, лишенный тела, окруженный такими же бесплотными голосами.

Папа и дядя Густав опять ругались. Не из-за чего-то конкретного, а просто от нечего делать. Я никогда не понимал, что такого увлекательного взрослые находят в перебранках, в словесных «кулачных боях», как их называет мама. «Мужчины, – грустно говорит она. – Им всегда нужно доказать, кто главный». «Я тоже мужчина, - обычно возражаю я, - но ничего не хочу доказывать». Мама молчит и, наверное, улыбается в ответ. Улыбку нельзя услышать, но от нее в воздухе как будто разливается уютное тепло.
Голоса становились все напряженнее, вздымаясь до крика, и я, на ощупь добравшись до шкафа, заполз в него. Вы спросите, а зачем прятаться, если темно и меня все равно никто не видит? Дело в том, что в гневе папа часто швыряет все, что попадется под руку. Один раз мне уже прилетело по лбу чем-то тяжелым, и вскочившая затем шишка долго болела.
Шкаф изнутри мягкий, я согрелся и заснул. В голове словно щелкнул выключатель, и темнота сделалась другой. В ней, как черный ручей, медленно и ярко потекли сны. Мне снилось, что я сижу в шкафу, а дядя Густав и папа ругаются, но это было не взаправду, потому что они говорили странные вещи.
- Хватит морочить голову моему сыну, – кричал папа, - этому слепому щенку! Пусть знает, что он – слепой щенок! А не это вот все – окно в стене, расколотое солнце! Целый воз глупостей! Ему не пять лет, чтобы кормить его дурацкими сказками!
- Дирк, пожалуйста... – тихо сказала мама.
- И что ты хочешь? – бросил дядя Густав громко и зло. – Размазать его по стенке? Парню и так досталось. Если сказки делают его счастливее, то какая разница? Мы все сдохнем рано или поздно – и слепые, и зрячие. Не сегодня завтра разрядятся аккумуляторы, кончатся вода и продукты. И что? Чем тебе помешали сказки?
В ответ папа разразился бранью, которую я не решусь повторить.
- Пожалуйста, Дирк, - всхлипнула мама.
Дядя Густав ударил ладонью по столу.
- А ну, успокойся! Выйди вон и зашей себе рот. Развел тут непотребство.
- Густав, пожалуйста...
Хлопнула дверь, и в комнате воцарилась виноватая тишина.
- Зачем ты так? - почти прошептала мама.
- Извини, Сюзанна.
- Ты не прав, Густав. Мы должны все объяснить Дино... сказать ему правду... Ему жить с этим. Я не знаю – сколько, никто не знает... Может быть, нас кто-то спасет. Я не верю, что больше нигде не осталось людей, что все разрушено. Не знаю, кто победил в этой войне, но кто-то должен был выжить? Иначе какой смысл?
Дядя Густав шумно вздохнул.
- Сюзанна, ты серьезно?
- Я не знаю, - беспомощно повторила мама. – Но Дино... он должен принять себя таким, как есть. Ложь – плохой выход, Густав. Когда-нибудь мальчик поймет, как мы его обманывали. И кому он сможет потом верить? Если даже самые близкие люди...
- Ладно, - с досадой перебил ее дядя Густав. – Делай, как хочешь. В конце концов, это твой ребенок. А сказка про окно красивая. Это он придумал, не я.
Поняв, что это больше не сон, я вышел из шкафа.
- Ох, Дино! – воскликнула мама. – Что ты там делал? Ты все слышал?
- Да, - сказал я и пошел к ним, выставив вперед руки с растопыренными пальцами.
Я всегда так поступал – держался за темноту, как за невидимый канат. Потом остановился и ощупал свое лицо. Глаза были на месте, но ничего не видели. Ничего. Ни единого проблеска.
- Это правда? – спросил я, и голос мой прозвучал тонко и совсем по-детски. – Я слепой? А здесь светло?
- Дино, ты все не так по... – начала мама. – Да, здесь светло. А ты... Мне так жаль, сынок... Так жаль...
Я понял, что она снова плачет.
- Но у меня есть глаза!
- С твоими глазами все в порядке, Дино, - заметил дядя Густав. – Твой мозг ослеп. Ты получил травму. Очень сильно ударился головой.
Я вспомнил огненную резь в затылке в первые дни после взрывов. Долгая, изнуряющая боль, от которой не помогали ни мамины таблетки, ни повязки со льдом.
- Но я могу думать. Могу говорить и ходить.
Чуть скрипнула, приоткрывшись, дверь.
- Дино, - произнес папин голос. – Помнишь, как нам строили дом? Одни люди возводили стены, другие – клали крышу, третьи – подводили воду, четвертые – электричество. Так и разные кусочки мозга выполняют разную работу. В прежней жизни ты учил бы это в школе.
Я стоял и моргал в темноту, прислушиваясь к их дыханию, к маминым всхлипам и сопению дяди Густава. Потом медленно повернулся.
Легонько торкнулась в стекло зеленая ветка. Так мягко, словно приглашая к задушевному разговору. Облитая сладким солнечным вареньем, она манила и притягивала взгляд.
- Окно! - воскликнул я.
- Нет никакого окна, - отрезал папа. - Мы сидим глубоко под землей. А там, куда ты показываешь – бетонная стена.
- Это твои фантазии сынок, - поддержала его мама.
- Да нет же, - рассердился я. – Вот оно, здесь. Видите? Бабочка села на раму. Как же она называется? Красная с синим. Вспомнил! Павлиний глаз!
- Погодите, - вмешался дядя Густав. – А ну-ка, Дино, подойди к своему окну и прочитай, что здесь написано. Давай! – невидимо улыбнулся он, и в руку мне лег бумажный шарик.
Я развернул листок и поднес его к стеклу.
- Черные птицы, - сказал я, всмотревшись. – Дерево, все в цветах и звездах, озеро и зеленое небо. Красивая картинка.
- Нет, Дино, - вздохнул дядя Густав. – Там ничего не нарисовано. Это газетная статья. Не знаю, играешь ты или... знаешь, у слепых иногда бывают галлюцинации?
- Сами вы слепые! – закричал я и распахнул окно, уже понимая, что оно такое.
Дядя Густав сказал правду: солнце раскололось. Его осколки упали в землю, как огромные семена, и каждый из них пророс, расширился внутри себя до размеров вселенной, став лазейкой в новый мир.
- Сами вы слепые, вы все! Это ваши мозги ослепли! – кричал я, взбираясь на подоконник.
Потому что если вокруг тебя одни слепцы и мир провалился в преисподнюю, то не имеет уже значения, выйдешь ты в дверь или в окно.
- Дино, стой!
- Нет!
Их голоса доносились до меня, словно из далекого далека, но я знал, что взрослые меня больше не достанут. Я уже был в другом месте. Волшебство расплескалось, как море, принимая меня в ласковые объятия. Хлынуло в глаза, в уши, в ноздри. Свет, краски, птичий гомон, медовые запахи... Потом сквозь хаос ощущений проступили старая яблоня, беседка, оплетенная диким виноградом, и наш загородный дом. На крыльце сидела бабушка и, щурясь, смотрела из-под ладони на высокое солнце. Заметив меня, она всплеснула руками.
- Дино! Где ты был, негодник! Я весь поселок обегала – еле дышу. Твой обед уже зацвел на тарелке и пустил корни.
- Прости, бабуль, - сказал я смущенно. – Я, кажется, задремал в саду. Мне такой страшный сон приснился. Как будто ты умерла, а я ослеп. Но перед этим началась война.
- Господи, страсти какие, - покачала головой бабушка. – Забудь, малыш, этот ужас. Поскорее забудь.
Рассказы | Просмотров: 244 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 05/10/21 23:33 | Комментариев: 10

И было нам с Кларой Откровение. Близился канун Рождества. Вдруг – что-то сдвинулось в вышине, и, как льдины в северном море, разошлись невесомые айсберги, пропуская острый солнечный луч. И раздался голос с небес: «Через год, двадцать первого декабря, ровно в одиннадцать часов ночи вы умрете». Точно раскат зимней грозы колыхнул ветви морозных лип, обрушив снег на наши головы. Он шел сверху, с тяжелых белых туч, этот голос, и в то же время как будто изнутри наших сердец. И мы сперва замерли, ошеломленные, а затем посмотрели друг другу в глаза – и поверили. Потому что если в голове еще могут рождаться фантомы, то сердце не умеет лгать.
Клара тут же ударилась в слезы, а я топтался на месте, растерянный и смущенный, глядя на текущих мимо прохожих. Несмотря на будний день, улица не пустовала, вокруг суетились мамы с колясками, собачники, школьники и просто бездельники. Но кроме нас рокового предсказания не слышал никто.
Я раздумывал, что же теперь делать. Мы с Кларой как раз собрались разводиться. Не то чтобы нам было плохо вместе, но заедала рутина. Хотелось какого-то разнообразия, во всяком случае мне. Свободы хотелось, а не супружеского занудства с ласковыми допросами и этим извечным женским: «Ты меня любишь? Но тогда почему...». Три месяца назад я набрался смелости и сказал жене: «Хватит». Как в холодную воду с головой нырнул. С тех пор я жил то у Агнесс, то у Лаурин, то в бабушкиной квартире, приглашая туда случайных подруг. Кажется, и Клара с кем-то встречалась. Последнее время мы не беседовали о личном. Знаете, как это бывает, когда люди расстаются? И хлопотно, и скучно, и немного жаль. Бывшая – или почти бывшая – жена как ампутированная нога. Больше не твоя, но все равно иногда ноет, чешется, болит.
А сейчас, размышлял я, нам предстоит последний – и такой короткий, как оказалось – отрезок жизни. Так почему бы не пройти его вместе и не уйти рука об руку? Все равно построить что-то новое и прочное мы уже не успеем. А развлечения... меня они больше не влекли. Человек перед вечностью, все равно что дерево перед зимой. Теряет и легкомысленные цветы, и листья, а корнями крепче вцепляется в землю. Так уж мы устроены.
Наверное, и Клару посетили похожие мысли, потому что она вдруг ухватилась за мое плечо, уткнулась в него сопливым носом и горько, отчаянно разрыдалась. Я приобнял ее, и так мы оба застыли, как две подстреленные черные птицы, посреди рождественской улицы, на ледяном ветру.
Зима протекла в душном тумане, в слезах и депрессии. Рождество без праздничной еды и подарков. Слякотный, темный Новый год. В самом конце декабря безобразно потеплело, хлынули дожди, и грязные реки потекли по газонам, доедая по пути сиротливые островки дырчатого снега. Я бы запил, но с юности не переношу алкоголь. А Клара глотала валерианку целыми пузырьками, топя ужас в хмельном аромате лекарственных трав. С работы мы оба уволились. Не было сил и дальше вариться в этом гадюшнике, я про свой офис. А Клара, наконец-то, ушла из ненавистной школы.
- Я их калечу, - жаловалась она. – Убиваю души этих детей. Потому что любить их не могу. Для меня они как роботы, которых нужно научить читать, писать и считать. А они живые, я умом понимаю, а почувствовать не могу. Нельзя с ними так...
- Нельзя, - соглашался я. – Уходи.
Мы пересчитали наши скромные сбережения и решили, что на год их должно хватить.
Март дохнул южным ветром, согрел деревья и траву и, словно забавляясь, щедрой рукой рассыпал по газонам пригоршни цветов. Золотые одуванчики, разноцветные крокусы, а за ними – желто-белые нарциссы, хрупкие гордецы на тонких зеленых ножках. Очнувшись от валерианного похмелья, Клара заметила, что отпущенный нам год, как бокал дорогого вина, уже пролит наполовину.
- На четверть, - поправил я.
- Называй, как хочешь, - грустно качнула она головой, - но мы теряем время. Его и так мало осталось. Три месяца прошло, а мы совсем ничего не успели.
- А что ты хотела успеть?
- Жить, - ответила Клара. – Чувствовать. Мечтать и ловить мечту за хвост.
- Хм... – сказал я.
Женщины – эмоциональные существа. Но суть она ухватила верно. Мы сидели сиднем и ничего не делали, купаясь в тоске и унынии, а время – невосполнимое наше сокровище – ускользало, как песок сквозь пальцы.
Поспорив еще немного, мы побросали кое-какие вещи в большой чемодан и уехали – сначала к теплому морю, потом в горы... Южное солнце приняло нас в жаркие объятия. Знойное дыхание камней, белое степное марево и целый океан солнечного огня. Наши волосы выгорели до червонного золота. Кожа у меня, бледного от природы, облезала пятнами, а у Клары покрылась ровным загаром. Целебным бальзамом солнце затекало внутрь, исцеляло шрамы на сердце, испаряло страх, горячим языком зализывало воспаленные язвы. Постепенно нам становилось легче. Словно темная пелена упала с глаз, и мы увидели нашу жизнь в ярком свете.
- Как ты думаешь, - спросила однажды Клара, сидя рядом со мной на скалистом уступе и болтая ногами над обрывом, - почему это случилось именно с нами? Я хочу сказать... все люди смертны. Кто-то уходит молодым, кто-то доживает до старости. Но никто не знает своего часа. Будущее скрыто от обычных людей. Так почему нам выпало – узнать? Ведь это настоящая пытка: считать месяцы, потом дни, потом часы и минуты. Представлять, как это будет. Боль, агония, удушье... или просто разум выключится, как лампочка – и все? Знаешь, я очень боюсь боли, но еще страшнее – представлять себе небытие. За что нам такое наказание – умереть раньше смерти?
- Вообще-то, мы еще не умерли, - возразил я.
Вокруг цвели голубые цветы, девственные, словно крохотные кусочки неба, и парила с нами наравне мелкая хищная птица. Она скользила, распластанная, в потоке воздуха, редко взмахивая крыльями и высматривая что-то внизу.
- Я была почти мертва эти три месяца, - вздохнула Клара. – Да и теперь... ожила, но не до конца. Когда солнце стоит высоко и кругом люди – я забываюсь и как будто перестаю быть собой. Как будто плыву под облаками и гляжу на землю с большой высоты. Наверное, так себя ощущают ангелы. А иногда я думаю, пусть это случится прямо сейчас. Мгновенная смерть лучше долгого ожидания.
- Прямо сейчас? – переспросил я задумчиво, и мы оба посмотрели в пропасть.
И отпрянули.
Мы жили, как цыгане, скитаясь в нашем стареньком авто по Европе и ночуя на кемпингах. Мы до дна пили восходы и закаты и бинтовали раны километрами дорог. В середине июля у нас кончились деньги и пришлось возвращаться домой. Надо было как-то зарабатывать себе на жизнь, как бы мало ее ни оставалось. Вот тогда-то я и вспомнил, что в ранней юности учился живописи, но потом забросил это свое увлечение ради дел более доходных и важных. И все-таки в глубине души словно продолжал гореть огонек – неутолимое стремление творить. Талант? Не знаю... Я, конечно, не Ван Гог, но мои ученические наброски получались живыми. Не верил, что когда-нибудь вернусь к мольберту... но что мне было терять?
Понемногу я начал играть с красками. Сперва робко, потом все смелее, радуясь, как ребенок, тому, что выходило из-под моей кисти. Картины я продавал на сетевом аукционе, где их охотно покупали.
А Клара пошла работать в собачий приют. Оказывается, она с детства обожала собак, считая их лучшими творениями Господа. Она даже, как ни странно это звучит, любое добро внутри себя измеряла в собаках.
«Одна собака» – единица преданности, любви, благородства и верности.
«Я люблю тебя, Клара, как пять.. нет, шесть, нет, как десять собак». Каково, а? «И верен тебе... как пол... как четверть... да что уж там, как сотая часть собаки». Да, в этом смысле не дотягиваю до прекраснейшего из созданий. Что поделать.
- Почему же мы так и не завели себе хвостатого дружка? – изумился я.
Клара потупилась.
- Я думала, ты никогда не согласишься. Ты же всегда был помешан на порядке, а щенок, пока вырастет, весь дом перевернет. А ты бы хотел собаку, да?
- Надо было меньше думать, а больше делать, - я погладил ее по щеке. – Ты могла хотя бы поговорить со мной.
В ответ Клара улыбнулась – тепло и как будто с облегчением.
- Завести друга мы уже не успеем. У нас совсем не осталось времени. Но я могу помогать им – несчастным, обездоленным. Бездомные собаки, они как брошенные дети. Ты бы видел их глаза... Они такие... такие... драгоценные. Глубокие, чуткие. Подумай, ведь люди их обидели, предали, но они все равно продолжают любить и верить человеку!
«Благородство – тысяча собак».
Я тихо пожал ей руку.
- Твои картины прекрасны, - сказала она в другой раз. – Я никогда раньше не понимала абстракции... Но ты как будто ловишь солнечных бабочек и рассеиваешь их по холсту.
Моя жена возвращалась с работы усталая, но счастливая. На ее осунувшемся за последние месяцы лице все чаще расцветала улыбка. От ее одежды разило псиной. Но меня не раздражал этот новый запах Клары, потому что так пахла ее мечта.
Каждые выходные мы уезжали подальше от города и жили два дня, как дикари, как первые люди на Земле – гуляли в лесу, собирая хворост для костра, ловили рыбу в реке и, заворачивая в фольгу, запекали на углях, купались на мелководье, ночевали в палатке под безумными звездами, валялись на траве и болтали обо всем на свете. Но о чем бы ни начинали мы беседу, наши мысли рано или поздно обращались к вечному. И в самом деле, что нам цены на бензин или война на Ближнем Востоке, если меньше чем через полгода мы предстанем перед Всевышним?
- Как ты думаешь, - спрашивала Клара, - Бог есть? Нет, я знаю, что написано в Библии. Там все объяснено и разложено по полочкам. Но ведь написать можно, что угодно. А так чтобы – взаправду? Он есть? Чтобы не размышлять больше и не сомневаться, а поверить до самого донышка души?
- Наверное, - отвечал я, - ведь кто-то же говорил с нами? Мы оба слышали – и все равно ты сомневаешься?
Мы лежали на берегу, на расстеленном возле палатки одеяле, держались за руки и смотрели в ночное небо. Мягко шептала о чем-то река, перекатывая песок по гладкому дну. Мы не видели ее, но знали, что она полна лунного света и зеленоватая вода полощет бурые водоросли, отражая зубчатые верхушки елей и золотой частокол осоки.
- Конечно, Он есть, - рассуждал я. – Может быть, не такой, как о нем сказано в Библии. Может, совсем другой... Если созданный им мир – загадочен и непостижим, то что сказать о его Творце?
- А ведь они живые! – вдруг воскликнула Клара, показывая на звезды. – Посмотри!
И правда, яркое подвижное серебро мерцало в небе, стекая по гибким ветвям. Точно стая белых чаек расселась на невидимых проводах, и, сверкая под луной, хлопала крыльями и чистила перышки. Звезды, конечно, все знали о Боге, но не могли рассказать, потому что мы не понимали их речи. Их голоса, тонкие, как перезвон «ветерка» наполняли ночной воздух едва уловимой музыкой. Языка воды, деревьев и прибрежной травы мы не знали тоже, но слышали их слабый шорох, впитывали их аромат, дышали с ними в унисон.
- Как странно, - вслух размышляла Клара. – Вроде бы все по-прежнему, но как мы изменились. Это и не болезнь – ведь нет такой болезни, как ожидание смерти – но кровь то застывает, то кипит ключом, и во всем теле какая-то лихорадка. И мир так нестерпимо прекрасен. Будто что-то тайное в нем открылось. Или вот как с переводной картинки смыли бумажную пленку, а под ней – такое сверкающее волшебство!
- Да, - подхватил я. – У меня такое же чувство. Как будто скорлупа треснула, а внутри – золотой орешек.
- Золотой, - улыбнулась Клара. – Мне кажется, я могу полюбить его весь, этот мир, и каждого в нем, даже ребят из своей бывшей школы.
- А своего не хочешь? – неожиданно для себя самого ляпнул я. – Ребенка, я хочу сказать.
- Сейчас? Ты шутишь?
- А если чудо?
- Есть вещи, которые нельзя отменить, - вздохнула Клара.
- Даже преступникам, осужденным на смерть, разрешается подать на аппеляцию, - возразил я. – Если суд человеческий бывает милостив, то что говорить про небесный? Кем бы ни были те судьи, наши души у них, как на ладони.
Клара не ответила, но я заметил в темноте, как блестят ее глаза.
Мы смотрели на звезды и, держась друг за друга, думали о милости Божьей, а река несла наши мысли в черную даль, в неведомый космос океана.
Мы выезжали на природу до первых серьезных холодов. Осень в том году выдалась затяжная и яркая. Рядилась в алые с золотом платья, кружилась в задорном танце, сверкая огневым подолом, и вплетала в рыжие кудри хрупкие серебринки инея. А к началу декабря собрала в котомку все, до последнего лоскута – и укатила в страну вечного листопада.
Зимние ветра принесли первый снег. Первый – для всех. Для нас – последний. Мир готовился к Рождеству, а мы – к смерти. Я выбрал на елочном базаре самое маленькое деревце, а Клара нарядила его по-особому: своими сережками, золотыми цепочками, кулончиками и браслетами. Крохотная елочка возвышалась на табуретке у окна, украшенная богато, как восточная невеста. В сумерках мы не зажигали в гостиной света, и лунное сияние окутывало ее серебряной фатой.
В наш последний вечер Клара поставила на стол легкую закуску, два высоких бокала и бутылку сладкого вина. Но ни пить, ни есть нам не хотелось. Мы сидели в полумраке, глядя на елочку-невесту, а наши души уже как будто отделились от бренных тел и, словно два голубя, готовы были взлететь в усыпанное рождественскими огнями небо. Тихонько позвякивала на ветвях золотая мишура.
И было нам с Кларой Откровение. Ровно в одиннадцать часов, двадцать первого декабря раздался голос в ночи: «Вот так и живите».
Вот так и живем. Я и Клара. А с нами – угадайте кто?
Рассказы | Просмотров: 495 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 20/08/21 23:33 | Комментариев: 4

Чиновник, сонный, как осенняя муха, лениво шуршал бумагами. Его холеное лицо выражало скуку и отвращение. Пятница, без четверти пять. Конец недели и рабочего дня.

Пауль терпеливо ждал, в то время, как его мысли крутились, точно жернова, медленно перемалывая факты и цифры. В этом квартале он продал в полтора раза меньше страховок, чем в предыдущем. Это значит, что о премии можно забыть, а жена — та еще пила — покрошит мозг на куски. Она же все продумала, чуть ли не до цента расписала, и вдруг такая неудача. О, да, с грустью признался себе Пауль, в искусстве тратить деньги, его Мире нет и не было равных.

- Итак, господин Кремер, - бесцветным голосом произнес чиновник. - Вы хотите принять наследство вашего покойного дяди, Дирка Кремера?

- Да, хочу, - вздохнул Пауль.

Бюрократ извлек, наконец, из кипы документов нужный бланк.

- Тогда распишитесь. Вот здесь, там, где крестик. И дату поставьте. Сегодня восьмое июля.

Пауль пожал плечами. Наследство. Смешно. У Дирка гроша ломаного не было за душой. Поэт и философ, он всю жизнь прожил на съемных квартирах, работая от случая к случаю. Сменил трех или четырех жен. С последней, востроносой неопрятной особой, Пауль беседовал накануне.

- Что он мне оставил? - усмехалась женщина. - Долги и головную боль!

- Тогда зачем вы меня позвали? То есть, я бы все равно приехал... Проститься и все такое. Знаете, мы с Дирком дружили в детстве. Он же всего на три года старше меня. Вместе росли. Ходили в одну и ту же школу. Он мне был, как брат, всегда меня защищал. Я им гордился тогда. Он был, я не знаю... особенный. И парни, и девчонки за ним гурьбой ходили. А он и не замечал никого, весь в себя погруженный. В школе его считали одаренным ребенком. Кто же мог подумать, что Дирк вырастет таким...

Пауль запнулся. Горькое слово «неудачник» чуть не сорвалось с его губ.

- Ну, это меня не касается, - фыркнула вдова. - Дело вот в чем. Он завещал нам свой талант. Какой? А бес его знает. Лично мне никакой не нужен. Если вам надо — берите.

Пауль думал, что она отдаст ему какие-то рукописи, но женщина покачала головой.

- Ничего он не записывал, только мечтал все время. Часами мог смотреть на какой-нибудь цветок, на звезды. Как ребенок, даже хуже. Разгильдяй был редкостный. Ладно бы книжку издал — хоть какой толк... Что вам делать? Просто идите в суд и скажите, что вы — наследник Дирка Кремера. И получите... понятия не имею, что получите. Прошлогодний снег на голову? Мигрень? Шизофрению? Какие таланты у раздолбая? Мне все это точно не нужно. А вы как хотите.

«Эх, Дирк», - печально улыбнулся Пауль, черкнув на листе стыдливую закорючку. Наверное, это символическое действо — принять в наследство частицу чужой души. Расписавшись на казенном бланке, он таким вот странным образом почтил память любимого дяди, названного брата. Ну, и все на этом.

Оказалось, что не все.

Первый раз на него накатило тут же, в кабинете. Таинственно и красиво сверкнул на столе граненый стакан и, преломив солнечный луч, разбросал его по столешнице хвостом сказочной жар-птицы. Пауль удивленно потер глаза. В приоткрытую форточку разноцветными струйками затекал птичий щебет, и от сладковатого цветочного запаха кружилась голова.

Это было похоже на внезапную болезнь, и, застонав сквозь зубы, Пауль заторопился к выходу. На воздухе ему ненадолго стало легче. Слабый ветерок охладил разгоряченное лицо и развеял наваждение. А потом все началось сначала.

Аромат, ностальгический и тонкий, проникал в ноздри, заставляя сердце расширяться и, как душная комната, распахивать окна и двери. Мир вокруг удивительно помолодел. Он

уподобился воде, которая струилась неторопливо и скучно — и вдруг впитала в себя осеннее небо, до последней капли выпив его яркую синеву, и сама стала этим небом, хрустальным и чистым, полным белоснежных облаков.

И ромашки на газоне, и цветущие липы (вот оно, оказывается, откуда это медовое благоухание!), и рыжая кошка на ступенях здания суда — все вызывало любопытство и нежность, и странное желание прикоснуться, погладить, одарить улыбкой... Не смотреть хотелось, а созерцать. И совсем не тянуло думать о страховках. Лучше купить Мире маленький букетик, чтобы не сердилась. Вот этот, из крупных синих васильков, перевязанных желтой ленточкой. Он такой необычный. Завянет, наверное... Нет, если обмотать кончики стеблей влажной тряпкой — можно довезти цветы до дома, сохранив их свежими.

С улыбкой Пауль миновал свою припаркованную машину. Он будет гулять до ночи, пока огромная золотая луна не встанет над крышами.

Шум города стихнет, и слышен станет далекий плеск реки. В их первую с Мирой весну они точно так же бродили по спящему городу, пока не вышли к быстрому черному потоку, полному серебряных звезд. Луна, похожая на зрелую дыню, поднималась за их спинами и тонула в темной ряби, а они — молодые и легкие, как едва покинувшие гнездо птицы — стояли, взявшись за руки.

Помнишь, Мира, как танцевали бабочки вокруг фонаря? Мы обнимались в пятне света, а весь мир кружился и плыл мимо нас в медленном вальсе. И ничего у нас не было, кроме отражения луны в глазах, крыльев за плечами и мечты о счастье. Ничего, кроме запаха жасмина и музыки на другом берегу. Это ли, Мира, не абсолютная свобода? А помнишь полустертые тропинки, и шквал весны, цветенье наугад, и в тишине негромкий голос скрипки, самозабвенно певший про закат. Густой туман и лунные капели, ночной пожар, занявшийся в реке... И разгорались звезды, взгляды пели, прикосновенья таяли в руке. Какой девчонкой ты была, звонкой, как струна... И сейчас под оплывшей личиной зрелой женщины я угадываю твой юный задор. Ты по-прежнему моя Муза... Да, равнодушная и усталая, околдованная шелестом купюр. И все-таки Муза. Возможно, это неправильно... Впрочем, может ли быть неправильной любовь?

Любить сквозь годы — трудное приключение. Наверное, проще переплыть море в шторм, взлетая и падая на волнах, и не пойти ко дну, и не разбиться о рифы. А на губах соленый вкус прибоя, а может, слез, а может, тишины. И ангелы — их тоже было двое — нам день и ночь нашептывали сны...

Пауль задыхался. Талант, как некое диковинное существо, обнимал его тонкими горячими руками, прижимаясь к груди ласково, но крепко. И в таком чаду из года в год пребывал несчастный Дирк? Не удивительно, что он ничего не добился в жизни. И разумеется, его сердце в конце концов не выдержало.

Ну, нет. Пауль дернулся и рывком отодрал от себя ласковое чудовище. Теперь талант Дирка лежал на его ладони золотой монетой. «Забирай-ка, братец, свой подарочек. Может быть, там, где ты сейчас, это безделица тебе пригодится. А меня уволь...»

Усмехнувшись, он опустил руку, и монетка солнечной искрой упала на асфальт. Не оглядываясь, Пауль заторопился к машине. На полпути он замедлил шаг. Все-таки это было его наследство. Может быть, если любоваться им дозированно, например, по десять минут перед сном, оно не причинит вреда? К тому же монетка, вроде бы, из чистого золота... Он со вздохом повернул назад.

Напрасно Пауль ходил взад и вперед по улице, осматривал обочины и шевелил траву на газонах. Золотая искорка пропала. Возможно, погасла, осиротев. Или же ее подобрал какой-нибудь прохожий. Вряд ли кто-то взрослый — зачем солидному человеку глупый чужой талант? Разве что ребенок поднял по неразумию блескучую штуку. Беззащитная, доверчивая душа. Дитя несмышленое. Удачи ему.
Рассказы | Просмотров: 1151 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 15/08/21 13:09 | Комментариев: 13

Он вынырнул из тумана, из рыжих осенних сумерек, и ловко подрулил к остановке — ярко-синий, с блестящими лакированными боками. Он двигался так плавно, как будто не ехал, а плыл по воздуху, словно надувная игрушка, не касаясь новенькими колесами мокрого асфальта. Столпившиеся под стеклянной крышей люди изумленно ахнули: «Автобус-счастье!» Прокатиться на таком можно только раз в жизни, да и то подобная удача выпадает не каждому. После минутного шока маленькая толпа оживилась, воспряла, стряхивая серое оцепенение будней, и устремилась в открытую дверь.

Они спешили, запрыгивая на подножку, толкались локтями — правда, не сильно — и рассеянно улыбались друг другу. Пожилая пара, она — в светлом плаще, полноватая, с аккуратно уложенными седыми волосами, он — в черном кашемировом пальто, в шляпе и с тросточкой. Бомжеватого вида парень с собакой-волкодавом на поводке. Подросток в красной ветровке. Школьница с разноцветной сумкой через плечо. Старик со слуховым аппаратом в ухе. Молодая женщина и ребенок — бледная девочка лет четырех с руками тонкими, как у куклы. Странный длинноволосый тип в спортивном костюме. Они рассаживались в удобные, похожие на самолетные, кресла и жадно приникали к окнам, словно ожидая — прямо сейчас — увидеть за ними сказочную страну. Но за мутным стеклом кружилась все та же холодная морось, сквозь которую проклевывались первые фонари, и редкие прохожие с большими зонтами одинокими парусниками рассекали туман.

Но вот залитый осенними слезами домик остановки мягко тронулся, как корабль от причала, и поплыл назад. Вслед ему потянулись низкие тучи, переползая на брюхе с крыши на крышу. Смазались и потекли ручейками зеленые огни.

- Не бойтесь, он не кусается, - снова и снова объяснял бомж, ласково похлопывая собаку по холке. - Он у меня добрый. Детей любит. Девочка, хочешь, погладить? Смелее. Не кусается, говорю.

Развалившийся у его ног волкодав часто и возбужденно дышал, свесив на сторону тряпичный язык.

- Не трогай, - испуганно, одними губами, прошептала молодая женщина, и бледная девочка послушно отдернула руку.

- А я поглажу! - с вызовом сказала школьница и, быстро наклонившись, погрузила пальцы в теплую черную шерсть.

Собака оскалилась и заворчала.

Темень за окнами густела, а городская улица сменилась проселочной дорогой. Здесь совсем не горели фонари, только звезды булавками прошивали тучи, да темные силуэты деревьев раскрывали мягкие объятия.

Первым сошел старик. Не только глухой, но вдобавок еще и подслеповатый, он — единственный из всех — даже не понял, что сел в автобус «счастье», и просто доехал до ближайшей деревни. Он пошел прочь упругой походкой, подсвеченный неоновой вывеской ночного магазина, и был, вероятно, абсолютно счастлив, возвращаясь из города домой, к любимой жене-старушке, к детям и внукам, а может и — чем черт не шутит — к правнукам.

А синий автобус нырнул в чернильную гущу леса и понесся, как стрела, по ровной дороге, мимо разлапистых еловых великанов, спекшихся на скорости в одну темную, неприступную громаду. Верхний свет погас, лишь слабо тлели маленькие лампочки над каждым сидением.

- Мама, а куда мы едем? - спросила бледная девочка, и присмиревшие в полумраке пассажиры вздрогнули от неожиданности.

Действительно, куда?

Теперь, когда волнение сменилось усталостью, они и сами не понимали, зачем отправились в это странное путешествие. Или путь к счастью лежит через ночь? Через тьму, полную чудовищ? Через дикие, страшные, забытые Богом места?

Лесное шоссе в никуда — к чему хорошему может оно привести горстку растерянных, разочарованных в жизни людей?

- Спи, солнышко, - нервно сказала молодая женщина, заботливо укутывая дочку своим пальто. - Положи голову мне на колени. Вот так.

Малышка, повозившись, легла и закрыла глаза, но тут же распахнула их и уставилась в потолок.

Через два ряда от нее подросток в красной ветровке, приподнявшись со своего места, замахал руками. Автобус замедлил ход и плавно остановился. Отъехала в сторону дверь, через которую скользнула в темноту узкая мальчишеская фигура.

- Куда это он? - жалобно выдохнула школьница, но никто ей не ответил.

Пассажиры автобуса «счастье» смотрели в сторону или притворялись спящими. А кое-кто, и правда, уснул.

И растворилось красное в черном. Там, в безлунной тьме, среди мокрых стволов и тяжелых, набухших дождем веток, среди пней и коряг, в глухом бездорожье, одинокий парнишка отыскал тропинку. Свою, единственную, ту, что приведет его... кто знает, куда?

Никто не ведает, кроме Бога и его, мальчишки, путеводной звезды. Той самой, что светит даже сквозь тучи, сквозь душевную слепоту, сквозь кроны деревьев.

Мягко качнулся автобус и снова понесся вперед, набирая скорость. Теперь он ехал по серпантину, все выше взбираясь в гору. Лес расступился, и с правой стороны дороги открылся обрыв, серые склоны в редких пятнах кустарника. Слева нависала почти отвесная каменная стена.

- Ого, - невнятно пробормотал странный длинноволосый тип. - Мы, кажется, в Австрии. Эй, люди, сколько уже часов мы едем? И все темно, как у черта сами знаете где. Не пора ли уже взойти солнцу?

Но никто его не слышал. Бомж спал, откинувшись на спинку кресла и выводя носом проникновенные рулады. Чутко дремала, уткнувшись мордой в грязный кроссовок хозяина, большая черная собака. Школьница посапывала на сдвоенном сидении, подогнув под себя ноги и положив под щеку пухлый кулачок. Пожилые супруги обнялись во сне. Их лица стали совсем детскими.

Молодой женщине снилась ее нескладная жизнь. Муж, бросивший с ребенком. Нудная работа в паспортном столе. Съемная комната в чужой квартире. Ничего такого, что было бы жаль оставить позади. И дочка — тоненький лучик солнца. Но ее не нужно оставлять, она здесь, теплая, настоящая, пригрелась у мамы на руках. И еще что-то такое из детства снилось — усыпанный ягодами куст малины, черные ломтики сушеных подосиновиков на крышке от кастрюли...

Сквозь сонное марево пробился голос.

- А что я могу сделать? Я всего лишь водитель. Не я выбираю маршрут. Да, знаю, что уже пора... Тех, кто до утра не поймет, в чем их счастье — сброшу в пропасть.

Вероятно, ей померещилось. Случается иногда этакий обман слуха на грани сна и пробуждения. Возможно, водитель и не говорил по телефону с диспетчерской, и вовсе не размыкал губ во время всей поездки. Но молодая женщина подскочила, как ужаленная, и, подхватив дочь, кинулась к выходу.

Скрылся за изломом дороги синий автобус. Она замерла над обрывом, над черной пустотой, в которой беззащитной звездочкой мерцал крохотный огонек. Что там, внизу? Одинокая ферма? Домик отшельника? Горный поселок с одним единственным не спящим жителем?

У ее ног простиралась неизвестность, а над головой раскинулся звездный купол божественной красоты. Молодая женщина стояла на краю, в самом центре мира, прижимая к себе ребенка, но страха не было — а только чувство абсолютной, безграничной свободы. Такой, что, кажется, еще шаг — и взлетишь.
Рассказы | Просмотров: 712 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 14/08/21 21:20 | Комментариев: 7

Иногда дедушка задумывался о смерти. Не часто — потому что любил жизнь и всегда жил с удовольствием, вдобавок у него было о чем позаботиться, кроме костлявой. Например, постричь газон, или подровнять кустарники, или почистить водосток от палой листвы. Когда руки заняты, сердце спокойно — бояться и скучать некогда. И все-таки то и дело мелькнет мысль: «А как оно будет? Что там, за гранью? Ничто, пустота или продолжение жизни, только в другом месте, по другим правилам? А может, и по тем же самым. Как страницы в книжке — перевернешь одну, а за ней вторая, на которой такой же текст, набранный тем же шрифтом, но сюжет развивается, история не стоит на месте».
Дедушка знал, что на его вопрос никто не в состоянии ответить, потому что еще ни один человек в мире не читал эту книгу с конца в начало. А если так, что и мучиться нет смысла, все, что должно прийти — придет в свой срок.
Но разве Смерть не листает страницы людских судеб, спрашивал он себя, пропалывая клумбу. Он подрезал форзицию, а за его плечом, невидимый, маячил бесплотный силуэт с черными крыльями. Дедушка собирал вишни, подметал дорожки в саду или улыбался соседям, а река несла его годы, как песок.
Однажды деду приснилась Смерть с лицом его покойной жены. В руках она, опровергая известный стереотип, держала не косу, а разделочный нож. В ее глазах сияло торжество и одновременно немой укор. А дедушка вспомнил, как жена просила его купить приличные ножи для кухни. Не дождалась. Ушла тихо, как луна за облако. Заснула в обнимку с любимой кошкой, а проснулась в доме у последнего фонаря.
А бывало, он представлял в образе Смерти свою мать-старушку. От болезни скрючена и лицом черна — как в последние дни — она грозила сыну длинным, сучковатым пальцем.
И не думал он, что у Смерти может быть лицо живого человека. Что у нее глаза зеленее майской лужайки, вздернутый нос в конопушках и челка рыжая, как беличий хвост. Его Смерть носила рваные джинсы и белые кроссовки и каждый день забегала к дедушке после школы — поздороваться и перехватить бутерброд. Порой и сама приносила из дома что-нибудь вкусное: мамин пирожок, шоколадный пудинг или миску клубники со сливками. И сладкое казалось слаще, принятое из ее рук.
Дед учил ее играть в шахматы и, морщась от громкого звука, слушал рэп в наушниках. Он звал соседскую девчонку внученькой, потому что своих внуков у него не было. Единственная дочь примкнула к модному движению чайлд-фри, а после того, как без вести пропал ее муж, и вовсе тронулась умом. Вот и привязался дед к рыжекудрой девочке, словно к родной, и даже полюбил ее в глубине души. Да и как быть старому человеку без любви, если без нее такая пустота, такой голод в сердце, что хоть ложись и помирай. А с ней — точно огонек внутри горит, заставляя вставать, двигаться, жить.
Неторопливо, опираясь на палочку — левая нога немеет после микроинсульта, и ноет правое колено, не иначе к дождю — дедушка брел вниз по тротуару. Он взял себе за правило каждое утро спускаться к обрыву, отдыхать немного — там, у самого края, стояла скамеечка — и возвращаться назад. Вот тебе и прогулка. Чтобы оставаться в форме, надо много ходить пешком.
Он почти добрался до цели. Уже дохнула в лицо река запахом воды и кувшинок, как шум позади заставил деда оглянуться. Ноги в белых кроссовках стремительно вращают педали. Алая, как пожар, летит по ветру челка. В руке — телефон, глаза прикованы к экрану. Все это дедушка увидел, как в замедленной съемке — долгий, долгий кадр, почти статичный, растянутый на бесконечные секунды.
Вот тогда-то он и узнал свою Смерть, но не успел уйти с дороги.
Миниатюры | Просмотров: 1231 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 05/08/21 22:04 | Комментариев: 12

Вы верите в совпадения, знаки, намеки судьбы? А еще в какую-нибудь чертовщину? Лично я — нет. Не то чтобы я был рьяным материалистом и поклонником официальной науки. Ученые — такие же люди и вполне могут ошибаться. Но их знания добыты тяжким трудом, а это заслуживает уважения, не так ли? Что до меня, то я, скорее, агностик и вполне допускаю существование некоего вселенского разума или Бога, если угодно. Ведь должен кто-то управлять всем этим хаосом? А всякие чернокнижницы, колдуньи, гадалки и прочие бабки... да тьфу на них. Оккультный сброд презираю от всей души. И не говорите, что я не прав и чего-то не понимаю.
Другое дело — моя жена. По два раза на дню начищает нимб, то есть, извините, продувает чакры. Медитирует на какую-то круглую штуку. Делает упражнения для открытия третьего глаза. Двух ей, что ли, не хватает? Но все потому, что беда у нас. Не дает нам Бог детей. Я-то уже смирился, хотя и мечтал когда-то вырастить сына или дочку. А Вика моя вся извелась. Сначала бегала по врачам, пила какие-то чудо-таблетки. Потом увлеклась эзотерикой.
Но чуда не случилось. Подруги ее уже второго-третьего рожают, а она, как бесплодная смоковница, чахнет и вянет, все глубже погружаясь в уныние. Однажды принесла мне рекламку какой-то Светланы Светлой, потомственной ясновидящей.
- Ну, пожалуйста, Дим, давай сходим! Это наш последний шанс!
О последних шансах она говорит каждый раз.
- Опять деньги псу под хвост, - проворчал я.
- Ну, Дииим! - заскулила Вика. - Ленка, подружка моя, вот уже на пятом месяце! У Анжелки такие чудесные близняшки растут! А я... как дерево сухое. Не могу я так больше! На чужих детей смотреть не могу, плакать хочется. А вдруг поможет нам эта ведунья? Вот, почитай: сглаз, порча, венец безбрачия, бездетность, одиночество... Бездетность, Дим!
И что мне до Ленки с Анжелкой, вздохнул я про себя. Своих проблем по горло. Пошли мы к этой Светлане Светлой. Немолодая усталая женщина с синими прядями в волосах долго водила руками сначала над моей макушкой, затем — над Викиной, смотрела в хрустальный шар и топила капли горячего воска в чашке с водой. И, задумчиво глядя на пламя свечи, изрекла:
- Вот что, милые. Я для вас ничего не сделаю. Нет у вашего ребенка судьбы, не может он родиться... Но, - добавила, чтобы совсем уж даром деньги не брать, - живет в деревне такой-то бабка Вязальщица, она вяжет судьбы. Обратитесь к ней.
- Хм... и сколько это стоит? - поинтересовался я.
А у Вики глаза загорелись. Ну, ясно, последний шанс.
- Вязальщица не берет денег, - улыбнулась Светлана. - Деревенские платят ей продуктами: молоком, яйцами, домашними соленьями... Принесите ей что-нибудь такое, она рада будет.
Не стану подробно описывать, как мы добирались в ту самую Тьмутаракань. Это было отдельное приключение. Сперва почти сутки ехали на поезде. Потом глубокой ночью ловили попутку. Нам повезло — после двух часов маеты на пустом шоссе нас подбросил до места странный парень на допотопной ниве. В потемках искали нужный дом. Не нашли. Оказалось, что это другая деревня с тем же названием... Не важно. Вконец измотанные, с глазами красными от бессонницы мы очутились в итоге перед избушкой бабки Вязальщицы. В рюкзаке у меня лежала бутылка пастеризованного молока, десяток яиц в фабричной упаковке и расписная шаль с крупными красными цветами. Занимался новый день, какой-то особенно прозрачный и светлый. Бревенчатые домики и поля вдалеке, разнотравный солнечный простор... все дышало покоем и ленью, безмятежностью с медовым привкусом надежды. Чуть в стороне от избы поскрипывал дверью дощатый сарайчик, а может быть, деревенский туалет. У крыльца стояло корыто с темной водой, в которой плавали бурые листья и отражалось небо, глубокое и тусклое, с легкими перышками облаков. Словно пруд — камышами, корыто заросло по краям высокой травой, отчего представлялось чем-то нерукотворным, крохотным заповедным озерцом из иного, миниатюрного мира. А на крыльце, щурясь от яркого солнца, сидела старуха и вязала длинный желтый носок.
Мы почтительно приблизились. Когда под моей ногой хрустнула веточка, бабка подняла голову и несколько минут сверлила нас колким взором, а мы в свою очередь разглядывали ее. Тонкая и сухонькая, с непокрытой головой, она казалась одновременно древней и юной. Ее короткие седые волосы топорщились и сияли. Блестящие спицы мелькали в проворных руках. Наверное, именно в тот момент у моей жены открылся третий глаз, потому что в желтом носке она увидела и солнечные лучи, и кровеносные сосуды, и даже маленького человечка, похожего на куколку в паутине. Все это она мне потом рассказала.
- Вы ко мне, голубчики? - обратилась к нам Вязальщица неожиданно звонким голосом, и мы с женой вздрогнули от удивления. - Зачем пожаловали, молодые люди?
- К вам, бабушка, - торопливо заговорила Вика. - Нам помощь нужна...
Сбивчиво, краснея и путаясь в словах, она принялась рассказывать о нашей беде, и о Светлане Светлой, и ее совете.
- Вы ведь можете помочь, бабушка? Правда, можете? А мы вам подарки привезли...
Выхватив у меня рюкзачок, она, как фокусник из шляпы, извлекла из него цветастую шаль. Густая ткань засверкала в воздухе, заиграла красками, словно огромная нездешняя бабочка опустилась с вышины на бедный деревенский дворик.
Вязальщица сложила на коленях спицы. Взгляд ее точно окаменел.
- Тебе — не помогу.
- Но почему? - спросила Вика, бледнея.
- Завистливая ты, девочка, - отрезала бабка. - Людям зла желаешь из-за того, что у них есть. Чтобы дитя родить — светиться надо, а у тебя в душе темнота.
- Неправда! - закричала моя жена, подступая к Вязальщице и сжимая кулаки.
Очень уж задели ее бабкины слова за живое.
- Оставь ее, пойдем, - я потянул Вику за рукав. - Не связывайся, видишь, она чокнутая. Зря только перлись в такую даль.
Но моей половинке точно крышу сорвало. Сердито она сбросила мою руку и, подскочив к бабульке, вцепилась ей в плечо и встряхнула, как тряпичную куклу.
- Ты свяжешь судьбу моему ребенку! Свяжешь, старая колдунья! А ну, вяжи!
Беззвучно, узкими рыбками, соскользнули с колен блестящие спицы. Желтый клубок укатился в траву, туда же приземлился недовязанный носок. Моя жена со злостью наступила на него, затем подняла брезгливо, двумя пальцами, и, не глядя, швырнула в корыто с водой.
Бабка застонала.
- Что же ты, девонька, наделала?
И, схватившись за сердце, обмякла, как мешок с картошкой, стала оседать и заваливаться на бок. Чертыхнувшись, я побежал к соседям звать на помощь, на бегу выхватывая телефон и набирая скорую.
Всю дорогу до вокзала Вика угрюмо молчала. Только один раз спросила:
- Как ты думаешь, она не умрет?
Я пожал плечами.
В поезде моя жена разрыдалась.
- Она права, Дим. Не будет у нас малыша. Никогда. Думаешь, я не пытаюсь светиться? Но не получается! Правда, не получается. Что я делаю не так? И еще бабка эта... Ну не может быть, что я ее убила! Ведь не может, скажи?
Я, как мог, утешал ее, хотя у самого было муторно на душе, а в горле словно застрял холодный комок. Как будто жабу проглотил. Бррр...
Такая у нас с женой получилась история. А Ленка, подружка Викина, ребенка потеряла, причем в тот же день, когда мы к бабке Вязальщице ездили. Позвонила потом из больницы. Плакала...
Вы верите в совпадения? Вот и я — нет.
Рассказы | Просмотров: 423 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/07/21 21:37 | Комментариев: 9

Лена и Вадик заблудились в лесу. В густом, страшном, сказочном, ничуть не похожем на обычное редколесье средней полосы. А начиналось все безобидно. Ранним воскресным утром молодые люди отправились в гости к родной тете Вадика, жившей в поселке городского типа в двух часах езды от города. Дорога шла то полями, то мимо небольших живописных деревушек, извилистая и узкая, как русло горной реки. В автобусе было жарко. Вдобавок ребята сели по глупости на солнечную сторону, и яркие полосы света били в глаза, вынуждая крутить головой и жмуриться. От духоты и постоянного мотания из стороны в сторону обоих разморило. Они задремали — Лена, привалившись к оконному стеклу, теплому и пыльному, а Вадик, положив голову ей на плечо. Очнулись резко, услышав, как водитель объявляет их остановку - «Подосинки» - и, схватив рюкзаки, бросились к выходу. Мало что понимая спросонья, ребята выскочили из автобуса и только потом огляделись. По обеим сторонам дороги стеной вздымался лес. Не светлый, березовый, а дремучий и темный ельник. Старые разлапистые деревья с покрытыми мхом стволами, колкий еловый подлесок, и — ни одного просвета, никаких признаков человеческого жилья.
- Странно, - сказал Вадик. - Это не «Подосинки». Мы явно не там сошли.
- Давай пройдем вперед по дороге, - предложила Лена.
- Ну, конечно, а что нам еще остается. Но все равно — странно.
Он в недоумении озирался, не узнавая знакомые места. Черные, как грозовые тучи, кроны смыкались в вышине, заслоняя солнце, отчего внизу царил тревожный полумрак. Чем дальше ребята шли, тем становилось темнее, как будто среди ясного утра на них опустилась ночь. Темнота маской облепила их лица. Дорога, как атласная лента, выскользнула из-под ног, растворившись во мху и сплетении корней. Кажется, много часов прошло, а может, и дней с тех пор, как они сошли с автобуса. Время остановилось.
- Это сон, - дрожащим голосом произнесла Лена. - Мы оба спим и не можем проснуться, и видим один и тот же кошмар.
- Не надейся, - буркнул Вадик. - Что я, по-твоему, сон от яви не отличу? Это твой дурацкий блогер наколдовал. Не узнаешь, где мы? Зачем только я тебя послушал?
- Какой дурацкий блогер? Вадь, ты о чем? - удивилась Лена.
Но она уже вспомнила. Был в сети такой человечек с мультяшной аватаркой, то ли взрослый, то ли подросток, никто его лично не знал. Он редактировал в фотошопе присланные фото, снабжая их идиотскими подписями. Иногда получалось смешно. Вот Лена и предложила отправить ему их с Вадиком селфи на фоне кампуса, с припиской: «Сделай, как будто мы в лесу». Зачем? Да так... Дурачилась просто. Она и лес-то не любила. Вечно там то колючки, то клещи. Вадику идея понравилась, и фотографию послали. Через несколько дней она появилась в блоге, а рядом — отфотошопленный вариант. Они стоят, окруженные непроглядной чернотой, в которой едва угадывается гигантская еловая лапа. Их волосы перевиты цветами и травой, руки сомкнуты, а над головами неподвижно застыла в зените яркая зеленая звезда. И глумливая подпись: «Поздравляю, вы в лесу. Выхода отсюда — нет. Вывести вас может только путеводная звезда, но не советую на нее смотреть. Она цепляет взгляд, как крючком, и будет водить до тех пор, пока полностью не ослепит». Вадик и Лена натянуто посмеялись. Даже для шутки это было слишком глупо.
И вот, не прошло и пары дней, и они блуждают в чащобе, в кромешной тьме, без дороги и надежды ее найти. Если это совпадение — то страшное. Если колдовство — то что можно сделать против колдовства?
- Давай не будем сходить с ума, - жалобно сказала Лена, проводя ладонью по волосам, спутанным и полным еловых иголок.
Ее рука наткнулась на длинные стебли. Мять цветы — все равно что ломать крылья бабочкам. Их едва замечаешь. Только странное, почти нереальное ощущение в пальцах и смутная боль в сердце.
- Нет выхода... Выхода — нет, - бубнил Вадик. - Мы никогда отсюда не выберемся. Я больше никогда не увижу маму. Она не переживет, если я пропаду... моя мама. У нее — давление.
- Да погоди ты, Вадь. Хватит нудеть. Надо осмотреть стволы. С какой стороны мох — там север. Мы с тобой ходим кругами, потому что в лесу трудно держать направление. Но если все время идти на север или, наоборот, на юг — обязательно куда-нибудь выйдем.
Она внимательно ощупала ближайший еловый ствол. Потом — другой. Мох был со всех сторон.
И воссияла зеленая звезда. Ее блики, острые, как ножи, упали на рыжую хвойную подстилку и на черные ветки, и на рогатые, похожие на чудищ коряги, осветили высокие, в полчеловеческого роста пни. Она и сама казалась острой и твердой, словно металлической, и притягивала взор, как огромный неземной магнит. Лена посмотрела — и точно прилипла взглядом. Она чувствовала себя марионеткой на веревочке. Не видела ничего, кроме жесткого изумрудного света, и в то же время — видела все вокруг. И волшебный лес, и деревья, укутанные лишайниками, как махровыми полотенцами, и Вадика с лицом серым от страха и крепко зажмуренными глазами. Он судорожно цеплялся за рукав подруги, как за спасательный круг.
- Лен... ты на нее смотришь?
- Да.
- Я... знаешь, я лучше не буду смотреть. Ты же меня выведешь? Понимаешь... если мы оба ослепнем, то как мы сможем жить дальше? Два инвалида... мы ведь не выживем. Кто будет зарабатывать деньги? На пенсию сейчас только впроголодь... И вообще, ты представляешь себе, что такое два слепых человека? Мы же совершенно беспомощными станем... Ты все равно у нее на крючке, а я еще могу спастись. Лена, любимая... Ты только меня выведи, а я о тебе позабочусь. Я о тебе заботиться буду до конца своих дней.
- О, Господи, Вадь, помолчи!
Жгучая обида окатила сердце. Нет, это зеленая звезда вцепилась в него — досадой, гневом, презрением. Осветила каждый темный уголок и выпустила наружу все тени. Изумрудным лезвием вскрыла в душе огромный нарыв.
Вадик всегда прятался за ее спину, поняла вдруг Лена. Независимый и гордый внешне, на самом деле он ходил за ней, как цыпленок за наседкой, ожидая поддержки и помощи. Она вспомнила, как билась за него в деканате, когда из-за трех двоек на экзаменах Вадика хотели отчислить из института. И как звонила ночью его маме, когда любимого развезло после вечеринки и пришлось везти его к себе, в общагу. И как после третьего курса они вдвоем поехали отдыхать на море. Со съемной квартирой вышло недоразумение — их не хотели заселять. Лена сперва ругалась с хозяйкой, потом бегала по знойному южному городу — искала другое жилье, и ведь нашла. А Вадик все это время сидел в тенечке и сторожил сумки.
А теперь она выведет его из леса и ослепнет, а он будет радоваться солнцу и жизни. И, наверное, бросит Лену. Зачем ему девушка-инвалид?
Изумрудная горечь обжигала горло и стекала в желудок, в сердце, проникала в кровь. Зеленая звезда плыла по небу, и Лена, как заводная кукла, послушно переставляла ноги, следуя за ней. Хотелось закричать Вадику:
- Открой глаза, помоги мне идти! Давай разделим одну судьбу!
Но она только крепче стискивала зубы, продолжая тащить его на буксире.
Они шли и шли. Еловые ветки хлестали Лену по лицу, раздирали в кровь руки, а зеленая ненависть выжигала ее изнутри. Безвольно мотался позади Вадик, такой же окровавленный, дрожащий и беспомощный, как новорожденный щенок. Они не сразу заметили, как дорога снова легла под ноги, и расступился лес, выпустив из черного кокона плененное солнце.
Ребята стояли, растерянные, на обочине шоссе, щурясь на яркую вывеску «Подосинки» и с трудом осознавая, что с ними произошло. И в первые минуты Лена не могла думать ни о чем другом, кроме того, что изумрудное светило погасло, а она видит... Видит! Пусть и в сером цвете, сквозь мутную тоскливую пелену, и в груди словно болтается холодная головешка, а на щеках горят свежие царапины.
За ее рукав еще цеплялся любимый когда-то парень. Смотрел благодарно и печально... не вызывая больше в сердце ни тепла, ни жалости, ни привычного трепета, ни даже слабого шевеления. И тогда Лена поняла, что ослепнуть могут не только глаза.
Рассказы | Просмотров: 102 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/07/21 13:27 | Комментариев: 8

Бледные фонари

Протяжно и гулко, как в пустой бочонок, ухала ночная птица. Всей своей огромной тушей, с шумом и треском, ломился какой-то зверь сквозь кусты. Притихший в напряжении зал покашливал и ерзал, и бездумно хрустел попкорном. Из проектора тянулся длинный луч и, слепо блуждая, рисовал на белом холсте подвижные картинки. Шел фильм о вервольфах.
Мари застыла в кресле, прямая, как струнка, тонкая и зеленоглазая, в черной водолазке и зеленых брючках в обтяжку, потные ладони обнимают сумочку, взгляд прилип к экрану. Слева от нее сидел Ян, чья рука покоилась на ее правом колене. С другой стороны примостился Феликс, который положил руку на ее левое бедро. Большего ребята себе не позволяли.
Молодые люди появлялись в кинотеатре каждую субботу — строго на дневном сеансе. Все трое спешили вернуться домой рано, до темноты. Мари нравились истории о вампирах и оборотнях, о зомби, трансформерах из будущего, акулах и маньяках. Она обожала, когда лилась бутафорская кровь, потому что экранные ужасы помогали ей забыться. Но она никогда не смотрела фильмы про инопланетян. Это была ее фобия, иррациональный и глупый, но самый главный страх, кошмар, от которого она долго — и с переменным успехом — лечилась у психиатра, господина Лехнера.
Семейка вервольфов расправилась с половиной деревни, а вторую — сделала заиками до конца жизни и погрызла всех героев, кроме одного. Вплоть до финальных титров Мари чувствовала себя превосходно. Храбрилась она, и шагая по узкому проходу между креслами, и когда шла вниз по Линденхоф, залитой вечерним солнцем, а на углу Шлезвигштрассе вцепилась в руки обоих своих кавалеров.
- Еще позавчера он стоял здесь! На перекрестке!
Ян заботливо ухватил ее под локоть. Он был надежным парнем, рослым и плотным, как дуб, хоть и слегка косноязычным, и каждое его слово весило по три пуда, никак не меньше.
- Удивительно, до чего стереотипно мыслят эти киношники, - заметил он. - Если оборотни, то непременно волки, злобные и опасные. Как будто никем, кроме носителей зла, они и не могут быть. Сама идея превращения понимается невыносимо плоско.
- Кто — он? - спросил Феликс. - О ком ты вообще?
Мари любила его за сумасшедшинку, за робкую восторженность в глазах, за умение видеть мир загадочным, но не страшным. Феликс никогда не смеялся над ее фантазиями, но принимал их, как должное, размывая при этом заложенный в них жуткий смысл. «Да, наверное, так и есть, - словно говорил он. - А может быть, и нет. Но даже если так. Ведь это совсем не плохо».
Хорошо иметь рядом крепкое плечо, но важнее — человека, способного разделить твою веру.
- Ведь можно превратиться во что-то полезное или смешное, - гнул свое Ян. - Например, в кролика. Или в колодезного журавля. Оборотни — такая благодатная тема, если иметь чуть-чуть фантазии.
- Фонарь, - сказала Мари. Ее губы дрожали. - Он был здесь два дня назад, а сегодня его уже нет!
- Девочка, ты случайно не забыла принять свои таблетки? - заботливо поинтересовался Ян, а Феликс покачал головой.
- Ну, как вы не понимаете, - прошептала Мари, оглядываясь. - Он ушел, значит, он живой. Значит, я права — они разумны и наблюдают за нами. Как вы можете этого не видеть? Это вторжение, ребята. Понимаете? Вторжение! Они растут, как грибы после дождя, эти бледные фонари. Их с каждым днем становится больше и больше — но только ночью. А когда светло — они куда-то исчезают.
Мари говорила, все время озираясь, словно коварные инопланетные твари могли подкрасться сзади и подслушать. Но поблизости никого не было, только на противоположной стороне улицы останавливались люди и смотрели в их сторону. Некоторые улыбались.
- Ну, правильно, - согласился Ян. - Днем фонари не заметны. Конечно, они никуда не деваются, торчат, как палки, в небо. На них просто не обращаешь внимания.
- Он стоял на этом самом месте! Я точно помню. Вот здесь, - она топнула ногой у края асфальтовой дорожки, - где я сейчас стою!
Парни озабоченно переглянулись. Ян пожал плечами.
- Что ж с того? Его вполне могли убрать, работы тут на полчаса максимум. Я сам видел, как на Лейпциг-променаде под корень срезали столб — и следа не осталось. Тут же залили асфальтом и разгладили катком. Но думаю, ты путаешь этот перекресток с каким-то другим. Да все они похожи, если на то пошло.
С этими словами он извлек из кармана бутылочку минералки, а Мари достала из сумки пузырек и вытряхнула себе на ладонь круглую таблетку.
- Наверное, ты прав.
Запрокинув голову, она проглотила лекарство и запила глотком воды. Ее все еще трясло.
- Но даже если так, - задумчиво проговорил Феликс. - Почему обязательно наблюдают? И почему — вторжение? Сколько враждебности в твоих словах... А ведь эти существа дарят нам свой свет. Они ничего не хотят для себя. Никому не желают дурного. Просто дарят свет — в наше темное время. Неужели это плохо? Ты, правда, считаешь, что тьма лучше? В ней водятся оборотни...
- Вот, завелся, - хмыкнул Ян. - Ода бледным фонарям! - он кинул быстрый взгляд на часы. - Идем скорее. Мари, тебе лучше?
Девушка молча кивнула. После таблеток наступало отупение, зато исчезали страхи.
Ребята проводили ее до дома и сдали с рук на руки встревоженной матери.
- Она немного поволновалась, фрау Больц, но все уже хорошо, - скороговоркой выпалил Ян, а Феликс слегка покраснел.
Они торопились обратно по Линденхоф, щурясь на тускнеющее небо и нехотя перекидываясь короткими фразами. Без Мари все стало вдруг незамысловатым и скучным.
- Что-то мы поздно, - выдохнул на ходу Ян.
- Ага. Чуть на службу не опоздали.
В сумерках перекресток сиротливо белел дорожной разметкой, словно на середину улицы кто-то выплеснул кувшин молока. Прохожие рассеялись — и тротуары опустели, только в глубине витрин застыли в причудливых позах темнокожие манекены.
- Ладно, бывай. Я побежал дальше, на свою точку. До завтра, друг.
Ян свернул на Шлезвигштрассе и быстро пропал из виду, а Феликс шагнул на кромку асфальта, посмуглел лицом, вытянулся, подняв над головой слегка изогнутую левую руку, и сразу стал выше ростом — тоньше, крепче, широко расставил ступни и налился основательной, чугунной твердостью. Между ладонью и сложенными щепоткой пальцами разгоралось бледное пламя.
Оно полыхало все ярче и ярче, отгоняя холодный мрак.

Остров с маяком

Зеленый... Желтый... Красный... Мимо светофора идут люди и едут автомобили, равнодушно повинуясь его сигналам. Мокрый асфальт, как вода, отражает свет. Перекресток становится похож то на лужайку, поросшую золотыми одуванчиками, то на землю, устланную палой кленовой листвой. Грэг стоит чугунно и твердо, широко распахнув глаза, и словно дирижирует этой симфонией света. Водители и прохожие торопятся по своим делам, унося в сердце отголоски ее мелодий. Вокруг него волнами вздымается уличный шум, глухой и мерный, точно рокот океана. Клаксоны машин кричат, как чайки. Иногда Грэг тоскует по морскому простору — по йодистому запаху водорослей, по соленому ветру и по облакам, летящим в лицо.
Не позволить автомобилям столкнуться — так же важно, как не дать кораблям сесть на рифы. Еще важнее — влить силу в усталые тела, починить сломанное, исцелить больное. Его свет благотворен, как слова молитвы.
Медленно угасает день, и небо мутнеет, словно закопченное стекло. Звезды катятся по нему жемчужинами, густо усеивая черный стеклянный купол. На город словно упали сотни маленьких лун — одновременно вспыхивают бледные фонари, отражаясь в темных витринах. Перекресток пустеет.
Грэг смотрит вдаль и видит тощую фигурку, которая быстро идет по улице, размахивая руками. Это Дирк, его сменщик, сегодня он задержался. Грэг не может помахать ему в ответ, поэтому делает это мысленно. Теплое, неуловимое для чужого глаза приветствие, но Дирк его чувствует и улыбается с облегчением. У светофора он останавливается и несколько минут следит за миганием разноцветных огней, запрокинув голову и кусая губы. А потом...
Никто ничего не успел заметить — ни сонная девушка в окне третьего этажа, ни водитель припаркованного чуть поодаль такси. Но вот уже Дирк возвышается над перекрестком, освещая его ровным желтым светом — светофор переключился на ночной режим. А Грэг отходит в сторону — обычный парень, слегка взлохмаченный и неброско одетый, в джинсах и полосатой тенниске. Он зябко обнимает себя за плечи — к вечеру ощутимо похолодало. Кивнув на прощание Дирку, он торопливо шагает прочь, домой, к Эмме.
«Она, конечно, не спит», - думает Грэг, вспоминая ее руки, похожие на больших белых бабочек. Удивительные, говорящие руки, они всегда порхают в такт движениям губ, рассказывают, утешают, сердятся или спорят. «Ждет меня, - улыбается Грэг. - Приготовила ужин, а я так голоден, что съел бы целого кита. Спросит, почему так поздно».
Он так и не рассказал ей. Проект «живой свет» был строго засекречен. Даже в правительстве о нем слышали не все, а из тех, кто слышал — большинство считали странной байкой, чем-то вроде городской легенды. Ну, а то, что люди перестали болеть, так это, наверное, оттого, что продукты стали лучше, а быт — легче.
«Но все сложней видеть ее растерянный взгляд и замирающие руки, когда пытаюсь уйти от вопросов. Пора ей узнать все, как есть, - решил Грэг. - Полуправда ничуть не лучше, чем открытая ложь».
Он шел по городу, изредка кивая бледным фонарям. Но не всем, потому что многие из них — электрические истуканы. В них нет ни крупицы чувства, а свет их — мертвый. Он слегка рассеивает темноту, но не лечит и не просветляет сердце, не изгоняет мрак из души.
Эмма не спала. Она застыла на пороге, скрестив руки на груди. Стремительным взмахом кисти она приветствовала мужа.
«Я тебя ждала».
«Знаю».
Голос бывает лжив, но руки не могут лукавить. Жестовый язык абсолютно честен и, как считал Грэг, невероятно красив. Безмолвная музыка тела, исполненная эмоций и смысла. И пусть большинство глухих говорит на нем — для Грэга он был частью Эммы, ее неповторимой аурой, волшебной сутью. Язык любви и заботы.
Пока Грэг умывался, Эмма разогрела картофельную запеканку, и они вместе сели за стол. В такие минуты он ощущал себя моряком, сошедшим на берег. В голове еще звучал шум улицы, и стоило сомкнуть веки, как под ними скользили красные блики фар. Как прекрасно сознавать, что в конце долгого плавания тебя неприменно ждут уют и тепло. Эмма, странно притихшая, сидела напротив и смотрела на него с немой тревогой в глазах. Словно хотела сказать: «Ты пришел поздно, я беспокоилась о тебе. Но я не спрашиваю, где ты был. Потому что знаю, что ты не ответишь».
И только в постели, уже засыпая, Грэг почувствовал, как Эмма гладит его по лицу.
«Что, любимая?» - отозвался в темноте, но она не увидела. Тогда Грэг включил ночник, и мягкое сияние залило комнату.
«Почему ты не спишь?» - спросил он.
«Мне приснился страшный сон».
«Какой?»
«Что ты ушел. Навсегда. И вроде бы все, как прежде — эта комната, шкаф, постель, улица за окном, но тебя нет. Мне кажется, я умру, если ты меня бросишь».
Улыбнувшись, Грэг осторожно провел ладонью по ее волосам, пушистым и мягким, словно кошачья шерстка. Когда-то у него жила персидская кошечка, белая, как молоко, преданная и ласковая... доброе сердечко... Впрочем, это было давно, сто лет назад, в прошлой жизни.
«Я никогда тебя не брошу».
«Ты так говоришь. Но имеешь в виду другое. Я чувствую».
«Ну что ты, малыш?»
Грэг видел, как страдают ее говорящие руки. Как мечется взгляд, не в силах выразить невыразимое. Ее бессилие причиняло боль, неясную, ностальгическую — сожаление о чем-то давно утраченном или о том, что только предстоит потерять.
«Ты ничего мне не рассказываешь. Мы уже два года вместе, но я до сих пор не знаю, кто ты, что делал раньше, чем занимаешься сейчас. Почему уходишь рано утром, а приходишь глубокой ночью. Откуда ты знаешь наш язык. И почему рядом с тобой светло, а без тебя — темная темень, душный мрак».
«Это потому, что ты любишь меня», - улыбнулся Грэг.
Поправив подушку, он сел на кровати. Глухая ночь словно закупорили окна чернотой, даже фонари на улице почему-то не горели. Но в спальне царили нежность и доверие, согретые розоватым светом ночника.
«Послушай, малыш. Я расскажу тебе сказку. Давным давно на Землю упал метеорит. Это был обломок звезды, а не просто заплутавший в космосе камень. Он упал и распался на множество кусочков...»
«Так не бывает, - возразила Эмма. - Не бывает обломков звезды».
«Малыш, это же сказка. Та звезда была живой и разумной, и ее осколки разбрелись по планете. Самые крошечные, те, что не больше пылинки, стали светлячками. До сей поры они летают по ночам и светят всем, кто блуждает в темноте. А те, которые покрупнее, обратились в блуждающие огни...»
«Я люблю твои сказки, Грэг. Они чудесные. Но ты опять уходишь от разговора».
- Подожди. Самые большие — и самые разумные — выбрали жить среди людей. Они могли превращаться в любые предметы или животных, но предпочитали все-таки человеческий облик. Но время от времени, когда их свет — ведь они оставались светоносными, эти осколки — рвался наружу и давил на жалкую плотскую оболочку, они становились маяками, или газовыми фонарями, прожекторами, светофорами, театральными софитами... Всем, что освещает, оберегает, исцеляет...
«Разве свет исцеляет?»
- Конечно. Если он идет от сердца к сердцу. Им обязательно надо делиться, он не должен рассеиваться в пространстве... не должен застаиваться, как вода в пруду. Стоячая вода загнивает рано или поздно, так и свет мутнеет и портится... Ты понимаешь меня, малыш?»
Грэг и сам не заметил, как заговорил вслух, а Эмма не сводила с него напряженного взгляда, читая по губам. Крохотные отражения ночника в ее зрачках мерцали и плавились, как церковные свечи.
«Понимаю, - отозвалась она, наконец. - Ты говоришь, это было давно?»
- Это было давно, и это есть сейчас. Помнишь про эпидемии оспы, чумы, испанки? Кто, ты думаешь, боролся с ними? Кто помогал миллионам людей выжить?»
«Они что, бессмертные, эти светляки?»
- Они могут умирать. Но разрушается только тело. А свет не гибнет, он вечен и перерождается снова и снова. Вселяется в их детей, а если детей нет, просто передается дальше, как огонь по эстафете. Говорят, что на краю земли есть поселок. Там возрождаются светоносные, и там они все когда-нибудь соберутся, чтобы разогнать вселенскую тьму.
Последняя фраза прозвучала пафосно, но только не для Эммы. Все, что говорил ее Грэг — было истинно и прекрасно. Очарованная, она покачала головой.
«И ты...?»
«Да?»
Грэг замер, ожидая самого главного вопроса. Но Эмма думала о другом. Одно единственное слово, оброненное им, отозвалось в ее душе и увлекло в страну воспоминаний. Маяк. Затерянный в океане скалистый островок, остров-заповедник, куда она два года назад приехала с группой на экскурсию. Там гнездились редкие виды птиц и находилось лежбище морских котиков. Но подходить близко им запретили, чтобы не беспокоить животных. Стоя у подножия маяка — высокой красно-белой башни — любопытные туристы смотрели вниз, на песчаную отмель, на которой нежились под солнцем пятнистые туши. Кое-кто пытался фотографировать, а экскурсовод, повернувшись к группе в пол-оборота, что-то рассказывал о котиках и птицах. Но Эмма, как ни вглядывалась, не могла разобрать ни фразы. Губ экскурсовода она не видела, потому что свет бил в глаза, погружая лица людей в радужный туман.
Она чувствовала себя иностранкой, вдобавок — нежеланной, неприятной всем окружающим. Другие туристы ее сторонились. Она плохо их понимала, она издавала странные звуки, неслышные ей самой. Эмма казалась им отчужденной и высокомерной, а на самом деле была растерянной и несчастной, одинокой, как торчащий в небо маяк, открытый злым ветрам.
Грэг спустился как будто с неба, коснулся плеча и заговорил на жестовом языке.
Он представился смотрителем маяка.
«Ты тоже глухой», - обрадовалась Эмма.
«Нет, я слышу».
«Но ты знаешь наш язык».
«Я знаю все языки мира».
Он говорил серьезно, но Эмма приняла слова Грэга за шутку и рассмеялась. Уже к концу дня они знали, что не расстанутся и вместе вернутся в город.
«Но маяк? - беспокоилась Эмма. - Ты можешь его оставить?»
«У меня есть сменщик, - отмахнулся Грэг. - Он справится».
Вот как это было. Лицо Эммы просветлело. Память выманила на ее губы тихую улыбку.
«И ты не забыл наш остров?»
«Как я мог забыть?»
Они лежали в розовой полутьме, а за окном словно всходила луна — разгорался ярко-зеленый фонарь. Слепая ночь прозрела и таращилась в стекло зеленым кошачьим глазом.
«Может быть, и мы — осколки какой-нибудь звезды, только давно потухшие», - задумчиво улыбнулась Эмма.
«Ну конечно. Почему потухшие?»
«Наши сердца остыли. Мы не даем света».
«Как же не даете? - ласково засмеялся Грэг. - Разве любовь — не свет? Нежность, искренность, сострадание — разве не свет? Дай руку, малыш. Я научу тебя слушать музыку вселенной».
«Я не могу слушать, - возразила она. - Хватит, Грэг. Давай спать».
«Можешь, любимая. Доверься мне. Ничего не говори».
Мягко завладев ее рукой, Грэг прижал тонкие, бледные пальцы к своей щеке. Счастливая, Эмма закрыла глаза. И услышала.

«Грэг... я не знаю, почему ты ушел, почему покинул меня. Наверное, у тебя свой путь, а я, которую ты называл любимой, была всего лишь попутчицей на твоей бесконечной дороге. Но я благодарна Богу за каждое мгновение, когда ты был рядом. Та страшная ночь, когда я ждала и ждала тебя, но ты так и не вернулся со своей загадочной работы (не смейся, но иногда мне казалось, что ты секретный агент или разведчик в тылу врага)... я не смогла бы ее пережить, если бы не твой подарок. Ты научил меня слышать мир. Это как вибрация, которая зарождается в глубине сердца. Это свет, ставший музыкой. Я помню наш последний разговор...»
Эмма отложила ручку и задумалась. Конечно, она помнила, но не так подробно, как ей бы хотелось. Сколько драгоценных слов утеряно, утекло, как вода сквозь пальцы, и кануло в забвение. Он что-то говорил про маяки и светофоры... Сегодня утром ей на глаза попалась газетная заметка. Сводка с места проишествия. Пьяный водитель на перекрестке не справился с управлением и врезался в светофор. Никто из людей не пострадал. Эмма удивлялась, почему это короткое сообщение так ее тревожит, почему сидит занозой в памяти. Она как будто упустила что-то важное, но не могла понять что.
«...наш разговор про остров с маяком. Знаешь, я подумала, ведь каждый из нас — такой остров. Одинокий, отдельный, окруженный со всех сторон равнодушным океаном. И маяк погашен, потому что мы разуверились в себе и других, разучились любить и мечтать... Но ведь его можно зажечь! В наших силах превратить бесплодный клочок земли в остров надежды...»
И снова она отвлеклась, прислушиваясь к себе, ощущая глубоко внутри тихое биение жизни.
«Хоть бы это был мальчик, - улыбнулась Эмма. - Пожалуйста... пусть это будет мальчик».

Больной свет

За полчаса до заката, когда небо у горизонта становится шафранно-желтым, а цветы пахнут сильно и пряно, люди закончили работу в огородах и садах и, переодевшись в чистое, вышли на улицы. Кто-то прихватил с собой гитару, и воздух наполнился теплыми аккордами. В поселке все знали, что это время для игр, танцев, радости.
Старик удобно устроился на крыльце с бутылкой минералки и курил длинную трубку, наблюдая, как дети бросают щенку разноцветные шарики. Весело щурясь, он смотрел на крохотного собачонка, и на хохочущих мальчишек, и на влюбленные парочки, и на высокого худого путника с заплечной сумкой, из которой торчала усатая-полосатая морда. Старик видел, что ботинки паренька запылились, а одежда выгорела на солнце. Тусклые глаза едва светились на сером от усталости лице.
Помявшись в нерешительности около компании детишек, незнакомец направился к старику.
- Простите, у вас не найдется воды? - спросил он и облизал пересохшие губы.
- Отчего же, - сказал старик, протягивая ему бутылку. - Куда путь держишь, юный друг?
Парень скинул с плеча котомку и, развязав тесемки, выпустил кота. Потом достал железную миску и наполнил водой до краев. Зверек осторожно макнул в нее лапу и принялся пить — но не жадно, как лакала бы собака — а неторопливо, с достоинством.
- А сам? - усмехнулся старик.
- Я ищу кошачий остров, - сообщил парень, с трудом глотнув пару раз из бутылки.
- Никогда не слышал о таком.
- Там, говорят, рай для кошек. Люди оттуда давно ушли, много всяких мелких грызунов и птиц. Свобода для тех, кто ее ценит.
- Что ж, - задумчиво протянул старик и выпустил колечко дыма в гаснущее вечернее небо. - Одичает, пожалуй, твой...
- Жак, - подсказал парень. - Его зовут Жак. А я — Альберто.
- Что же ты, Альберто, покидаешь друга? Ты же не собираешься жить на кошачьем острове?
Паренек опустил голову.
- Я не могу больше жить. Нигде, - произнес он с усилием. - Я болен, у меня больше нет сил. Но сначала мне нужно позаботиться о Жаке.
- Понимаю, - кивнул старик.
Он смотрел на играющих детей, думая, вероятно, о том, как хрупка жизнь. Всему на свете рано или поздно приходит конец. Это порядок, с которым не поспоришь, и если ты — старик, готовься в любой момент отправиться в путь. Но не должны молодые говорить о смерти, размышлять о ней, заглядывать ей в глаза.
- Не хочу лезть не в свое дело, - сказал он, наконец, - но почему ты не отдал кота кому-нибудь из знакомых или друзей? Этот остров — где ты про него слышал?
Альберто грустно улыбнулся и, помешкав немного, присел рядом со стариком на крыльцо. Полосатый кот, между тем, нырнул за ближайшую калитку и скрылся в саду. Должно быть, отправился на охоту.
- Жак — не вещь, он мой брат, как же я мог его отдать? Все, с кем я разговаривал, видели в нем только меховую игрушку. А он — свободная душа. Вот я и вспомнил легенду о кошачьем острове.
- Легенду, значит? Эх...
Он покачал головой.
Молчание — уютное, как летний вечер — накрыло их разноцветным шелковым платком. Стало приятно и спокойно, даже Альберто слегка расслабился. Глотнув еще раз воды, он заговорил.
Сперва о том, как подобрал Жака на помойке. Крошечный котенок сидел, растерянный, среди мусора, а при виде незнакомого парня заплакал, как ребенок. Альберто завернул его в носовой платок и понес домой. Они жили бок о бок, все больше срастаясь душами, так что в конце концов и не разобрать было, где человек, а где кот.
Так бы и продолжалось, если бы не болезнь.
- И что за хворь ты подхватил? - осторожно спросил старик. - Вдруг помочь можно? На то и существуют доктора. А ты уже руки опускаешь.
Альберто вздохнул.
- Не видят врачи моей болезни.
Это началось совсем не заметно. Мысли, одна тяжелее другой, как мерзкие червячки начали проникать в его голову и сердце. Они разрастались, постепенно занимая там все больше места. Их яд пропитывал тело, затекал в каждую пору, наглухо закупоривая ее. Уже тогда возникла мысль о каком-то недуге, о чем-то непоправимом, страшном и мучительном.
А потом Альберто подошел к зеркалу — и отшатнулся, испуганный своим отражением. Его свет изменился, став зеленым и мутным, как гнилая вода.
Старик нахмурился.
- Погоди, ты ходил к врачам, что они сказали?
- Конечно, я бросился к ним, но они только разводили руками, не понимая, чего я хочу. Вы здоровы, молодой человек, твердили они. А мне становилось все хуже. Зеленый свет душил меня, отнимал силы, насылая по ночам чудовищные кошмары. Я медленно умирал. Тогда и возникла мысль — положить всему конец.
Большая глупость, - заметил старик.
- Возможно, но ничего лучшего для себя не вижу. Я уже сунул голову в петлю, когда встретился взглядом с котом. Он сидел в дверях и ждал завтрака. И меня такая волна стыда окатила. Я понял, что чуть не совершил худшее в мире предательство, - добавил Альберто с жалкой улыбкой. - Теперь я ищу кошачий осторов.
Из кустов появился Жак с огромной крысой в зубах. Усевшись у ног хозяина, он принялся за еду.
- Как же ты идешь? - поинтересовался старик. - У тебя есть карта?
- Нет. Дорогу выбирает Жак. На перекрестках я вынимаю его из сумки и смотрю, куда он свернет.
- Доверяешь, значит, его интуиции? - старик раздумчиво огладил бороду. - Умно. Зверей нюх ведет. Они в чем-то мудрее нас. Только к морю вы так не выйдете. Еще немного — и упретесь в горы.
- Что же нам делать? - растерялся Альберто.
Даже кот, запрокинув сытую морду, в ожидании уставился на старика.
- Не знаю, есть ли на свете твой остров. Но может, не зря Жак привел тебя к нам? У нас в поселке всем неплохо — и людям, и собакам, и кошкам. Обещаю тебе присмотреть за Жаком. А лучше — оставайтесь оба. Поживите пока у меня. Я человек одинокий и старый. От помощи не откажусь.
- Но я...
- Свет лечится светом, - сказал старик. - Душу надо настраивать, как гитару, тогда она будет правильно звучать. Посмотри, сколько счастливых людей. И какая красота вокруг. У нас каждый вечер праздник. Ты где-нибудь видел такое? А сколько красивых девушек. Тебе бы влюбиться, дружок.
- Думаете, у меня получится?
- А ты попробуй, - усмехнулся старик.
Альберто поднял глаза. Над горами, словно нитка жемчужных бус, протянулись облака. Закатное солнце уже коснулось вершин — самым краешком — еще пара минут, и они вспыхнут, как огромные свечи. Он скользнул взглядом вдоль улицы, полной нарядных селян, по детям и щенку, и улыбчивой молодой женщине, и симпатичному парню в яркой льняной рубашке.
- Я попробую.
Сказки | Просмотров: 299 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 08/06/21 02:51 | Комментариев: 9

Он сидит на подоконнике, похожий на сгусток тумана. Мудрый и загадочный Чешир. Его глаза — две зеленые звезды, отраженные в оконном стекле. Лунная шерсть струится сквозь пальцы, почти неощутимая, прохладная и шелковистая. Кот довольно мурлычет и легонько трется головой о мою ладонь. Мы чувствуем друг друга с полувзгляда, с полуприкосновения.
Как хорошо, что дочка меня не послушалась! В пустой квартире, окруженный призраками прошлого, я бы сошел с ума от одиночества. В моей спальне до сих пор живут зловещие безделушки-куколки покойной жены, и рука не поднимается их выбросить. А на стенах развешаны дочкины рисунки. Пучеглазые чудовища - герои каких-то мультфильмов. Ночами они пугают меня. Но стоит под кроватью завозиться Чеширу, и кошмары тают, как снег в пригоршне. Ступая мягкими лапами, словно обутыми в меховые сапожки, кот выходит на середину комнаты, хрустит сухим кормом и лакает воду из миски. А я лежу, улыбаясь в темноте. Знаю, что стоит задремать, и Чешир придет ко мне под бочок и, прижавшись уютно сквозь одеяло, запоет свою кошачью песенку, и тогда ни одна злая куколка, ни одно мультяшное чудище не вторгнутся больше в мой сон. Мы оба будем мирно спать до утра, согревая друг друга и защищая от всех напастей. Такая у нас дружба.
Он уже стар, мой маленький друг. Да и я не молод. Мы, как двое любопытных детей, заглядываем в окошко вечности. Что там, за последней чертой, которую вот-вот переступим?И кажется, совсем недавно моя девятилетняя дочь Мартина принесла его с улицы, крошечного, мокрого, всего как будто скрюченного от холода. Шел дождь и дул ветер, такой сильный, что деревья рвались в полет вместе с листьями. Ранний ноябрь. Хрупкая грань осени и зимы. Без помощи человека котенок бы, конечно, не выжил.
Как Мартина за него просила!
- Папа! Пожалуйста! Давай его оставим! Он маленький, погибнет без нас. Пожалуйста! Папа!
Она ревела, будто малое дитя, и, заходясь в истерике, топала ногами. Даже Алиса, моя жена, царство ей небесное, хоть и не любила кошек, но, жалея дочку, умоляла взять малыша. Напрасно. Уверенный, что детским капризам нельзя потакать, я затворил свое сердце и запер на три замка.
- Отнеси, где взяла. И немедленно! - прозвучал мой приговор, а от своих слов я не отступал никогда.
Казалось бы, поздний ребенок. Сам Бог велел обожать и баловать, как принцессу. Но что-то не срослось. Не тянулась к любви душа. Сейчас тянется — но поздно. Хоть и звонит Мартина каждую неделю, интересуется, спрашивает о здоровье, предлагает помощь... но в ее голосе звенят льдинки. Ежусь от внутреннего холода, но исправить, увы, ничего не могу. В тот дождливый ноябрьский вечер что-то между нами сломалось безвозвратно.
Плача, Мартина ушла с котенком на руках. Через полчаса вернулась, вымокшая до нитки и дрожащая, и заперлась в своей комнате. Три дня она со мной не разговаривала, а потом я стал замечать котика у нас дома — то лежащим на подоконнике, то на диване. То за шкаф шмыгнет, то шебуршит газетами в кладовке.
Он был абсолютно белым, настолько белым, что на белом свету становился невидимым, рассыпаясь в солнечную пыль. Только в сумерки его удавалось рассмотреть как следует — грациозного пушистика с яркими изумрудными глазами.
Я прозвал его Чеширом за умение исчезать и появляться, словно из воздуха. А какое имя дала ему Мартина, не знаю до сих пор. Да и так ли это важно? Имя — по сути пустой звук, а мы с моим маленьким Чеширом давно понимаем друг друга без слов.
Котик оказался тихим, не устраивал по ночам концертов, не царапал мебель и не путался под ногами. Он совсем никому не мешал. И если поначалу я собирался настоять на своем, то потом смирился и даже рад был невинному дочкиному обману. Как мудро иногда поступают дети. Сама того не сознавая, Мартина принесла в наш дом счастье. Погружая пальцы в мягкую кошачью шерсть, я чувствовал, что и сам становлюсь мягче, добрее. Мы с женой даже ссориться перестали. Не то чтобы сблизились, но вели себя деликатнее и тише. Как наш любимый Чешир.
Нередко он приходил ко мне в постель и ложился рядом, неотличимый от белизны одеяла, грел больное плечо и баюкал тихим мурлыканьем. Я засыпал, словно под крылом у ангела и просыпался обновленным. После смерти Алисы он стал приходить каждую ночь.
От воспоминаний меня отвлекает звонок Мартины. «Поздновато ты сегодня, дочка», - думаю, рассеянно вглядываясь в темноту за окном. Хотя что тут удивляться — осень. Не успеешь пообедать — и ночь на дворе. Ненавижу смотреть на часы.
- Привет, папа, - бодро начинает Мартина, и вот уже посыпались дежурные вопросы — про здоровье, давление, врачей.
- Да все в порядке, - отмахиваюсь. - Старые мы стали. И здоровье по возрасту.
- Мы — это кто? - настороженно интересуется дочь.
- Я и Чешир.
Странное ощущение, когда в трубке потрескивает тишина.
- Кто такой Чешир? - спрашивает, наконец, Мартина.
- Ну кот же, - мне отчего-то делается неловко, как будто ненароком выболтал стыдную тайну.
- Папа, ты завел кота? - холодно изумляется Мартина.
- Да нет. Ты что, забыла? Чешир — тот самый котенок, которого ты притащила в детстве, а я сказал его выкинуть. Помнишь? Ты потом принесла его назад, тайком. И хорошо сделала. Теперь я понимаю, что хорошо.
Дочь коротко, со всхлипом вздыхает, и я представляю себе, как она поджимает губы. Возможно, комкает в руке платок или край скатерти, или чертит пальцем по столу замысловатые узоры.
- Я сделала, как ты велел, - говорит она чужим голосом. - Я не приносила котенка назад.
«Неправда», - хочется закричать мне, но я уже вижу, что его зеленые глаза — отражения уличных фонарей, а тело — клубящийся лунный свет. Его роскошный белый хвост разметался дождинками по стеклу. Мой маленький друг растаял, навсегда оставшись в том холодном ноябре. А я сижу один в пустой квартире, зная, что впереди долгая ночь и никто не заговорит мои кошмары.
Я смотрю на его миску с крупинками сухого корма, недоумевая, кто ел из нее? Кто шуршит по ночам у меня под кроватью? Может быть, мыши? Да, наверное. В моем доме поселились мыши. Почему бы и нет? Ведь у меня никогда не было кошки. Я твержу эту фразу снова и снова. Она горчит на губах. Горько-соленая, с привкусом слез. Она звучит как «жизнь прожита напрасно». Или «меня никто никогда не любил». Нет, не так. Это я никого никогда не любил.
Повторяю опять и опять. Слово за словом приучаю себя к этой новой боли. У меня. Никогда. Не было. Кошки.
Рассказы | Просмотров: 165 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 04/06/21 14:23 | Комментариев: 10

В тот день мы с Молли здорово набегались. Погода стояла промозглая и ветреная, так что людей в парке почти не было. За всю прогулку я встретил только старика с бульдогом и маленькую девочку. Но о девочке — позже.
Молли, сильная молодая лайка, энергично тянула поводок, заставляя меня прыгать через лужи. Скользя по раскисшей, устланной палой листвой дороге, я с трудом держался на ногах, сам себе напоминая медведя на льду. Наконец, мне все это надоело и я, спустив собаку с поводка, присел на скамейку. Пахло дождем и грибной сыростью и, если крепко зажмуриться, можно представить, что ничего не изменилось, и что осенний парк — багряно-золотой, полный холодного солнечного желе, а мир — такой же, каким был десять, пятнадцать, да сколько угодно лет назад.
Иногда мне кажется, что ради таких мгновений и стоит жить. Раньше я все время к чему-то стремился, лез из кожи вон, спорил и доказывал, а потом все куда-то постепенно ушло и вечная гонка обесценилась. Я полюбил молчание и безмятежность природы, глинистые тропинки и стылую пустоту осеннего неба.
Девочка подошла так тихо, что я не сразу ее заметил. Раскрыла на коленях альбом и вытряхнула рядом с собой на скамейку несколько разноцветных фломастеров. Когда я почувствовал, что не один, и скосил глаза — она уже вовсю рисовала. Жирная черная линия — земля, из которой вырастают коричневые стволы с торчащими в белесое небо ветвями. Фломастеры — не акварель, ими не создашь фона. А на ветках — зеленый листочек... один, другой, третий... Они распускались, как весной из почек. Нежно-салатовые, такие настоящие, что к ним захотелось прикоснуться, ощупать пальцами новорожденную зелень.
- Девочка, - прошептал я, склоняясь над рисунком и чувствуя, как больно колотится сердце, - ты тоже помнишь деревья зелеными?
Малышка подняла на меня невинные глаза.
- Что вы, дядя. У меня просто кончился синий фломастер.

Это случилось полтора года назад, поздней весной, когда зелень ярка и свежа и солнце нежится в изумрудных кронах. Мы с женой целый день работали на нашем загородном участке, сажали огурцы и тыквы, выпалывали сорняки с клумб и подстригали кусты. Заночевали на диване в садовом домике под звучные рулады соловья. А утром...
Я вышел на крыльцо и остолбенел. И трава, и деревья - все стало синим, как чернила... как синька... как лазурь. Даже ростки тыквы, тонкие и как будто стеклянные, торчали из рыхлой грядки бледно-голубыми уродцами. Не умиротворенная — небесная, а едкая, злая синева расплескалась по всей земле, превращая знакомый пейзаж в фантастическую картину.
Сперва я не поверил своим глазам. Подумал, у меня что-то со зрением. Перегрелся вчера на солнце или отравился чем-то. Говорят, от испорченных консервов бывает ботулизм, а мы как раз накануне ели тунца в томате.
- Мира, - позвал я испуганно. - Мне плохо.
- Что с тобой? - спросила жена, щупая мне лоб. - Вроде, не горячий... Может, давление померить? Хочешь, я позвоню врачу?
- Листья, - сказал я. - Трава... Они синие.
- Ну да, - удивилась Мира. - А какими еще им быть?
- Зелеными, конечно.
- Знаешь что, - решила жена. - Я все-таки позвоню в больницу. У тебя солнечный удар. Или инсульт. Ну-ка, улыбнись. При инсульте улыбка получается кривая. Зеленые листья, надо же такое придумать. В страшном сне не приснится. Все, звоню.
- Не надо, - махнул я рукой. - Мне уже лучше. Давай вернемся в город.
Дома я первым делом включил телевизор. Полистал телетекст, поблуждав по каналам, отыскал новостную программу. Новости оказались самыми обычными. Там — война, тут — наводнение, где-то что-то запустили в космос, а в Барселоне на пляже нашли ядовитую медузу какого-то редкого вида. Но я не слушал. Вернее, слушал краем уха, жадно впитывая взглядом мелькающие на экране кадры. Кусок газона с синей травой. Синяя лужайка. Городской скверик с чахлыми синими липами. Синие пальмы. Синие тополя и березы.
Отвернувшись от телевизора, я выхватил из кармана телефон и, открыв браузер, вбил в строку поисковика: «молодая весенняя зелень».
«Вы имели в виду «молодая весенняя синева»?» - поинтересовался гугл.
«Зеленые листья», - изменил я запрос.
«Синие листья», - великодушно поправил меня поисковик.
- Окей, гугл, - произнес я дрожащим голосом. - Иди к черту.
Разумеется, как и любой человек, я мог заболеть. Дальтонизм, шизофрения, инсульт, менингит, мозговое кровотечение... да мало ли что. Но исказилось не только мое зрение. Поменялись значения слов, а это уже никак нельзя объяснить болезнью. Синий мираж сгущался вокруг меня, становясь все весомее, все реальнее, обретал кровь и плоть, словно раковая опухоль, пуская отростки все глубже в память. Я понемногу привыкал, пусть и с трудом. Хоть и тосковал иногда по мягкому изумрудному свету, просеянному сквозь лесной полог, по малахитовым полям и бархатно-зеленым полянкам.
Синяя листва не желтела и не краснела, а только выцветала почти до белизны. И ноябрьский парк поэтому казался занесенным странным, голубоватым снегом с редкими чернильными пятнами. Кляксы инопланетной крови на девственной чистоте земли. Когда пойдет настоящий снег, в цветовой палитре мало что переменится. Никогда больше не увидеть мне белого на золотом, хрупкой красы уходящей осени.
А сейчас на скамейке рядом со мной сидела девочка и рисовала в альбоме деревья с зелеными листьями. И врала мне про синий фломастер, которым только что раскрасила облачко в небе.

- Не верю, - сказал я. - Ты меня обманываешь. Ты помнишь их зелеными.
Девочка низко опустила голову, так что светлая челка упала ей на глаза.
- Все помнят, - ответила она чуть слышно. - Но говорить об этом нельзя.
- Почему нельзя?
Она молчала, болтая под скамейкой ногой в резиновом сапожке.
Я придвинулся совсем близко и, сдерживая застрявший в гортани крик, прошептал ей прямо в ухо.
- Малышка, что случилось с миром, а?
- А вот что!
Девочка вырвала из альбома страницу с рисунком и, скомкав ее небрежно, швырнула в лужу. Намокая, бумажный шарик развернулся, потемнел, и мы оба смотрели, как он тонет в грязи.
Рассказы | Просмотров: 69 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 04/06/21 14:20 | Комментариев: 0

Петер жил вдвоем с бабушкой на третьем этаже многоэтажного дома. Сколько в нем этажей на самом деле, мальчик не знал, но не потому, что не умел считать, а просто их число непрерывно увеличивалось. Дом тянулся ввысь и раздавался вширь, менял цвет, словно хамелеон, то там, то здесь отращивал леса, перекрашивался и перекраивался изнутри. Петер не успевал следить за его метаморфозами. Страдая аллергией на строительную пыль, мальчик редко выходил на улицу и увидеть здание снаружи не мог. Целыми днями он сидел на подоконнике и смотрел на кучи известки, битой черепицы, гнутых железяк и бетонных обломков.
Земля внизу, вязкая и красная от кирпичной крошки, давно превратилась в топкое месиво, по которому невозможно было пройти, не налепив на подошвы тонны грязи. От подъезда до ворот лунной дорожкой пролегал деревянный настил, по которому бабушка два раза в неделю ходила в продуктовую лавку и покупала хлеб и молоко. Иногда она приносила из магазина пару морковок или яблок – для Петера. Мальчик рос, и ему нужны были витамины. Сама бабушка ела мало, макая булку в стакан кипятку, а потом, кряхтя, ложилась на кушетку и просила внука почитать. Она любила сентиментальные романы в цельнокартонных, поеденных временем переплетах и слушала, блаженно щурясь, истории смелых мачо и белокурых девиц с очами как небо. Так внимают бывшие моряки музыке волн.
«И как это он ее, а? Как же она поверила, глупая? Эх... – волновалась бабушка и промакивала щеки носовым платком. – Погоди, внучек, не так споро. Что, говоришь, она ему сказала?» Сути любовных терзаний Петер не понимал, как и того, какие у девиц глаза. Ведь небо бывает разное: лиловое перед грозой, темно-синее в ясный осенний полдень, ранним утром – прозрачное, словно березовый сок, золотое на рассвете и зеленое у самого горизонта, когда солнце еще как следует не проснулось, но уже расправляет первые тонкие лучи. Весной – цветущее, как незабудка, нежное и мокрое от талого снега, а в зимние сумерки – черное, будто гнилая картошка. На закате оно становится похожим на хвост райской птицы, а по ночам – на расшитую бисером наволочку. В конце концов, Петер решил, что глаза героинь красивы, потому что небо красиво всегда.
Когда бабушка спала, а смотреть в окно надоедало, мальчик листал детскую книжку со зверями и рыбами, жуками, бабочками и цветами. Скудный текст он выучил наизусть, кто и где живет, растет, пасется, охотится, а картинки – яркие и сочные, точно узоры в калейдоскопе, мог разглядывать бесконечно. Они напоминали Петеру сказки, которые ему – тогда совсем еще маленькому – бабушка рассказывала за обедом. Руки у нее тряслись, ложка тыкалась мальчику то в нос, то в подбородок, а суп, жидкий и горячий, выплескивался и норовил затечь под ворот футболки. Петер уворачивался и жадно ловил бабушкины слова.
– Давным-давно, до того, как началась стройка... – в ее устах это звучало почти как «до начала времен», – у нашего дома зеленела лужайка и в кустах щебетали птицы. По утрам они будили всех соседей громким «фью-ить», а потом делали так... «тру-ту-ту-уу... цок-цок-цок».
Бабушка забавно вытягивала губы, изображая птичью трель, а Петер доверчиво распахивал рот, и – ам, в нем тут же оказывалась ложка супа, которую ничего не оставалось делать, как проглотить.
– А под окнами у нас, вон там, где сейчас стоит бетономешалка, были песочница, горка и качели. Знаешь, что это такое?
Петер мотал головой.
– Доска на веревочках, на ней можно качаться, вот так... – мальчик завороженно следил за бабушкиной рукой, которая прямо перед его лицом покачивалась лодочкой, – ам, и ложка опять оказывалась во рту. – Я все думала: вот вырастет мой внучек, будет играть. Как хорошо! А потом они пришли и сказали, что хотят надстроить еще несколько этажей, потому что места мало, а если мы не согласны – то дом вообще снесут.
– Кто пришел?
Бабушка поджимала губы.
– Ешь давай. Сколько мне с тобой возиться? И вот, стали они укреплять фундамент, забивать сваи, и перво-наперво поломали нам канализацию.
– А что такое ка-на... – он никак не мог выговорить трудное слово.
Старушка вздыхала и опять горестно поджимала губы. Седая и нечесаная, она казалась мальчику похожей на грустный кактус.
Теперь Петер умел есть сам и с удовольствием поел бы супу, но бабушка готовила его все реже, только по праздникам, вернее по тем дням, которые почему-то считала праздниками. Чем одни дни отличаются от других, кроме нее никто не знал. И про то, как было «до начала стройки», она больше не рассказывала, наверное, и сама забыла.
Лето сменяло весну, а зима – осень, и как-то осенью бабушка занемогла. Утром она покряхтела-покряхтела, поворочалась, но не смогла встать с дивана. Пришлось Петеру идти в продуктовую лавку самому. В старом дождевике и галошках, зажав пару монеток в кулаке, мальчик вступил на скользкий настил. К счастью, накрапывал дождь, и пыль прибило. Дышалось свободно и легко – сентябрьской свежестью.
Минимаркет находился прямо за оградой стройплощадки, только перейти дорогу. Мокрое асфальтовое полотно блестело, у бордюра облепленное желтыми листьями. Тускло белела пешеходная «зебра». Людей на улице не было, машина подъехала только одна – и остановилась у перехода, чтобы пропустить Петера. «По ту сторону» все выглядело чудным.
Мальчик купил сдобную булку и пакет молока, хотел взять еще яблоко – уж очень оно ему понравилось глянцевым румянцем, – но не хватило денег. Потом он вернулся домой.
На лестничной площадке третьего этажа Петер увидел худую девочку в джинсах и майке и с чайником в руке. Она стояла возле их с бабушкой квартиры и звонила в дверной звонок.
– Привет! Не видишь, что ли, не работает.
– Что, света нет?
– Ага.
– А у нас воду отключили, – сказала девочка. – Где-то труба лопнула, перекрыли весь стояк. Можно у вас чайник набрать?
– А ты что думала – стройка, – отозвался Петер и открыл дверь своим ключом. – Заходи. Кухня слева. Только осторожно, там коридор ящиками заставлен.
Внутри квартиры громыхнуло, затем полилась вода.
– Не ржавая! Класс! – прокричала из кухни девочка. – Кстати, меня Линой зовут.
Петер пробурчал в ответ свое имя. Сняв галоши, он аккуратно поставил их на полочку для обуви, дождевик встряхнул и повесил на гвоздь.
– Тихо ты, бабушка спит, – сказал он появившейся с полным чайником в руках Лине. – Расшумелась.
– Там – твоя бабушка? Она что, болеет?
– Почему болеет? Просто старая, устала.
Он подумал, что глаза у его новой знакомой – совсем не как у красавиц из романов, ведь не бывает небо таким теплым и коричневым, будто мех плюшевого мишки, но все равно красивые. И голос – звонкий, со стеклянными переливами, словно ледок под ногами похрустывает. Очень радостный голос.
– Пойдем к нам, чай пить, – предложила Лина. – Мама на работе, а мне скучно одной. Мы на четвертом живем, в другом крыле.
Никогда еще не видел Петер такой комнаты – маленькой и одновременно светлой и просторной. Их с бабушкой квартира кишела всякими предметами, нужными и не очень, расстаться с которыми было жаль: подушками, катушками, старыми игрушками, зонтами, ломаными будильниками, тряпками, сумками, коробками, вязаными салфетками, фарфоровыми фигурками, цветочными горшками, фотоальбомами, клубками и пуговицами. Мальчику редко удавалось пройти из угла в угол и ни на что не наступить.
В Лининой гостиной не было ничего лишнего и все стояло на своих местах. Стол с тремя стульями, диванчик, этажерка, а на ней – какая-то квадратная черная штуковина, включенная в розетку. Пахло вкусно – сдобой и накрахмаленной скатертью.
Петер сел у стола и смотрел, как девочка с плюшевыми глазами расставляет чашки, водружает посередке пузатую белую сахарницу и вазочку с печеньем, разливает по чашкам ароматный чай.
– Ты в каком классе учишься? – спросила Лина.
– Что? – он сглотнул.
– Что-что, – передразнила Лина. – Ты в школу-то ходишь?
Петер неуверенно пожал плечами. Про школу ему говорила бабушка – давно, что там весело и много ребят, которые учат разные интересные вещи. Например, читать, но этой премудрости он научился и так – дома.
– Нет? Сколько же тебе лет?
Он попытался сосчитать и подумал, что жизнь, как дом, все время надстраивается, и никак за ней не угнаться. Петер помнил торт с пятью свечами, и коробку в яркой обертке, и себя – счастливого, в бумажной шапочке и с вилкой в руке. Потом бабушка совсем ослабела, плохо видела, тортов больше не пекла и подарков не дарила, и сколько времени прошло с тех пор, два или три года, он не знал.
– Не может быть, что ты младше меня, – рассуждала Лина. – Ты выше почти на целую голову. Нет, тебе обязательно надо в школу. Пойдем завтра вместе?
– А где это?
– От ворот вниз по улице, все вперед и вперед, а потом по лесенке вниз – кирпичное здание с башенкой. Очень легко найти.
– До ворот и вниз, вперед по лестнице... – повторил Петер.
Лина рассмеялась.
– Зайди за мной в полвосьмого, я тебе покажу. А танцевать ты умеешь?
Она вставила в черную квадратную штуковину блестящий диск и надавила кнопку. Внутри штуковины заскрежетало, и было так, словно кто-то потянул за хвост соседскую кошку, и та замяукала – но не противно, по кошкиному обыкновению, а тонко и мелодично. Звякнули монетки о каменный пол, дробно и сухо по деревянному настилу протопали каблуки, а затем будто снежинки за окном закружились.
– Музыка, – сказала Лина, – нравится тебе? – и сама закружилась по комнате, вместе со снежинками, раскинув руки и щурясь на закатное солнце.
Петеру очень хотелось потанцевать с ней, но он стеснялся и, сидя неловко, бочком, на стуле, ел одно печенье за другим.
Утром он проснулся с первой трелью отбойного молотка. Работали далеко, и все-таки в первый момент мальчик по привычке зажал ладонями уши. Стенные часы показывали двадцать пять минут восьмого. Ой-ой-ой, чуть не опоздал! Бабушка тихо постанывала во сне, и Петер не стал ее тревожить. Быстро оделся, куснул пару раз зубную щетку, завтракать некогда – и бегом, через две ступеньки, на четвертый этаж.
Ему в лицо полетела известка, пыль, сухой цемент. На лестничной площадке толпились люди в измазанных краской комбинезонах, что-то тащили, переставляли, заделывали. Гудел сварочный аппарат. У Петера тут же засвербило в носу, а из глаз потекли слезы. Он знал, что смотреть на сварку нельзя, и, отводя взгляд, попытался проскользнуть по стеночке.
– Эй, малец, ты куда? Здесь закрыто.
– У меня там подружка живет, вон в том крыле, – Петер шмыгнул носом. – Я осторожно.
– Никого там нет. То крыло – нежилое. Топай отсюда, малыш, и без тебя работы хватает.
– Но... но... я вчера там был... с Линой... мы договорились.
Парень в каске равнодушно оглядел его с ног до головы, словно выставленную на витрине безделушку, и отвернулся.
– Говорят тебе – нет на этом этаже квартир.
Он торопился – от подъезда, по мокрому настилу, шаткому, как никогда, за ворота, и вниз по улице. Мимо пешеходной зебры, мимо продуктовой лавки с голубой вывеской, мимо газетного киоска и длинного серого бензовоза, припаркованного так, что обойти его можно только по проезжей части. Мимо автобусной остановки и увядшей клумбы с гладиолусами, мимо темных, расплывчатых стен. Как странен мир, в котором никто ничего не строит. Город акварельный и неживой, словно картинка в книжке. Петер испуганно озирался, втайне мечтая, что вот-вот из белесой измороси вынырнет ему навстречу худенькая фигурка, распахнет руки, как крылья, и закружится в ритме дождя. Дома по левой стороне кончились, и снизу, точно с вершины холма, открылось ровное пространство: зеленое футбольное поле, а за ним – желтый квадрат песка, качели и пирамидка из толстых канатов, и белое здание с башенкой, яркое, будто сахарное, и словно сахар, оно таяло липкой дорожкой. От того места, где стоял Петер, спускались к футбольному полю узкие ступеньки, а по дорожке шли дети – с ранцами, сумками и рюкзаками, одетые с иголочки, модные, чистые и отутюженные.
Они шли поодиночке, по двое и маленькими группами, весело болтая, – до Петера долетали их голоса и смех. Ему вдруг показалось, что смеются над ним – нелепым и долговязым, с красными глазами и распухшим носом, – над его выпачканной известкой курткой и брюками, перешитыми из старой бабушкиной юбки. Петер не мог, не смел спуститься к ним, по лесенке без перил, на которую только ступи – и покатишься кубарем.
Вот если бы там, внизу, была Лина, она бы его поняла, к ней он не побоялся бы скатиться кувырком, подбежать, заговорить, взять за руку. Она бы познакомила его с остальными и с учительницей, и ему, конечно, разрешили бы ходить в школу, и бабушка купила бы ему ранец, как у всех, или красивую кожаную сумку через плечо. Но...
Лины там не было. Ее не было нигде. Тонкая кареглазая девочка в джинсах и майке, которая волшебно танцевала, будто растворилась в цементной пыли, в запахе побелки, в шуме сварочного аппарата и грохоте отбойного молотка. Петер, словно вмиг осознав, как глупы его надежды, опустил голову. Его плечи поникли. Разноцветный поток детей на сахарной дорожке иссяк, и школа – как цветок лепестки – запахнула двери.
Понурый, брел он домой. Мимо клумбы с мертвыми гладиолусами, черными от дождя, мимо стеклянного навеса автобусной остановки, мимо магазина с голубой вывеской. По тротуару, скучному, щербатому и темному, в солнечных кляксах опавшей листвы, потом по деревянному настилу – и вверх, на третий этаж.
Он поднялся по лестнице – и остолбенел. Четверо рабочих забивали регипсовыми плитами дверь его квартиры, так, что получалась гладкая зеленая стена. Пятый, с мастерком, уже начал эту стену штукатурить. Они так увлеклись работой, что не обратили на подошедшего мальчика никакого внимания.
– Что вы делаете? – в отчаянии закричал Петер. – Там моя бабушка!
– Отойди, пацан, не мешай, – бросил ему через плечо один из рабочих, тот, который штукатурил, – и зачерпнул раствор.
Петеру чудился тихий бабушкин голос из-за стены, кашель и вздохи, но строители ничего не слышали, потому что громко стучали – и продолжали заколачивать дверь.
Рассказы | Просмотров: 204 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 17/05/21 14:52 | Комментариев: 8

Эд Зоммерфельд не хватал с неба звезд, а если уж совсем честно, он был неудачником. В школе учился так себе, и после не преуспел. Работал на автозаправке за гроши. Женился на такой же нищей, как он сам, да и та сбежала через два года.
Зато с детских лет он строил города из спичек. Возводил дворцы и фонтаны, улицы, парки и светофоры, и трамваи, кинотеатры, паркхаузы и бассейны, приземистые будки и стройные многоэтажки. Началось все с крохотных неловких домиков — чуть больше спичечного коробка — которые Эд, тогда еще школьник, собирал в углу письменного стола. Спичка к спичке, густо намазанные клеем, слагались в кривые стены. Дырявые крыши съезжали на бок, смещая центр тяжести, и вся конструкция получалась такой хлипкой, что, казалось, дунь ветер из окна — развалится в щепки. Не дома, а недоразумение. Эд склеил их, наверное, штук пятьдесят, пока не набил руку.
Родители сердились: «Ну, что из тебя выйдет? Вместо уроков занимаешься ерундой!» Мальчик виновато улыбался, оттирая под столом испачканные пальцы. Его первую спичечную страну разрушила мама, грубо разломала и, как мусор, выбросила в помойное ведро. Вторую он принялся строить в ящике стола. Места не хватало, и домики получались миниатюрными, низенькими с плоскими крышами, и ютились тесно друг к другу, словно ласточкины гнезда. Зато когда в комнату заходил кто-то из родителей, Эд быстро задвигал ящик и делал вид, что прилежно занимается. Конечно, знания не лезли в голову. Он по нескольку раз читал одну и ту же страницу в учебнике, а перед глазами стояли спички. Они ползали, как живые, собираясь в группки, вытягивались рельсами и разматывались в бесконечное шоссейное полотно, ходили на двух ногах, как крошечные человечки, и бегали на четырех, виляя хвостиками.
Это было больше, чем хобби. Не болезнь и не мания, как говорила мама. Не «пунктик», как беззлобно высмеивал его отец. Не бездарная трата времени, как посчитали бы учителя, знай они о спичечной стране. Это была мечта. Рукотворная вселенная, в которой все происходит по его воле. «По образу и подобию сотворил...». Спичечный народец с человеческой душой.
А когда мечте стало тесно в узком ящике, Эд переместил ее на чердак — единственный на несколько квартир. Там висели мохнатые гирлянды пыли и паучьи сети, валялись ящики, полные старых тряпок и детских игрушек. Ютилась в углу искусственная елка в обрывках мишуры, обернутая в целлофан, и стоял бильярдный стол, массивный с резными ножками — под старину. На зеленой, как весенний луг, столешнице, Эд бережно расставил хрупкие домики. Теперь он каждый вечер пропадал на чердаке. Не встречался с друзьями. Не читал книг и не играл в компьютерные игры. Благо, спички стоили дешево, он покупал их целыми блоками, на все карманные деньги, а большую бутылку клея нашел тут же, среди прочего хлама.
Мальчик взрослел, а спичечная страна постепенно оживала. Она простиралась уже от края до края бильярдного стола, а порой возникало ощущение, что и дальше — гораздо дальше, в зеркальную дурную бесконечность, в иное измерение. И в ней появились обитатели. Спичечные люди, кошки и собаки — Эд создал их в порыве какого-то дикого вдохновения. Десяток, а может, и два комичных тварей, которых он поставил у дверей и на улицах, чтобы хоть немного разнообразить мертвый пейзаж. А через пару дней и сам не мог понять, рябит ли у него в глазах или спичечные человечки движутся — гуляют в парках, бродят по улицам, обнимаются и пожимают друг другу руки.
Они стали жить в домах и достраивали новые этажи, пентхаусы и террасы. Обносили свои жилища заборами и разбивали вокруг сады. Расширяли улицы. Прокладывали дороги и перекидывали через них высокие мосты. Эду больше ничего не нужно было делать. Он приносил коробки и клал их на угол стола, а человечки трудились, будто муравьи, украшая свой муравейник. Серу от спичечных головок они использовали как топливо для заводов и машин. Расщепляя грубую бумагу, шили себе одежду. Работали и создавали семьи. И, что самое главное — они умели размножаться. Человечки не знали секса, а по улицам городка не бегали дети, низкорослые и тоненькие, как щепки. Спичечное потомство являлось на свет взрослым и зрелым. Но его не рожали спичечные женщины. Беременным становился как бы сам дом, вынашивая новых спичечных людей на чердаках и в подвалах.
«Я научу вас быть счастливыми», - шептал Эд, с умилением глядя, как мелкие фигурки копошатся на зеленом сукне. Наивный, он всерьез думал, что счастью можно научить. Словно это такая наука и можно вызубрить ее, как школьный урок.
И Эд говорил с ними. Простые истины поведал он своему народцу. Любить друг друга. Заботиться о ближних. Быть равными во всем, что значило, никого не возвышать и никого не принижать. Отличать главное от всякой ерунды. Не забывать прошлое, не бояться будущего и наслаждаться настоящим, не опускаясь до суеты и глупых страхов. И много других правильных и хороших фраз произнес он, а под конец назвал спичечным людям свое имя. Чтобы знали, кого благодарить за великий дар жизни. Не из честолюбия, а потому что считал, что имя должно быть у каждой вещи или явления, так почему бы не у творца?
Тем временем его собственная жизнь катилась под откос. Она уже перевалила зенит — пору юности и беззаботного цветения. Эд так заигрался, что не заметил, как мимо прошла любовь — дохнула в лицо ароматом жасмина и канула в осенний туман, в прелые запахи бабьего лета. Не заметил, как похоронил родителей. Как опустился, оброс бородой и захламил квартиру, которая теперь мало чем отличалась от чердака. Да что квартира — в ней Эд только ел и спал, да иногда принимал ванну, вернее, все это делало его тело, а душой и мыслями он был со своим спичечным народцем.
Они слушали его, простершись ниц, но не услышали его слов, не поняли их смысла, а может, просто забыли или не захотели понять. Из всего, о чем вещал им голос с небес, спичечные люди запомнили только имя.
Они возводили храмы и молились Эду великому. Сочиняли о нем стихи и поэмы. Рисовали его портреты и вешали у себя в домах. Воздвигали на площадях его скульптуры и несли к ним цветы и свечи. Они жаловались Эду великому на свои беды и просили его о милости. Не получилось у народца стать счастливым. Миниатюрные человечки страдали от несчастной любви. Унижали слабых. В их мирке случались ураганы, и многие человечки погибали под развалинами домов. Спичечные люди болели странными болезнями — плесенью и гнилью. На их телах-палочках вдруг ни с того, ни с сего появлялись белые или черные пятна, которых становилось все больше. Они разрастались и углублялись, причиняя сильную боль, пока спичка не обламывалась и несчастный не умирал. Плесень и гниль считались неизлечимыми. Их страшились даже больше, чем ураганов, называя расплатой за грехи.
Иногда Эд исцелял больных, соскабливая со спичек гниль и высушивая их на солнце. Не столько потому, что хотел помочь, сколько поддерживал в них веру в чудо. Не так важно, рассуждал он, умрут или нет пара человечков, а вот без веры в чудо совсем никуда.
Порой ему казалось, что не он создал спичечную страну, а она его каким-то образом сотворила, что спичечный народец вызвал его к жизни своими молитвами.
Эд не заметил, как в бороде проклюнулась седина. Как начало пошаливать сердце. Однажды оно остановилось — и грузное тело медленно осело в пыль чердака. А душа... она осталась там, где ей и надлежало быть. Эд взглянул себе под ноги и увидел зеленое сукно травы. Он воздел тонкие спичечные руки и осторожно переступил спичечными ногами. Над его головой сиял пластмассовый абажур, разбрызгивая на луг грязноватый свет. Так началась новая жизнь Эда в спичечной стране. Он построил себе дом и окружил его прекрасным фруктовым садом. Женился на доброй и скромной девушке и завел полосатую кошку. Вместе со всеми работал и молился Эду великому. Но только он один знал, что Эд великий больше не ответит и не поможет.
Миниатюры | Просмотров: 197 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 15/05/21 22:43 | Комментариев: 8

Однажды мы с ребятами возвращались поздно с шашлыков. Конец августа, ночь почти осенняя, холодная и ветреная. По обе стороны шоссе — пустые черные поля. И звезды — огромные и яркие, будто кошачьи глаза, глядели со всех сторон. Казалось, что не в старенькой «Ладе» едешь, а летишь на межпланетном корабле и вокруг открытый космос.
Изредка дальний свет выхватывал из темноты то пучки высокой сухой травы на обочине, то прижавшего уши зайца, то одинокого путника. Один раз — целую группу, человек десять, бредущих гуськом, растянувшись в длинную цепочку. Куда идут все эти люди, недоумевал я. Не туристы, потому что без рюкзаков. Не автостопщики. Мужчины и женщины, в основном немолодые. А вот и совсем древняя бабулька, ковыляет одна, вся скособоченная, с большой сумкой в руке.
- Илюх, притормози, - попросил меня Колян. - Давай подбросим мать до ближайшей деревни.
- Не надо, - нервно сказал Вадик.
- Почему не надо?
- Не надо — и все. И вообще, откуда ты знаешь, что она идет в ближайшую деревню?
- Ну а куда еще? Не в город же чапает за сорок километров?
Мы проехали мимо, и Колян еще долго озирался, пытаясь рассмотреть в темноте сгорбленную фигурку, перекошенную тяжелой ношей.
- Забудь, - пробормотал Вадик сквозь зубы. - Далась тебе эта старуха? Она же не голосовала. Никогда не следует предлагать помощь тем, кто о ней не просит.
- Ну, не факт, - возразил Колян.
- Факт. Вот, послушайте, что со мной случилось пять лет назад. Представьте себе: зима, ночь, мороз крепкий, за минус двадцать. Я еду через лес. Луна, как дыня, желтая на серебре, и снег блестит. До ближайшего жилья километров семьдесят.
- Куда это тебя занесло? - удивился Колян.
- Гостил у сестры под Омском, - пояснил Вадик.
- Не знал, что у тебя есть сеструха.
- Сводная, по отцу. Не важно. Так вот, еду, смотрю, по обочине девчонка топает с маленькой собачкой на руках. Тоненькая, в короткой белой шубке и кроссовках на босу ногу. Собачка у нее — тоже белая, лохматая, вроде болонки. Обычная, в общем, девчонка, в городе такую и не заметишь, но в мороз, ночью и с голыми ногами? На пустынной дороге? Из дома, что ли, сбежала — думаю. Замерзнет же дурочка... Торможу, конечно. Окликаю ее, а она будто не слышит. Шагает вперед, как заводная, не останавливается.
- Глухая, что ли? - усмехнулся Колян.
- А может, испугалась. Все-таки ночь, лес, незнакомый мужчина, - заметил я.
- Кто ее знает, - качнул головой Вадик. - А я что? Я же ничего плохого не хотел. Остановился и втащил ее за руку в машину. Не оставлять же человека одного на морозе.
- Что, насильно? - опешил Колян.
- Да нет. Она и не сопротивлялась. Вообще, была какая-то заторможенная. Безразличная, как кукла. Я подумал, что под кайфом. Это бы многое объяснило. И то, как ночью в лесу оказалась, и странный вид, и взгляд, пустоватый и чудной, как у зверька. А лицом симпатичная, востроносая, и глаза, как льдышки, голубые. Бледная, правда, очень, но я подумал, что от холода. Съежилась на заднем сидении, смотрит исподлобья. И все молча, как будто человеческий язык ей чужд. Я пытался ее расспрашивать, кто такая, откуда, куда собралась — молчит.
- Точно, обдолбанная, - согласился Колян.
- А что собачка? - спросил я.
- Болонку она посадила себе на колени. Ну, я печку включил на полную мощность. И музычку, чтобы веселее было ехать. Как сейчас помню, блюз играли, что-то такое романтичное, под настроение... Илюха, да выруби, наконец, эту классику, тоску нагоняет.
Я выключил радио, и в салон медленно, пушистым облаком, вползла тишина. Даже звезды как будто сделались ближе. Навстречу нам бодро прошагал парень в светлой ветровке.
- Короче, я рулю и в зеркало заднего вида поглядываю, как она там, - продолжал Вадик. - Вижу, девчонка расслабилась в тепле и просела, как сугроб. Голову свесила на грудь. Думаю, уснула. Вдруг слышу, будто что-то капает. Знаете, как сосулька тает. Хрустальный такой звук. Я остановил машину, вылез. Сунулся назад, выяснить, что с пассажиркой. А от нее уже мало что осталось. Подтаявший снеговик и большая лужа под ним. Черты лица уже поплыли — не разобрать, где что, разве что нос угадывался. И на месте глаз — две неглубокие впадины, как будто карандашом продавленные. Но ведь я сам видел, что она ходила! Она была живая, пусть и тормознутая.
- И что ты сделал?
- Выбросил ее из машины, от греха подальше, и уехал. Потом сиденье долго чистил. Противно было. Брр... до сих пор, как вспомню, озноб пробирает.
Вадик вздохнул и замолчал. И мы притихли, глядя на темную ночную дорогу и волшебное кружение звезд. Колян погрузился в глубокое раздумье, хмурился и барабанил пальцами по стеклу.
- Что, прямо так взяла и растаяла? - подозрительно спросил он, спустя несколько минут. - Или... ты ее того?
- Что того? - прищурился Вадик, и я не видел, но почувствовал, как напряглись на коленях его сильные руки, сжимаясь в кулаки.
Но меня интересовало другое.
- А с собачкой-то что стало? Тоже растаяла?
- Нет, собачка убежала в лес.
Миниатюры | Просмотров: 199 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 15/05/21 13:30 | Комментариев: 11

- У тебя дом — развалюха и огород — метр на два, - говорила Кристина. - И ты собираешься привести меня в свою жалкую лачугу? Надо отстроить дом и прикупить земли. Я не выйду замуж за нищего.
Пауль вздохнул. Она права. Последнее время дела его шли из рук вон плохо. Когда-то ловля теней считалась выгодным занятием и люди, подобные ему, купались в роскоши. У теней красивый мех, легкий и серебристый. Вдобавок у многих из них вкусное мясо. Из теней насекомых делали ювелирные украшения и некоторые лекарства. У человеческих в подпольных клиниках извлекали донорские органы и выкачивали кровь, а кожу пускали на дамские сумочки.
Плохо только, что тень, как и душа, у каждого существа одна и, раз отнятая, не отрастает заново. За полстолетия люди обестенили планету, высосали из нее все соки, взяли все, что можно было взять. Не то чтобы мир сильно изменился. Лишенные теней существа летали и бегали, охотились и размножались. Не теряли ни цвета, ни живости, разве что выглядели плоскими. Детеныши у них рождались без собственной тени. Зато ловцов расплодилось столько, что на каждого теневого зверька — чудом уцелевшего — приходилось по десять охотников.
«Пусть мне повезет, - прошептал Пауль. - Ради моей любви». Он думал о Кристине, о ее синих, как лен, глазах. Но боковым зрением уже подмечал бабочку. Обычную крапивницу с ярким разворотом крыльев, но не плоскую, а трехмерную. Солнце обтекало ее, как вода. Тень у такой — драгоценная. Скатанная в шарик, она сверкает, как бриллиант, и стоит почти столько же. Поймать ее трудно, но Пауль умел. Надо сперва накрыть насекомое сачком, а потом, аккуратно придерживая летунью за крыло, оторвать от нее тень, как листок бумаги. Одно неверное движение — и тончайшая ткань рассыплется хрустальной пыльцой. И вот ее уже нет — осталось только легкое мерцание на пальцах. Красоту легко испортить, и в результате вместо вожделенных денег получаешь пшик. Очередную плоскую пустышку.
Бабочка села на ромашку и, развернув хоботок, погрузила его в желтую сердцевинку. На лепестках трепетала прозрачная тень, слегка вытянутая, с заостренными крыльями, чуткая и словно готовая каждую секунду вспорхнуть. Пауль затаил дыхание и начал медленно поднимать руку с сачком, одновременно делая шаг вперед. Неожиданно громко треснула ветка, и бабочка снялась с места, но не опустилась на соседний цветок, а полетела прямо в небо. Все выше и выше, пока не обратилась крохотной блесткой и не растаяла в голубизне. Пауль проводил ее разочарованным взглядом.
«Может, и хорошо, что улетела, - утешал он себя по дороге домой. - Если не попадется другому ловцу, то следующим летом здесь появится целая стая таких, как она. А охотников будет все меньше. Многие из-за нужды продают свою тень и не могут больше ловить».
Действительно, ловцы без тени — все равно как слепые художники или глухие музыканты, ни к чему не пригодны. Они не видят объемно. Вот хотя бы Кристина, чью тень родители продали еще в детстве. Она не понимает, чем Пауль отличается от нее. Если он лишится тени, она и не заметит.
«Кристина не видит моей особенности, моего таланта, - думал он с грустью. - Она не станет ждать целый год. Выскочит замуж за того, кто побогаче».
«А может, ну ее, эту ловлю?» - спросил себя Пауль, и кровь бросилась ему в лицо. Все его приятели давно продали свои тени и разумно потратили деньги. Только он до сих пор держится за какие-то принципы. Как скупец, сидящий на сундуке с золотом, плачет, что ему нечего есть, так и он, имея в руках несметное богатство, живет в бедности. Все, хватит.
Вообще-то торговля человеческими тенями преследовалась по закону. Но на черном рынке можно было продать даже маму родную, не говоря уж о ее — или чьей-нибудь еще — тени.
Дома Пауль сразу прошел на кухню и выбрал самый большой нож для разделки мяса. Встав у окна, в луче света, он смотрел на тень, которая слабо шевелилась на полу, словно дышала. Потом склонился, точно в глубоком поклоне, и резко полоснул ножом. По телу прошла волна боли. Закружилась голова, и странно-пусто сделалось внутри. Как будто не тень он себе отсек, а вырезал из груди сердце.
А вот и она, рыдая, скорчилась у его ног. Маленькая, испуганная, жалкая. Пауль взял ее на руки и, бережно укачивая, понес на черный рынок.
- Тише, не плачь. Все хорошо.
Он лгал, конечно, но тень поверила. Обхватила его шею тонкими ручонками, прижалась и засопела. Всю дорогу она болтала, как ребенок, дышала Паулю в ухо и почему-то называла его папой.
А он шагал по пыльной дороге, и ему становилось все хуже и хуже. Он жалел доверчивое создание, которое нес на верную смерть. Жалел себя, опустошенного. Жалел весь этот алчный и продажный мир, сделавший его убийцей.
Но ведь еще не поздно остановиться! И пусть вдали уже маячат шатры черного рынка, он может вернуться в деревню, продать дом и уехать на край земли. Например, к морю. Купить лодку и стать рыбаком. Или еще кем-нибудь. На свете много разных мест, найдется уголок и для него. Пауль задумчиво помялся на перепутье и решительно повернул назад.
А как же Кристина? К черту Кристину! Обними меня крепче, малыш. Скажи еще раз «папа».
Сказки | Просмотров: 160 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 29/04/21 23:07 | Комментариев: 6

Мутно светилось пепельное небо и, как сырой потолок, темнело пятнами, роняя побелку. Под ногами одинокой прохожей хлюпала талая каша. Фонари горели тускло, сквозь мокрый снег. По улице вдоль старых гаражей медленно брела женщина в коричневом пальто и лисьей шапке, все время съезжавшей на глаза. Шла, усталая, по грязной белизне, под темными окнами нежилой новостройки, мимо пустого вагончика и бачков, полных строительного мусора.
Руки онемели, и она то стискивала в карманах кулаки, то сцепляла пальцы в замок и, не зная, куда их деть, прижимала к себе.
Ее никто не назвал бы красавицей и даже симпатичной, и все-таки она была женщиной, а не тягловой лошадью и не загнанной клячей. В глазах, на самом донышке, что-то теплилось. Надежда... Доброта, смешанная с жалостью... и жалость, похожая на доброту... а может, давно перегоревшая любовь. Шею обвивал красный, как пионовый цвет, шарф, а из-под шапки на лоб выбилась светлая прядь.
Остановилась. Запрокинула голову, выискивая взглядом что-то среди облаков. Взмах белого крыла, невесомый птичий танец в промозглой вышине. Ей чудилась музыка, совсем тихая, на грани безмолвия, и сладкие поющие голоса. «На перекрестке, за гаражами найдешь своего ангела», - сказала ей знахарка.
Но как отыскать то, что не имеет образа, неуловимое, прозрачное и бесформенное, словно облачко пара? Да и какие они, вообще, ангелы? Промелькнут, будто огоньки самолета, и канут в молочную пелену. Сколько ни всматривайся в пустое небо, ни напрягай глаза — не разглядишь их, не узнаешь, не отличишь от летящего снега.
У пустоты есть странное свойство — она рождает иллюзии. Чем больше ждешь от нее — тем больше видишь, и нет лукавее обманщиков, чем зимняя ночь, снегопад и желтая световая дорожка, полосатая, как зебра, пересеченная длинными тенями фонарных столбов.
Черные полосы шевелятся на слабом ветру. Желтый снег лоснится, как топленое масло. Вокруг стеклянных плафонов вьется белая мошкара, тяжелеет, слипаясь хлопьями, и медленно оседает на землю, на ресницы, на рукава пальто. Женщина вытирает лицо, и кажется, что щеки ее блестят от слез.
Такая же масляная тропинка тянулась вчера через стол от горящей свечи. Латунный подсвечник, маленький, размером с ладошку, и серый червячок фитилька, купавшийся в оранжевом пламени. Он притягивал взгляд, казался жестким и вертким, как личинка-проволочник. Крохотная саламандра, живущая в огне.
Почему все бабки-колдуньи любят свечи?
Впрочем, бабка — едва ли подходящее слово. Сидящей на другом конце стола знахарке от силы лет пятьдесят пять. Темно-русые, без единой серебряной ниточки волосы скручены в тугой пучок. Рукава закатаны, обнажая сильные веснушчатые руки. Одета мрачно — узкие черные брюки, черная блузка с круглым воротником-стойкой, черные бусы.
- Тебя как звать, милая? - спрашивает она строго.
- Элла.
Знахарка смотрит поверх ее головы.
- Ну, Элла, рассказывай.
Та мнется, потом начинает говорить. Не жизнь, а беда, жалуется она, застенчиво тиская одну руку в другой. Ей стыдно быть здесь, просить помощи Бог знает у кого, ведь она — интеллигентная женщина — не верит во всю эту ерунду. Или верит? Получается, что так. Когда надежды не остается, человек хватается за соломинку.
Один ребенок родился мертвым, второй постоянно болеет. Нет, у него не родовая травма и не генная мутация, а просто он слабый, с плохим иммунитетом. Нервный малыш, чуть что ударяется в истерики. Может броситься на пол посреди магазина или в садике прореветь целый день. Муж погуливает и каждую вторую неделю сидит без работы. Он массовик-затейник на детских праздниках, а праздники последнее время случаются все реже. То ли детей стало меньше рождаться, то ли денег у людей нет. У мамы с головой совсем плохо. Путает имена, забывает лица. Вроде и не такая уж старая. Может быть, Альцгеймер? Да еще эта нелепая судебная тяжба — родственник пытается отжать их «двушку». Не может быть, чтобы у него получилось, ну, а если вдруг — это же такой кошмар, с маленьким ребенком очутиться без крыши над головой.
Дома плохо, душно, сплошные тревоги. А днем — тяжелая и скучная работа в школе. Когда-то Элла мечтала трудиться в архиве, любила историю, но вот как получилось... Объяснять она не умеет, перед группой теряется, и темы — всегда одни и те же — ее утомляют. Ни глубины, ни новизны. Учитель — хорошая профессия, но не для нее.
Она мямлит, потупившись — в безотчетном страхе увидеть в глазах знахарки насмешку. Но в двух затянутых тиной озерцах плавает огонек свечи — вернее, два огонька, похожие на диковинные водные цветы, оранжевые лилии с зыбкими лепестками.
- Радости нет, признается Элла, горестно качая головой. А где нет радости, там нет и везения. Получается замкнутый круг. Во всяких книжках пишут, что надо по-другому относиться к жизни, любить то, что делаешь, не пугаться будущего. Легко советовать. А как полюбить то, что ненавидишь, как принять спокойно то, чего боишься до колик?
Проблемы множатся, растут, как снежный ком, ткутся в бессмысленный, тоскливый орнамент.
Знахарка поднимает руку — и на мгновение Элле кажется, что та ее перекрестит, но «бабка» легонько проводит ладонью у нее над затылком, почти коснувшись волос, точно смахивает невидимую паутину.
«Сейчас заговорит о порче», - думает измученная женщина и уже как будто вспоминает черноокую тетку — мамину двоюродную сестру — и ее недобрый, словно иголками колющий взгляд. Бездетной она была и безмужней, вот и позавидовала счастью кузины... Дурной глаз — ведь такое бывает. «Если предложит снять порчу — соглашусь, - решает Элла. - Пусть это глупость и суеверие, пусть выброшенные деньги. А вдруг поможет? Хоть какая-то надежда...»
Но знахарка говорит другое.
- Нет у тебя, милая, ангела-хранителя. Чтобы отводил беду. А без этого счастья не будет, съедят его бесы.
- Как это — нет? - лепечет Элла, но суровая «бабка» ее не слушает. Вытягивает длинный палец с острым, как бритва ногтем — точно хочет проткнуть клиентке грудь.
- Ты думаешь, тебе не везет? Никому не везет. Вселенная враждебна к человеку. Каждую минуту пытается его сокрушить, так что без ангелов никак нельзя, пропадешь, - добавляет назидательно и — впервые за всю беседу — требовательно смотрит Элле в глаза.
Та смущается и торопливо встает, неловко отодвигая стул и нащупывая в сумочке кошелек. Она чувствует себя обманутой, выжатой, как лимон, отвергнутой высшими силами.
Только спускаясь по лестнице, женщина понимает, что забыла спросить у знахарки главное — что же делать?
В тот раз у нее не хватило духу вернуться. Но не прошло и недели, как Зорик сломал нос, играя на детской площадке. Мучаясь его болью, Элла решилась. И вот она уже стучится в знакомую обитую дермантином дверь. Легко, костяшками пальцев отбивает о притолоку глухую барабанную дробь — потому что звонка у хозяйки нет.
Знахарка встретила ее по-домашнему — в халате и шлепанцах на красных, распаренных после душа ногах.
Замахала рукой.
- Ступай... на перекресток, за гаражи. Там — сама увидишь.
Знать бы еще, какие они, эти существа. Лунный блик скользит и гаснет, ангельски прозрачен и чист, как родниковая вода. Звезды над крышами дрожат стеклянными каплями. Мохнатые хлопья снега рисуют в небе крылатый узор.
А может, ангел-хранитель отыщет ее сам, приблизится и обнимет за плечи — словно укроет заботливо теплой шубой, как снег укрывает озябшие поля. Пойдет рядом, невидимый и неслышимый, едва ощутимый, как дыхание апрельского ветерка, и уже никогда — никогда — ее не покинет.
Рыжий кот умирал. Его подрали собаки, и рана загноилась. Когда-то шелковистая и яркая, как солнце, шерсть намокла и сбилась в колтуны. От нее даже воняло болезненно — сыростью, болью и страхом. Вдобавок Рыжик простудился. Ему бы в тепло, на мягкий диван, поесть сметанки или супчика с куриными желудками... на большее фантазии несчастного кота не хватало. Это было счастье, чистейшее и незамутненное. В густой пелене снега ему мерещились чьи-то ласковые руки, вкусные запахи и тихие голоса.
- Кис-кис... малыш, что с тобой?
Рыжик слабо шевельнул ушами. Показалось? Зыбкая фигура склонилась над ним. Зверек попытался встать, но не смог. Он слишком ослаб, так что от малейшего движения голова кружилась и фонарные столбы пускались в белую пляску. А потом его подняли и понесли куда-то, прижимая к мокрой ткани пальто.
- Потерпи, бедняжка, сейчас придем, - шептала Элла. - Кто же тебя так?
Забыв про ангелов, она баюкала на руках больного кота, еще не зная, что несет домой свое долгожданное счастье.
Рассказы | Просмотров: 151 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 27/04/21 01:33 | Комментариев: 7

Поселок наш зеленый и тихий. Цветущие сады и стриженые газоны. Дома красивые и люди незлые. Рай да и только, если бы не одна жутковатая достопримечательность. На самом деле такие пугающие загадки разбросаны по всему миру, они есть в любом городе, городке или деревне. Иногда их фотографируют заезжие туристы — стыдливо и поспешно, словно боясь накликать беду. А старожилы просто обходят стороной, как будто их, этих «черных дыр» и нет вовсе. О них не говорят вслух. Ведь иначе пришлось бы согласиться, что жить страшно, что нет на Земле безопасных мест и, что даже если ты спишь, работаешь, обедаешь с семьей или копаешься в своем огороде — ты все равно ходишь по краю бездны.
В паре метров от нашего забора проходит дорога. Обычная, проселочная. В жаркий день она клубится белой пылью, а в дождь слегка раскисает. По ее обочинам растут незабудки и цикорий. Но ни одна живая душа не знает, куда она ведет, потому что никто из ступивших на нее не вернулся назад.
Нет, не совсем так. На дорогу можно встать и пройти пару шагов. В наше с Анникой детство так забавлялись подростки. Но очень быстро наступает точка невозврата, и — не успеешь моргнуть — как человек исчезает. Можно звать его, бросать вдогонку камни... Его больше нет. Он в каком-то ином времени-пространстве, на оборотной стороне реальности, там, куда не долетают ни мольбы, ни крики. Он отправился в путь.
После несчастного случая со старшей сестрой Анники забавы с дорогой прекратились, а на всем ее отрезке, проходящем через поселок, были поставлены предупредительные таблички. «Внимание! Опасность! Дорога в один конец». Туманная формулировка. Но на табличках обычно пишут кратко, а кто не понял, тот сам виноват.
Анника панически боялась дороги. Даже смотреть на нее не могла. Стоило дереву за окном качнуться и белому отблеску упасть на стол, как моя жена бледнела и жмурилась от страха.
Эта сцена, рассказывала она, до сих пор стоит у нее перед глазами. Софи вступает на дорогу, делает шаг... подростки, столпившись у обочины, смеются и хлопают в ладоши. Делает еще один... и, обернувшись со смелой улыбкой, машет рукой. Ее светлый хвостик растрепался, челка выбилась на лоб. Жарко горит на щеках румянец. Поднимается ветер, и в облаке пыли растворяются черты любимой сестренки, ее хрупкая, точно пунктиром прорисованная фигурка. Долго крутится душная белизна, словно что-то скрывая, и мелькают в ней — то колено, то локоть, то яркий лоскуток платья. В ней кто-то шагает, или танцует, или смотрит, щурясь, из-под ладони. Вихрь, иллюзия... А затем пыль рассеивается. Дорога пуста.
С исчезновением Софи в доме воцарился ад. От некогда счастливой семьи остались одни осколки. Двое взрослых людей с разбитыми сердцами и маленькая растерянная девочка. А вместо старшей дочери и сестры под одной крышей с ними поселился призрак — завистливый и жадный, совсем не похожий на живую Софи. Он, как вампир, вытягивал из их слов и прикосновений любовь. Питаясь их горем, как дерево дождевой водой, он разрастался до небес, становясь чем-то вроде глиняного, злого голема. Он ревниво охранял свои вещи. Стоило Аннике зайти в комнату сестры и взять там какой-нибудь журнал, или сесть на ее стул, или прикоснуться к ее тарелке или чашке, как начинался скандал. «Не смей! Испачкаешь! Сломаешь! Разобьешь!» Эти грубые окрики преследовали Аннику все ее детство, разжигая смутное чувство вины. Могла ли она остановить сестру? Ей было всего шесть лет, а Софи — четырнадцать. Стала бы девчонка-подросток слушать такую малявку?
«Конечно, нет», - говорила Анника, положив голову мне на плечо. Я гладил ее по волосам. «Не мучай себя, любимая. Это дело далекого прошлого. А Софи... может, она и жива. Где-то там... далеко».
«Мне кажется, я обречена переживать этот кошмар снова и снова, - вздыхала моя жена. - Зря мы купили дом у дороги».
«Дорога — везде, - возражал я. - Она проходит через весь поселок. Кто хочет пойти по ней — пойдет. Но мы же с тобой не сделаем такой глупости, правда? И Марайка не сделает. Она же умница, и ты ей все прекрасно объяснила».
Увы, жена оказалась права. Кошмар повторился — с нашей дочерью. Скромной красавицей росла она, доверчивой и послушной, с глазами голубыми, как цветы у дороги. В ее облике сквозило что-то ангельское, особенно в раннем детстве. Конечно, Анника в дочке души не чаяла — баловала ее и хвалила, наряжала, как принцессу на бал. Вероятно, надеялась в глубине души, что девочка в красивом платье не полезет в уличную пыль, не ввяжется в плохую компанию, а будет играть в спокойные, безопасные игры с такими же воспитанными детьми.
«Марайка — вылитая Софи, - шепотом признавалась Анника, - но только внешне... Характер совсем другой, - и с облегчением добавляла. - Слава Богу!»
Даже переходный возраст у дочки протекал гладко. Так нам казалось. После школы она сидела в своей комнате и читала книги или слушала музыку. Никаких гулянок, побегов из дома, буйства чувств с обжиманиями и торопливыми поцелуями в кустах. Она становилась все более замкнутой, а порой и раздражительной, но мы приписывали это усталости, стрессу в школе, да чему угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза. А правда заключалась в том, что дорога уже давно маячила в ее мыслях.
А потом... И повод-то оказался незначительным. Какие-то фантики под кроватью. Да мы бы сто раз их убрали, если бы только знали, во что выльется упрек. И не сказала тогда Анника ничего особенного, только что-то вроде: «Что ты за свинарник развела, бумажки везде валяются. Одежда на кровати. Ты же девочка, будущая жена, кому ты такая нужна, грязнуля». Или пару других безобидных фраз, я уже не помню. Но девчонка вспылила. «Вы! Что вы понимаете?» Окинула нас раненым взглядом и, схватив куртку, выскочила из дома. Мы бросились за ней. Светила полная луна, и трава блестела от ночной росы. Марайка бежала, торопливо просовывая руки в узкие кожаные рукава. Анника замешкалась, споткнувшись о камень, и в отчаянии прокричала имя дочери. Но та не остановилась, только обернулась коротко через плечо и, распахнув калитку, выбежала на дорогу. Ночь поглотила ее, затянув, как муху, в лунную паутину, и скрыла от наших глаз — навсегда.
Мы прошли через все стадии горя, кроме последней. Отрицание, когда до последнего не верили, что дочери больше нет с нами. Мы вздрагивали по вечерам от каждого шороха, потому что ждали — вот-вот Марайка постучит в дверь. И все окажется дурной шуткой, подростковой провокацией, и мы вместе посмеемся над своими тревогами и попросим друг у друга прощения. Агрессию, когда обвиняли в нашей беде весь мир, себя, Бога, односельчан, городские службы, хотя знали, что уничтожить дорогу невозможно. Она, как птица Феникс, возрождалась из-под тонн камней и песка, а за каждую попытку борьбы платить приходилось жизнями. Депрессию, когда время давило на грудь свинцовым прессом и не было сил даже завыть от безнадеги. А вот принятие так и не наступило. Во всяком случае для Анники. Моя любимая с каждым днем худела, лицо ее стало землисто-серым, а взгляд потух. Она уже ничего не ждала, только смотрела все время на дорогу неживым взглядом и почти ничего не ела. Ветер качал ее, как тростинку. По ночам я со страхом прислушивался к ее дыханию — такому тихому и прерывистому, тонкому, как ниточка. Во сне мы держались за руки, а днем прятали глаза. Общая вина наполняла нас болью и стыдом, не давая сблизиться, обняться, утешить друг друга.
«Я больше не могу, - сказала мне Анника однажды утром. - Мне все время кажется, что Марайка зовет меня... Что она опять стала маленькой девочкой и ей плохо без мамы... плохо там, где она сейчас. Прости меня, Макс, пожалуйста... но я иду к ней».
Она стояла у стола, постаревшая и надломленная, глядя в пол и опустив безвольно руки. Я тоже встал.
«Идем вместе».
«Макс, ты не обязан... Это мое решение».
«Знаю, что не обязан... - я шагнул к ней и крепко обнял, впервые с тех пор, как случилось несчастье, - но... милая, куда же ты одна?»
И мы пошли. Налегке, с одной заплечной сумкой, в которую положили две ветровки, бутылку воды и пару бутербродов. Но ни есть, ни пить не хотелось. За нашими спинами медленно вставало солнце. Поселок исчез, и дорога простиралась ровная и пустынная — в оба конца. Только цветы по обочинам — трогательные голубые огоньки, и поля, одетые золотой дымкой, и темная зубчатая несплошность у горизонта, возможно, лес. Мы оба как будто стали меньше ростом, съежившись перед огромностью Вселенной.
Мы брели сквозь дни и ночи, не останавливаясь и почти не уставая. По ночам дорога светилась, а большие фиолетовые звезды над нашими головами слагались в странную неземную музыку. Она растворяла мысли и приглушала чувства, и смывая въевшуюся, как сажа, боль, приносила облегчение. Мы шли и шли, и наконец, добрались до горизонта.
Там, посреди леса, на солнечной полянке стоял разноцветно-прозрачный домик. Рядом с ним загорелая бабуля в косынке мотыгой перекапывала огород.
«Смотри! - воскликнула Анника, щурясь от радужных бликов. - Это пряничный домик из сказки. А старуха — злая колдунья. Та, что хотела съесть Гензеля и Гретель».
Бабушка выпрямилась и посмотрела на нас из-под ладони.
«Сказки врут. Вот и про меня наврали. Я не ем маленьких детей. Кстати, и домик мой не съедобный. Это стекло, а не леденцы. Самоцветы, а не пряники».
«Но он пахнет сладостями», - возразил я, принюхавшись.
«Детство всегда пахнет сладостями. А съела вас взрослая жизнь. Посмотрите на себя. У вас глаза стариков. Где ваши мечты, радость, любовь друг к другу?»
Мы подавленно молчали. Действительно, где?
«Входите, дети, не бойтесь, - улыбнулась старуха, показав крепкие, молодые зубы. - Бедные, заплутавшие детки... У меня вам будет хорошо. И Марайка ваша здесь. Входите. Все равно больше вам идти некуда. Вы уже дошли до конца».
Мы оглянулись — дорога исчезла, ее поглотил сомкнувшийся стеной лес. А стеклянный домик приветливо распахнул двери.
Сказки | Просмотров: 142 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 20/04/21 19:26 | Комментариев: 6

Я видел, как уходят рыбаки, покидая опрокинутые штормом лодки. Захлебнувшись, они тонут — сначала в море, а потом в небе. Потому что небо — это такое же море, и так же полно соленой воды. Несчастные барахтаются и взбивают небесную воду, как сметану, пока под ногами не появляется твердь. Тогда они просто встают и выходят в открытую дверь. Светлая по краям и с глубокой синевой внутри, она парит среди облаков, сама похожая на облако. Мертвые находят ее безошибочно.
До двенадцати лет я жил с родителями в рыбацком поселке на северном побережье. Мой отец не ходил в море. С детства у него одна рука — сухая, и, зная, что стихия не терпит инвалидов, он выучился на медбрата и работал в городской больнице. Я любил отца, но немного стыдился его, считая, что заботиться о больных — это не по-мужски. Только потом я понял, как нашей семье повезло. Когда в одну штормовую ночь в больше, чем половину домов пришло горе.
Я стоял в толпе вдов и сирот — еще не до конца осознавших свое вдовство и сиротство — и смотрел на обломки лодок, прибитые волнами к берегу. Тучи над заливом разошлись, и в зеленоватой дымке воссияло солнце. Но люди плакали, ничего не замечая вокруг. Они не видели, как небо становится морем. Как едва прорисованная легкими туманными штрихами, распахивается облачная дверь, и шагают к порталу наши суровые мужчины — их отцы, братья, сыновья.
Я помню, как умирал от аневризмы мой родной дядя. Его забрали в операционную, а мы с мамой сидели в больничном коридоре и ждали. Мама беззвучно молилась, а я разглядывал детские рисунки на стенах. Вдруг отворилась дверь, и появился дядя, одетый почему-то в домашний байковый халат, как после душа. Я дернулся ему навстречу, но мама поймала меня за рукав.
- Ты куда? Что случилось?
Дядя кивнул нам и быстро прошел в кабинет напротив, откуда вырвался на секунду узкий луч света и тут же спрятался, как меч в ножны.
- Ты видела? Мама, ты видела? - возбужденно спросил я.
- Что?
- Дядя Франц! Он был здесь! Он жив и здоров!
- Что ты говоришь?
В мамином голосе звенели слезы. Через полчаса дядю вывезли из операционной, накрытого простыней.
Я неоднократно смотрел по телевизору репортажи с места техногенных и природных катастроф, крушения поездов и террактов. И каждый раз люди уходили — в небо, в деревья, в стены домов, в песчаную железнодорожную насыпь... Порталов в другой мир вокруг нас — не счесть, но до чего живым трудно их обнаружить!
Я и не искал, пока в тридцать с небольшим не очутился в тупике. Моя жизнь разваливалась. Жена ушла, забрав с собой маленькую дочку. На работе сократили. Я перебивался случайными заработками. То ночным сторожем, то курьером, то уборщиком в городском парке... И это после пяти лет университета, с инженерным дипломом в кармане. Я все чаще задумывался о самоубийстве. Даже не так — мне претила мысль убивать живое, хотя бы и свое собственное тело. Пока дух метался и страдал, оно просто дышало, ело, радовалось солнцу и первому снегу. Лишить его жизни казалось нечестным и жестоким. Другое дело — выйти через заветную дверь.
Я блуждал днями и ночами — едва только выдавалось свободное время — по лесу и городу, и по девственно-снежным полям, вглядываясь в формы и контуры, в несплошности древесной коры и трещины на асфальте. Однажды я забрел далеко, в какую-то незнакомую деревню. Дул ветер — такой сильный, что, казалось, сдувал с неба звезды. И такой холодный, что заморозил в вышине половинку луны. Она стала тонкой и ломкой, как осенний ледок в лужах. Зябко кутались в метель чужие, темные дома. Их обитатели, должно быть, спали у теплых печек, под пуховыми одеялами. А я продрог до самого сердца и не думал уже ни о каких порталах, а только о том, что сейчас упаду посреди улицы и больше не встану. Говорят, что от холода умирают быстро и безболезненно. Но мало ли, что болтают, да и кто проверял? Я желал смерти, но боялся умирания.
Почему я не постучался ни в один из домов и не попросил о помощи? Это все нерешительность... моя проклятая нерешительность. Я стеснялся будить посторонних людей и, презирая себя за слабость, тащился по глубокому снегу, не видя уже ничего, кроме белой крутящейся мути перед глазами. Чудом я выбрался к автобусному вокзалу. Но та ночь не прошла даром — я сильно простудился и угодил в больницу с воспалением легких.
Я лежал под кислородной маской, при каждом вдохе заходясь тяжелым кашлем. На грудь словно давила гранитная плита, а запястье распухло от капельниц. Время тянулось, как жеваная-пережеваная жвачка, такое же серое и безвкусное. Я не мог спать даже в положении полусидя и таращился в темноту, разбавленную синим мерцанием телевизионного экрана. Мой сосед заснул с пультом в руке, а я не мог встать и выключить телевизор.
И вдруг — словно что-то щелкнуло в голове или кто-то пошептал мне на ухо — но я вскочил на ноги, легко, без кашля и тяжести, и выбежал из палаты. Я почему-то был уверен, что вот сейчас запросто пройду через портал, а нужную дверь узнаю из тысячи. Стало весело и немного жутко, как перед прыжком с парашютом.
Двери тянулись вдоль всего коридора. Я выбрал самую неприметную, узкую и без таблички. Меня словно притянуло к ней, и, конечно, она оказалась не запертой. Дернув за ручку, я шагнул внутрь и очутился в слабо освещенном помещении с единственным окном, замалеванным до половины серой краской. У одной стены стояла чугунная ванна на ножках, у другой — ведра и швабры, прозрачные мешки с тряпьем, столик на колесиках и пылесос в углу. Я замер на пороге, растерянно озираясь. В ней не ощущалось ничего пугающего, в этой комнате, похожей на какую-то подсобку. Мне — в моем помраченном состоянии — она показалась чуть ли не уютной. Но провести остаток вечности в компании швабр и пылесоса? Нет, спасибо. Я рванулся назад — скорее, пока дверь не захлопнулась и не погасли за спиной дежурные «ночники». Их лиловый свет тянулся за мной, как пуповина, пока еще не разорванная... Я споткнулся о порожек и упал. Кажется, ударился головой. Очнулся в палате, под кислородной маской и с капельницей в руке. Минула еще неделя, а может, и полторы, прежде чем лекарства подействовали и я пошел на поправку.
Что это было? Не знаю. Возможно, сон или галлюцинация, лихорадочный бред. Мало ли что привидится с температурой под сорок. Но если тот свет, действительно, такой, то у Господа Бога очень своеобразное чувство юмора.
Я больше не хочу умереть. Живу, наслаждаясь каждым мгновением, солнцем, ветром, общением с друзьями, благоухающим летом и кусачим морозцем, вкусной едой, прогулками по лесу и купанием в реке. Ведь «там» всего этого может и не быть.
Рассказы | Просмотров: 123 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/04/21 19:19 | Комментариев: 4

В каком году это было? Не помню, да и не важно. Хотите — погуглите «самый жаркий октябрь века». Вот это он и есть. Не осень и не лето, а знойное, муторное внесезонье.
Мы целыми днями торчим в реке. Промаявшись пару часов в душных классах, бежим на берег Зульца, поросший рогозом, и, скидывая на ходу одежду, плюхаемся в воду. Она темно-зеленая и теплая, как в ванне. Река цветет. Из нее вылезаешь, весь покрытый мелкими водорослями, точно водолазным костюмом. Но мы все равно плаваем и ныряем, а ближе к вечеру выползаем на берег, скользкие, как тритоны. Валяемся на теплом песке, глядя в подрумяненное закатом небо, хрустим чипсами и болтаем обо всем на свете. Со стороны города ветер несет запах горячей резины. Даже деревья не пылают осенними красками, а желтеют скучно и блекло. Вянут, теряя силы, и роняют сухие листья, как слезы.
- Что-то с миром не то, - говорит Петер и хлопает себя ладонью по животу. Из-под его руки летит зеленая пыль.
- В смысле? - спрашиваю.
- Ну, жарища эта... Ноябрь на носу, а где же осень?
- Глобальное потепление, - нехотя бросает Сара.
Она лежит на боку и жует какой-то листок. На носу у нее не ноябрь, а зеленые пятна.
- Да ладно, парни, - встревает Йенс, - вам что-то не нравится? Тепло. Купаться можно. Ну, водоросли. Не мазут же. Сполоснулся под душем — и все.
- Нет, - возражает Петер. - Раньше такая пытка была — человеку не давали спать. И он постепенно сходил с ума, а потом умирал. Вот и для природы летняя бессонница — та же пытка.
Мы не спорим. Конечно, осень — пора тоскливая, гораздо хуже, чем лето. Но всему свое время. Без осени не наступит зима, и земля, не выспавшись под снегом, не накопит силы к весне. И что тогда? Ни цветов, ни яблок, ни черешни в садах. Пшеница не взойдет и не созреет. Будет голод.
Усталое лето тащится по оврагам. Белесая трава топорщится метелками, изнывая от солнца.
- А знаете, парни, - вдруг оживляется Йенс, - от нас через улицу живет один дедок. У него на окнах каждое время года — новые занавески. Весной — желтые, летом — зеленые, осенью — красные, а зимой — синие.
- Хм, - говорит Петер.
- Дед точен, как часы. Ни разу еще не было, чтобы он запоздал со сменой своих разноцветных тряпок. Я уже несколько лет за ним слежу. Так что вы думаете? Его занавески все еще зеленые!
- И что? - недоумевает Петер.
- Ну, правильно, - кивает Сара. - Осень еще не наступила. Дед смотрит не на календарь, а на градусник.
- А может, все наоборот? Осень не наступила потому, что он не вывесил красные занавески?
Сара хихикает.
- В жизни не слышала ничего глупее.
А я размышляю о том, как странно порой совершенно разные вещи сплетаются друг с другом, и еще — о взрослом и не до конца понятном — про бабочку, взмахнувшую крыльями на другом краю земли.
- А пойдем к этому старику? - предлагаю, и вся компания лениво снимается с места.
Мы с Сарой по пути забегаем домой, берем яблоки и печенье. Обливаясь потом, шагаем вверх по узкой Блуменгассе. У деда на двери синеет эмалированная табличка: «Карл и Густав».
- С кем он живет? - интересуется Сара.
- Один, - отвечает Йенс. - У него собака есть, пес. Лохматый.
- Кто из них Карл, а кто Густав?
Йенс пожимает плечами. Мы звоним, и в глубине дома слышится лай. Я ожидаю увидеть огромного пса, но из дверей выбегает некто маленький, похожий на мальтийскую болонку, и тявкает высоким голосом.
- Густав, ко мне! - командует, выходя на крыльцо, хозяин.
Он — красивый старик. Высокий, подтянутый, с ярким и умным взглядом. Седые волосы блестят, как лунный свет. Он стоит спокойно, придерживая за ошейник брехливую болонку.
- Вы что-то хотели, ребята?
- Занавески, дедушка! - кричим наперебой.
- Какие занавески?
Сбивчиво объясняем. Старик изумленно качает головой, потом его лицо расцветает лукавой улыбкой.
- Прошу, молодые люди.
Несмотря на уличную жару, в гостиной прохладно. Мы рассаживаемся вокруг журнального столика и пьем кофе, сваренный дедушкой Карлом. Яблоки и печенье хозяин разложил в две хрустальные вазочки, которые просеянное сквозь зеленую ткань солнце окрашивает в приятный салатовый цвет. Мальтийская болонка Густав крутится у наших ног.
-Вот так, ребята, - весело подмигивает старик. - Четыре жены было у меня. Четыре любимых подруги. Зима, весна, лето, осень. Все красавицы, и каждая хороша по-своему. А я никак не мог решить, которую из них больше люблю. Поживу три месяца с одной — и вот уже по другой скучать начинаю. Что поделать? Говорю милой: «Извини» и меняю занавески на окнах. У нас с подругами такой условный знак был. А другая видит — и, обрадованная, бежит ко мне. Следующие три месяца с ней живем. Потом опять скучно становится.
- А они не ревновали? - удивляется Сара.
- Нет, что ты, девочка. Они любили меня, а я — их. Ревность — это не о любви вообще. Это желание иметь и страх потери. А мы любили и вместе творили мир. Самая молоденькая — весна, бедовая девчонка. Как чудила, не поверите! Мы вставали до зари и весь город расписывали цветами. Газоны, клумбы, палисадники, городские лужайки. Облака подкрашивали золотым, а небо — берлинской лазурью. Облака весной нежные, как заварной крем. У лета краски густые, яркие. Что ни мазок — то звезда. Осень — чаровница — такие натюрморты писала гуашью. А зима... - он загадочно улыбается. - Ребята, вам по домам-то не пора? Темнеет уже.
Мы дружно мотаем головами.
- А сейчас? - спрашиваю жадно.
Старик протяжно вздыхает.
- Сейчас... - повторяет он задумчиво. - Старый я стал, и проказницы мои состарились... А впрочем, - он выпрямляется за столом, смотрит молодо и сам как будто молодеет, - вы правы, ребятки. Разве старость — помеха для любви? А ну-ка, помогите мне!
Вместе с дедушкой Карлом мы встаем на стулья и, сняв с окон пыльные зеленые занавески, вешаем свежие, алые. Их тут же подхватывает залетевший в форточку ветер и надувает парусами.
Домой возвращаемся в сумерках.
- Прикольный старик, - усмехается Петер.
- Ага, сказочник, - соглашается Сара. - Для внуков, наверное, сочиняет. Интересно, у него внуки есть?
А я представляю себе, как проснувшись поутру, щурится в окно старуха-осень и, завидев красные занавески, собирает кисточки и краски в большой мешок, торопится, кряхтит, наливает полные лейки дождя...
На следующий день в небе сгущаются тучи и на городок обрушивается холодный ливень.
Рассказы | Просмотров: 126 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/04/21 19:18 | Комментариев: 8

В одном городе жил мальчик-сирота. Зимой и летом он ходил босиком, в рваных штанах и майке с чужого плеча. Потому что кроме дудочки — тростниковой флейты — ничего и никого у него не было: ни дома, ни родных, ни даже имени. Его все так и звали — Сирота.
Ночевал мальчишка, как и любой городской попрошайка, под открытым небом. За мусорными баками он устроил себе лежанку из выброшенного на помойку матраса и спал на ней, укрывшись старым пальто, в окружении беспризорных кошек. С хвостатыми Сирота дружил. Им он играл целыми днями на своей дудочке, а те, рассевшись вокруг, слушали.
О, как они слушали! Щурясь от удовольствия и навострив уши, они лежали у босых ступней мальчика и неотрывно смотрели на его губы и тонкие пальцы, ласкавшие флейту. На усатых мордах читалось наслаждение, почти восторг.
Некоторые в городе думали, что Сирота и сам был кошкой. Этакий котенок-мутант-переросток, по странному капризу природы принявший облик ребенка. Двигался он плавно, ступая мягко, по-кошачьи, а желтоватые глаза с узкими зрачками глядели остро и пристально. И получалось, что на самом деле он и не сирота вовсе, а сын какой-нибудь бездомной зверюги, одной их тех, что всегда вертелись около помоек. Кстати, никто никогда не слышал, чтобы мальчик говорил. Игра на дудочке заменяла ему речь.
Удивительная это была музыка. Неприятная для человеческого слуха, но сладкая, как мед, для кошачьего, она вливалась в уши, а через них — в сердце и словно царапала его изнутри. Она казалась неправильной, чудной, неприятной. Но если ты не успел вовремя отойти, то потом уже не мог двинуться с места. Так и стоял, как соляной столб, ошеломленный, почти уничтоженный, вытряхнутый из бренного тела. А дослушав, начинал судорожно выворачивать карманы, бросая к ногам парнишки звонкие монеты. Как будто хотел откупиться от душевной боли.
Так и выживал Сирота. Но вот однажды в город приехал новый бургомистр, который терпеть не мог лентяев. Он считал, что люди обязательно должны трудиться, а попрошайничать — стыдно и безнравственно. По приказу бургомистра всех нищих согнали на стройку городского театра и, поставив над ними начальника, заставили таскать камни и копать ров под фундамент.
Надо ли говорить, что работали городские бездельники вяло. Особенно отличился Сирота. Он вообще ничего не делал. То смотрел в небо, тиская в кармане присмиревшую дудочку, то дремал в тенечке, свернувшись клубком под единственным деревом, то слонялся без толку между потными, злыми мужчинами. На него шикали, потому что он путался под ногами. А начальник подскочил к пареньку и влепил ему оплеуху.
- А ну, хватит прохлаждаться!
- Не бейте кошку, - вмешался оборванный хмурый старик. - Это плохая примета.
- А кто тут кошка? - заорал начальник. - Я вижу мальчишку-дармоеда, лодыря, никчемного попрошайку. А хоть бы и кошка... Никому не позволю отлынивать от работы!
И отступив на полшага назад, он размахнулся и еще раз со всей силы ударил Сироту, так, что тот упал на землю и захныкал. Из дырявого кармана выкатилась дудочка, а из нее, как из опрокинутой чашки, пролилась мелодия. Странная, неправильная, волшебная. Она испарялась на солнце и насыщала воздух, так плотно и душно, что стало трудно вздохнуть. Люди плакали, стонали, хватались за горло и за сердце. Музыка выворачивала им души наизнанку.
Всю ночь пела тростниковая флейта. А наутро в городе не осталось ни одной кошки. Их увел за собой мальчик-дудочник. Он прошел по улицам, как осенний ветер, выметая из самых дальних закоулков — рыжих и черных, пушистых, лохматых, облезлых, маленьких и больших, всех, до последнего котенка.
Не стало кошек — в город пришли крысы. А с ними — чума.
Сказки | Просмотров: 156 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/04/21 14:05 | Комментариев: 6

В одной деревне жил старик, одинокий вдовец. Какой-то шутник окрестил его Глухим Мартином, и прозвище, хоть и неверное, так и пристало, не отлепить. На самом деле старик не был глух, а только не в себе. Его уши ловили звуки — и даже те, что не слышат уши обычных людей: тихий ход земляных червей и постукивание мышиных коготков, и ворчание медведки, подгрызающей корни растений — но разум оглох много лет назад.
Деревенские говорили, что в городе живет старикова дочь, которую Мартин некогда сам прогнал из дома и которая его не простила. Так это или нет, доподлинно никто не знал, да и знать не хотел.
Хибарка Глухого стояла на краю деревни, на отшибе, а потому ее не то чтобы обходили стороной, а просто ни к чему она была, не интересна, не по пути. Никто не забредал в гости к Мартину и не ведал, чем он занимается. А тот мастерил кукол. Безумие стерло границы между «тогда» и «сейчас», и старику казалось, что его дочка все еще маленькая и ей нужно много игрушек. Чем больше их — тем больше радости. Пусть порадуется малютка, кровиночка, сирота.
Он делал их из всего, что ни подвернется под руку: лепил из глины, обжигая затем в печи, из старых наволочек, прошивая их портновской иглой и набивая торфом, опилками или палой хвоей, выстругивал, как мастер Джеппетто, из соснового поленца, из липы или ольхи. Он расплавлял в тигле белый кварцевый песок и вытягивал из стекла прозрачные пальчики. Чтобы куклы умели говорить, Глухой Мартин вставлял им трубки в горло и соломинки в ноздри, чтобы могли дышать. Он дарил им голоса тростниковых дудочек и раскрашивал щеки кармином, добытым из толченого кирпича.
Они получались разными: лукавыми, серьезными, дерзкими, смешными... мягкими и жесткими, красивыми и нелепыми. С грустным холмиком бровей или с намалеванной улыбкой от уха до уха. Но каждый, кто заглядывал этим куклам в глаза, понимал, как несчастен был их создатель.
А потом Глухой Мартин умер. Из города приехала старикова дочь с внуками, продала дом, а всяческий хлам, тряпки, ломаную мебель, посуду, деревянные и керамические поделки погрузила в прицеп и вывезла на пустырь. Огромное поле, с трех сторон обрамленное густыми елками, последним, дальним концом упиралось в овраг. Селяне из двух ближайших деревень и раскиданных вокруг ферм сбрасывали туда мусор.
Теперь, когда рядом не стало человека, игрушкам приходилось все делать самим. Известно ведь, что быть куклой можно лишь до тех пор, пока кто-то о тебе заботится. Тут уж не до оборочек, не до фартучков, не до шелковых юбочек и коротких штанишек — когда нечего есть, а кругом степь, лес да бездорожье. Куклам ничего другого не оставалось, как повзрослеть. Из найденных на свалке палок, дощечек и кусочков металла они собирали инструменты. Строили шалаши из веток. Расчистили и замостили камнем дорогу через пустырь — первую в их городе улицу. Их слабые руки не годились для охоты, и куклы начали возделывать землю. Перекапывали грядки и аккуратными ниточками выкладывали на них семена. Сажали капусту и свеклу. Молились на чахлые колоски пшеницы. Валили лес. Солнце и осколки лупы подарили им огонь, а молодой сокол-подранок — мечту о полете.
Они ранили свои тонкие стеклянные пальцы о мотыги и топоры — и тонкими стеклянными пальцами ранили друг друга. Учились жить. Ходили друг к другу в гости. Возводили больницы и школы, магазины и университеты. Женились и выходили замуж. Они даже научились продолжать свой кукольный род. Но стоило лишь заглянуть им в глаза, чтобы увидеть, каким несчастным был их творец.
Миниатюры | Просмотров: 129 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 08/04/21 23:55 | Комментариев: 4

«...Мой зайчик, мой мальчик попал под трамвай! Он бежал по дорожке и ему перерезало ножки. И сказал Айболит: не беда, подавайте его сюда, я пришью ему новые ножки, он опять побежит по дорожке. И принесли к нему зайку, такого больного, хромого, и доктор пришил ему ножки, и заинька прыгает снова». Помните, как у Чуковского? Буквально мановением руки, сказочный ветеринар совершает то, над чем в реальности много часов трудятся бригады лучших хирургов — с куда более скромными результатами. А в сознании ребенка откладывается: живое существо легко починить. Пришить новые ножки или крылья, вдохнуть жизнь в полумертвое тельце. Это даже проще, чем разобрать и собрать заново пластмассовую машинку или куклу.
У меня никогда не было живодерских наклонностей, даже в раннем детстве, когда маленький человек еще не знает моральных норм, не успел развить в себе эмпатию и о чужой боли имеет смутное представление. Но во что играть мальчишке на даче, как не во всяких жучков-паучков?
Помню знойные дни, когда небо блестит синей эмалью и шелушится прозрачными, как лепестки вишни, облаками. А земля потрескивает от жары, поет и стрекочет на разные лады, переливаясь волшебными трелями кузнечиков. Я ловил их в травяных джунглях по обочинам дороги — больших и маленьких, и совсем крошечных, наверное, только явившихся на свет, изумрудных и серо-коричневых. И необычных — розовых. Прыгунов я брал в плен — иногда на целый день. Кутал в носовой платок и кормил травинками. Иногда у кузнечика отрывалась задняя лапка, а то и две, и я с легким сердцем отпускал «инвалидика» на свободу, не сомневаясь, что потерянные конечности вскоре отрастут. Или что какой-нибудь Айболит из насекомых пришьет их обратно.
Еще меньше везло гусеницам. Их я собирал в банку и, щедро напихав туда зелени, обвязывал горлышко марлей. Несчастные томились в стеклянной тюрьме, пока не умирали или не окукливались. Перевитые сухой травой коконы я складывал в коробку, чтобы в конце лета увезти с собой в город.
Иногда посреди зимы из них выпархивали бабочки, летали по комнате, присаживаясь на комнатные растения, и бились в замерзшие окна. Яркие тропические цветы на фоне ледяных садов. Через пару дней я находил их на подоконнике — темных и ломких, с навеки сложенными крылышками. Мертвые бабочки похожи на опавшие листья. С их гибелью в квартире воцарялась осенняя грусть.
Скоро моим жестоким дачным забавам пришел конец. Недалеко от нашего участка находилась отличная глубокая лужа. Мне она казалась целым озером. Даже не так — целым миром, замкнутым в самом себе, ограниченным топкими глинистыми берегами. В нем были долины и горы, и густые леса, мшистые ложбинки и уютные илистые пляжи — прозрачное, напитанное солнцем мелководье. В этом мирке хотелось жить. Хотелось укрыться в нем от родительских придирок и добродушного ворчания бабушки, от необходимости учить буквы и писать по линеечке палочки и крючки. Разумеется, нырнуть в лужу я не мог, а только фантазировал, сидя на корточках и вглядываясь в зеленую муть.
Как и положено любому, мало-мальски чистому водоему, в ней водилась всякая живность. Тритоны, головастики, жуки-плавунцы, личинки мотыля и стрекоз. По водной глади скользили юркие водомерки. Последние меня интересовали мало. Клоп-водомерка — это не то, что можно подержать в руках. Размером они не больше комара и такие же эфемерные. Другое дело — водяные ящерки. Я мечтал их поймать, но тритоны держались на глубине, только иногда поднимаясь на поверхность. Зато головастики любили собираться в хорошо прогретой мелкой воде. Их можно было зачерпнуть ладонью, и как следует рассмотреть. Похожие в начале лета на миниатюрные черные запятые, они с каждым днем росли, отращивая задние, а потом и передние лапки. Оставалось сбросить хвостик — и получался готовый лягушонок. Эти полуголовастики-полулягушки большую часть времени проводили в родной луже, но уже начинали понемногу выбираться на берег и дышать легкими.
Такого малыша, наверное, только вылупившегося, всего пару дней — а может, и часов назад потерявшего хвост, я превратил однажды в свою игрушку. Вынул его из лужи и посадил на землю. Ведомый каким-то сверхъестественным шестым чувством, лягушонок тотчас же запрыгал к спасительной воде. Я дал ему добраться до самой кромки и отнес назад. И еще раз. И еще. Зачем? Кто бы сейчас знал. Не помню, для чего я тогда это делал, о чем думал, мучая крохотное создание. Едва ли я вообще понимал, что мучаю его. Но вряд ли когда-нибудь забуду, с каким трудом он преодолевал последний отрезок, уже не прыгал, а полз. У малыша совсем не оставалось сил. На середине пути он дернулся и, вытянув лапки, замер. Испугавшись, я тут же перенес его в воду. Слишком поздно! Он качался на поверхности, как странный цветок, сорванный и увядший. Я ждал, но чуда не произошло. Живая вода не вернула лягушонка к жизни.
Невозможно описать ту нравственную боль, которую испытывает ребенок, осознавший, что своими руками — и сам того не желая — погубил невинное существо. Пусть всего лишь лягушку. Наверное, взрослый бы только поморщился, наступив на лягушачье дитя, или переехав на машине белку, или пройдя в мороз мимо беспомощного, окоченевшего котенка. У взрослых другие мерки и масштабы.
Но в тот день я впервые ощутил, насколько хрупка и ценна жизнь. Как легко погасить ее слабый огонек, а погасив — невозможно разжечь снова. Как тонок и необратим переход из живого в неживое.
Пусть распнут меня генетики, но горький и болезненный опыт каким-то образом передается по наследству. Потому что я смотрю на своего сына — и вижу в нем себя, маленького, только гораздо лучше и чище. Я вижу, как он трепетно относится к любым, даже к самым ничтожным крупицам жизни, как бережно выносит из дома букашек, жуков, мотыльков, кузнечиков. Как расправляет случайно примятые растения на клумбе. Как заметив в чьей-нибудь руке мухобойку, кричит: «не убивай!»
Мне до сих пор больно видеть раздавленных мошек, срезанные цветы и срубленные деревья... Я жалею наш удивительный и прекрасный живой мир. А значит, люблю.
Миниатюры | Просмотров: 266 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 20/03/21 13:52 | Комментариев: 12

Неуловимо меняется свет, словно мимолетная тень наплывает на солнце — облако, а может, парящая птица. Стелла забирается в картонный ящик, а я беру в руки пилу. Это коронный номер программы, то, ради чего люди приходят смотреть наше жалкое цирковое шоу. На меня вдруг накатывает страх. Сырой и мерзкий страх-чудовище. Он с каждым выступлением становится все кровожаднее. Как будто огромный кусок мяса лежит на глубине, под сценой, и от него к зрителям тянутся сосуды-капилляры, превращая алчущую зрелищ толпу в стоглавого монстра.
Я пилю картонный ящик, и улыбка Стеллы превращается в гримасу боли. Не знаю, деланную или настоящую. Она актриса, успокаиваю себя. Играет на публику. Но страх шепчет мне: что-то не так. Пила входит, как в масло (а раньше проваливалась в пустоту), и на сцену льется кровь. Я говорю себе, что ее гораздо больше, чем могло бы вытечь из распиленного тела. Что это такой цирковой эффект. В человеке нет столько крови. Она собирается в лужу у моих ног, алая и блестящая, похожая на плоское зеркало. Я вижу, как она отражает опрокинутое небо с легкими барашками облаков — такое же, как у нас над головами, только темно-багровое, жуткое. Облака в нем и сами кажутся кровавыми лужами. Стелла беззвучно кричит, и я гоню от себя мысль, что это предсмертный крик.
Сейчас я взмахну рукой — и ничего не произойдет. Кровь останется кровью, а картонный ящик с перепиленным телом Стеллы завалится на сцену. Какая-нибудь женщина завизжит, в ужасе зажмурившись и закрывая ладонями уши. Заплачут дети. Кто-нибудь вызовет полицию. Но пока еще зрители верят в меня — доброго фокусника, а не маньяка-убийцу. Я взмахиваю рукой — и кровь превращается в живые цветы. Стелла, улыбаясь, выходит из ящика, отбросив его, как цыпленок скорлупу, и собирая в охапки красные маки, розы, гвоздики и тюльпаны, бросает их вниз, в протянутые руки. Горожане, смеясь, ловят пылающие на солнце букеты. Некоторые отшатываются. Симпатичный парень в соломенной шляпе пылко прижимает к груди красную розу и посылает Стелле воздушный поцелуй. Представление окончено. Мы раскланиваемся.
Через полчаса я подметаю опустевшую площадь — вернее, отгороженную ее часть, наш импровизированный зрительный зал. Она вся усеяна конфетными фантиками, обертками от мороженого и затоптанными лепестками, пожухлыми и темными, словно засохшие капли крови. Мусор легкий, как осенняя листва. Вместе со мной его метет ветер, закручивая в разноцветные спирали. Тем временем Стелла разбирает кассу.
- Неплохо, - громко объявляет она. - Наш капиталец прирос на полторы тысячи.
- Отлично! - радуюсь. - Может, отдохнем немного? Сделаем перерыв хотя бы на недельку. Махнем на море?
Стелла поднимает голову от кучи разложенных на столе купюр.
- Пьер, - произносит она с нажимом, - мы должны работать. Ты же не хочешь вечно колесить по стране на этом фургоне? Еще лет десять — и если дело так пойдет, мы купим собственный дом. Потерпи немного.
- Десять лет, - вздыхаю я.
Все у нее рассчитано на годы вперед. Работа до седьмого пота, бесконечные выступления, разъезды, кочевая жизнь. Потом свой дом с небольшим огородиком, хозяйство. Может быть, детишки. Только одного она не знает — моя жена и подруга. Я не фокусник и никогда им не был.
Мы ужинаем при свечах в каморке под сценой. Кока кола и бутерброды. Не густо, но мы решили экономить. На столе в вазе — три полуувядшие гвоздики с позавчерашнего спектакля. Стелла задумчиво смотрит на них, подперев щеку ладонью. В ее зрачках пляшут золотые чертики — отраженное пламя. Пепельные волосы кажутся розоватыми в мягком сумеречном свете.
- Моя кровь, - усмехается она. - И как ты все это проделываешь?
- Понятия не имею.
- То есть, как это не имеешь понятия? Ведь ты это делаешь. Блестяще! Почти без реквизита! Только ящик и пила, и цветы — прямо из ниоткуда. Я каждый раз удивляюсь. Ты гений, по-моему, и я тобой горжусь. Ладно, - она машет рукой, - это твое ноу-хау. У фокусников свои секреты.
Вымученно улыбаюсь и киваю.
- Вот-вот.
Стелла разламывает хлеб чуть дрожащими пальцами и жует без аппетита. Под глазами у нее залегли глубокие тени. Перед выступлением она их припудрила, но сейчас пудра осыпалась. Огненный свет, как вода, смывает с лица косметику, обнажая боль и усталость.
А я размышляю, как хорошо было бы отказаться от этого номера. От нашего коронного, из которого, как дерево от корня, растет мой страх. Не то чтобы мы ничего больше не умели. Я могу жонглировать тарелками и ложками. Стелла — воздушная гимнастка, по канату бегает, как по полу, не бегает даже, а как бы парит над ним. А еще у нас есть дрессированная собачка Пеппи. Вот она, спит под столом, наевшись досыта собачьей еды. На ней мы, кстати, не экономим, потому что оба любим животных. Пеппи умеет считать до четырех, прыгать через веревочку и подбирать кубики по цвету. Но кого этим удивишь? Мы бы не продали ни одного билета. Разве что с десяток ребятишек пришли бы — посмотреть на собачку. Другое дело — распиленная женщина.
- Послушай, - решаюсь я, - а тебе не бывает больно, когда я... ну, ты понимаешь.
Стелла встряхивает головой.
- Нет, с чего бы? Ведь это не по-настоящему, - она виновато улыбается. - Хотя... да, больно. Раньше так не было. Легкая щекотка — и все. А последнее время кажется, что пила пронзает мое тело. Что это моя кровь льется на помост. Ерунда, конечно, но я так чувствую.
Я знаю, что так и есть, но молчу.
Она снова встряхивает волосами, отчего густая челка падает ей на лоб, скрывая глаза, и совсем тихо добавляет:
- Да, очень больно. Но это просто нервное. Не беспокойся, Пьер.
Легко сказать — не беспокойся. Она же не знает того, что знаю я. Фокус с пилой — на самом деле никакой не фокус. Это волшебство, имя которому — любовь. Только она способна многократно убивать и воскрешать из мертвых. Только она может превращать кровь в цветы. Я люблю Стеллу. Но если моя любовь дрогнет (а когда-нибудь это обязательно случится, ведь чувства — не прямая линия, а почти всегда синусоида) даже страшно представить, что произойдет. И тогда... да поможет мне Бог!
Миниатюры | Просмотров: 137 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 20/03/21 13:52 | Комментариев: 8

У моего Попутчика затяжная депрессия. Он целыми днями плачет и ноет. А еще мы оба сошли с ума. Пытаясь заглушить голоса у себя в голове, мы только и делаем, что разговариваем. Громко, без перерыва, почти не слушая друг друга, топчемся на месте и ходим кругами. Мы нанизываем слова на длинные нити споров. Все, что угодно, лишь бы не слышать шепот своего безумия.
- Я больше не могу, - жалуется Попутчик. - Это не жизнь, а прозябание. Блуждаем по извилистой линии, в духовном сумраке, без цели и смысла. Мы никогда отсюда не выберемся, давай уже взглянем правде в лицо.
- И что ты хочешь? - спрашиваю.
- Просто хочу все это закончить, - говорит Попутчик, опуская голову и всматриваясь в тусклую воду. - Сойти с дистанции. Умереть я хочу, брат. Прости.
Я вижу, что его отражение искажено рябью, темно и уродливо. И пугаюсь — до тошноты, до мушек в глазах. Одиночество в лабиринте — худшее, что может случиться. Это мучительнее пытки. Страшнее смертной казни. Это его величество психоз — мерзкий, кровожадный монстр с горящими желтыми глазами.
- Значит, вот так? Сдаться? Отказаться от всего?
- От чего — всего? - возражает он вяло.
- От будущего. От надежды. А вдруг за следующим поворотом...
- Нет! - щурится он зло. - Ничего там нет. Все тот же бесконечный лабиринт. Будь проклят тот день, когда я вошел сюда.
- А зачем вошел? - пытаюсь его отвлечь. Господи, сколько раз мы обсуждали этот вопрос! Замусолили его до состояния промасленной ветоши, а так ничего и не вспомнили, только наврали с три короба.
Попутчик бессильно мотает головой.
- Дураком был, думал, это аттракцион такой — погуляю и выйду. Сам себе хотел доказать, что смогу. А ты?
- Ну тоже вроде того. Мне говорили, что лабиринт — сложный, что из него почти никто не выходит. А я не верил.
- Вот и я. Мало ли, что у других не получалось, думал, а у меня получится. Так я себе говорил. Ведь если есть вход — то и выход должен быть, правда?
- Вообще-то, да, - произношу озадаченно.
- И знаешь, что я понял? Нет никакого входа, а мы с тобой — два брехуна. Сочиняем прошлое, которого нет.
Вот он, момент истины! Я мысленно аплодирую Попутчику, и в то же время едва сдерживаюсь, чтобы не заткнуть ему рот.
- Как же мы сюда попали?
- Одно из двух, - оживляется он. - Либо мы родились в лабиринте...
- Бред!
- Если есть попутчики, то бывают и попутчицы, значит, могут рождаться дети. Почему нет? Дети — цветы неприхотливые, растут на любой почве. А здесь что? Вода есть, рыба есть...
Мы переводим дух, и я, тревожно оглядываюсь, пытаясь вспомнить детство. Ничего — боль и туман. Но долго молчать нельзя!
- Хорошо, а что второе?
- Нас сюда поместили. Как лабораторных крыс.
- Но мы не крысы.
- Ладно, подопытные кролики.
- Но мы и не кролики.
- Да? А ты уверен? Я вот ни в чем уже не уверен.
Взгляд моего Попутчика стеклянеет. Его зрачки, блестящие, как агаты, ловят бледный свет, но не обретают яркость, а наоборот — выцветают до полного запустения. Они словно пьют пустоту неба и воды, медленно струящейся под нашими ногами.
- Подожди, - умоляю его, - тут не так уж и плохо. Есть ведь и сухие ходы — вот где ужас кромешный. Помнишь того Встречного?
Конечно, он помнил. Мы оба помнили, хотя с тех пор прошло уже несколько лет. Встречный бродил по суху, пил дождевые капли и питался земляными червями. Его нос был вымазан грязью, а ступни потрескались и сбились о камни. Гордый и прекрасный, он показался мне ангелом, упавшим с небес. Мы предложили ему ходить вместе, но Встречный отказался.
- У каждого свой путь, - сказал он с грустью. - Я иду путем страдания.
Мы отпустили его со слезами на глазах — в глубину лабиринта, в убийственную сушь, выгрызающую душу из тела.
- Ну да. Помню. Думаю, его давно нет в живых. А я иду за ним.
С этими словами Попутчик зажмурился и погрузил голову под воду. Через несколько минут его тело в последний раз дернулось и обмякло, распустившись по поверхности белой лилией.
Безвольно покачиваясь на волнах, он скользил вперед, а я, оглушенный горем, плыл рядом. Да, с ним не всегда бывало легко. Но мы столько лет продвигались плечом к плечу. Вместе ловили рыбу в мутной воде лабиринта. А теперь я остался один — во власти своих демонов.
Я остался один — и голоса в моей голове зазвучали вновь, с утроенной силой. Наконец-то я услышал их по-настоящему.
- Ты же птица! - пели голоса. - Ты не обязан плавать по этим закоулкам. Расправь крылья. Лети!
И в самом деле. Как я мог запамятовать? Забытые крылья становятся чем-то вроде одежды. Их носишь на теле, не думая, для чего они нужны.
Я расправил их... осторожно взмахнул... и поднялся в воздух. Выше. И еще выше. Я хотел отыскать глазами Встречного, но с высоты лабиринт выглядел странным игровым полем, а лебеди в нем казались игрушечными. Они сновали туда и обратно, встречались и расставались, ели и спали, положив голову под крыло. Усталые фишки на зеленом сукне. Какой же он, оказывается, маленький, наш лабиринт! А за ним — широкое поле, и лес, подпирающий небеса, и озеро, огромное, как океан. Простор, от которого захватывает дух. Как прекрасен мир! Как здорово летать!
Миниатюры | Просмотров: 231 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 17/03/21 04:56 | Комментариев: 11

В домике у озера Эрих поселился в начале весны, благо климат в тех краях мягкий. Снег, лежалый и пористый, притаившийся по ложбинкам, окончательно сошел к середине февраля, и лес запестрел полянками белых и голубых цветов. К маю он оделся нежной листвой, чтобы спустя всего полмесяца загустеть, как зеленый кисель. Все это время вода в озере оставалась холодной и темной. Она не прогревалась даже летом, потому что на дне, под черными корягами, из-под бурых слоев торфа, били ледяные ключи.
Эрих наблюдал за метаморфозами природы с добродушной ленцой. Он еще не оставил надежды написать роман и каждое утро после завтрака садился за компьютер, открывал файл с шутливым названием «Мой шедевр», печатал несколько строк, стирал и опять печатал... Шли дни, а текст не складывался. Бледнела идея, как отраженная луна в озерной воде. Распадался сюжет. Спустя месяц бесплодных мучений Эрих плюнул на писательский труд и просто жил, наслаждаясь тишиной, чистым воздухом и пением птиц.
Шале у лесного озера для него сняли родители, осторожно намекнув, что отдых и творчество — это прекрасно, но пора уже браться за ум.
- Мы старые, сынок, - говорила мать, - а ты наша единственная надежда, продолжатель отцовского дела. Вот отучился ты в университете — и завис. Не знаешь, что дальше. А надо вникать в семейный бизнес. Рано или поздно он достанется тебе... И девушку хорошую надо бы найти. Что ты, взрослый мальчик, а все один.
Опять же, внуки, продолжение рода — извечная песня.
- Уж не гей ли ты, парень? - хмурился отец.
Эрих отмахивался. Мол, все они, девицы, как силиконовые куклы, а ему нужна настоящая. Так, чтобы полюбить, а не просто переспать. С этим родители соглашались, но не проходило и пары дней — и все начиналось сначала. Упреки, догадки, сердитые телефонные звонки.
А потом в его жизни появилась Эмма. Невзрачная, вроде бы, девчушка, хрупкая, небольшого роста, с коротко остриженными волосами цвета мышиной шкурки и в длинном, бесформенном платье-балахоне. На мир она смотрела светло-серыми глазами, всегда широко распахнутыми, как бы по-детски удивленными. Но как ярко лучилась в них ее прозрачная и глубокая, как лесное озеро, душа! Какое необыкновенное сияние струилось из них, мягкой аурой окутывая тонкую фигурку и точно волшебным фонариком подсвечивая лицо.
С первого взгляда на нее Эрих понял: вот оно — то чувство, о котором пишут поэты. И ведь рифмоплеты не врут. Оно и в самом деле такое. Наполняет тебя до краев, так что шагу боишься ступить, да что там — дышать боишься, лишь бы не расплескать, не уронить ни капли. Любовь — самый сильный в мире наркотик. Меняет тебя и вселенную. Придает смысл всему, что в другой раз казалось бы глупым и бессмысленным. Эрих словно заново родился. Увидел озеро и лес, точно впервые сотворенные, юные и девственные, и улыбнулся миру, и признал, что тот хорош.
Эмма жила в получасе ходьбы от лесного шале, на территории секты — то ли христианской, то ли языческой. Эрих так до конца и не разобрался. Там поклонялись единому Богу, но не читали Библию, а вместо нее изучали методички с пасторальными картинками. В этой секте по какой-то необъяснимой причине подвергались стигматизации сироты, особенно девушки. Их не изгоняли и не отлучали от служения, но состригали им косы и объявляли «вольными птахами». Им разрешалось покидать поселок и бродить, где вздумается, а так же — искать себе мужа среди чужаков. Это даже поощрялось и считалось справедливым. Выйти замуж за единоверца они не могли все равно, потому что вести девицу под венец полагалось отцу и матери. И никому больше. Сирота, по сути, становилась «отрезанным ломтем». В секте ее терпели — и то до поры до времени.
Но Эриху это было только на руку. Ведь если бы не странный обычай, он никогда не узнал бы Эмму. Девушка лишилась родителей полгода назад и после пары месяцев обязательного траура начала понемногу — буквально по шажочку — выбираться на свободу. Сперва она просто гуляла у границ сектантского поселения, с каждым разом все дальше углубляясь в лес. Топтала в снегу тропинки. Удивлялась птицам и первым цветам. Не бежала от людей, но и не тянулась к ним. Из смиренной затворницы она в одночасье превратилась в отважную бродяжку, в лесную душу, жадную до красоты и невинных приключений.
У природы столько чудес. Столько изысканных картин. Их можно всю жизнь перебирать, как четки, и никогда не наскучит. Вот, заря рисует в синеве акварелью — воздушный город из облаков, янтарные башни и серебряные кресты, сотканные из тончайших блистающих нитей. Небесный Иерусалим. А весна пишет нежной зеленью по голубому. Расплывчатые, туманные наброски, пропитанные светом, пахнущие талой водой и счастьем.
Вот, куница — Божья тварь — выслеживает белку у дупла, схоронившись в густой шапке молодой листвы. То острая мордочка выглянет, то мелькнет темно-рыжий хвост.
И ветер играет на струнах травы-сухостоя, извлекая из нее глухую, тоскливую мелодию, так похожую на человеческий шепот. Морщит темную гладь воды. Словно влажной ладонью проводит по волосам. Эмма стоит, запрокинув лицо, отдавшись ласке ветра, озерной свежести, древесных запахов и тишины. Ей грустно, оттого, что рядом нет родителей, и ей хорошо, потому что она знает — ее строгий, но любящий отец и добрая мама сейчас в раю, с Богом.
Такой Эмма явилась Эриху, вышедшему ранним утром из своего шале. Наверное, в городской толпе он и не обратил бы внимания на неприметную девчушку, но сейчас, подсвеченная алыми красками горизонта, она показалась ему озерной нимфой. А когда он, приблизившись, заглянул ей в глаза, то увидел все эти картины — облачный город, ручьи и деревья, и куницу в засаде, и еще тысячи других. Услышал песню ветра и вдохнул аромат сухой травы. А стоило девушке улыбнуться — приветливо и без тени страха — и для него словно взошла заря.
- Почему вы так смотрите? - спросила Эмма, смущенно поправляя волосы и скользнув тонкими пальцами по застежке платья. - Что-нибудь не так?
- Ты прекрасна, - честно ответил Эрих.
- Правда? - по-детски удивилась она. - А как? Как я выгляжу?
«Слепая», - мелькнула неприятная мысль. Но нет, еще ни у кого не встречал он такого живого взгляда. Ее зрачки ловили небесный свет и отражали его стократ. Они едва заметно пульсировали, сокращаясь и расширяясь — точно дышали в такт неуловимому дыханию солнца.
И все-таки ее вопрос не был кокетством. Слишком робко он прозвучал.
- Хочешь, я тебя сфотографирую? - предложил Эрих, извлекая из кармана смартфон и подкидывая его на ладони.
- Не знаю, - неуверенно протянула Эмма, но тут же спохватилась. - Нет! Нет! Не надо!Это, наверное, то же самое, что посмотреться в зеркало.
- Да, пожалуй. А что тут плохого? - изумился Эрих.
Но девушка закусила губу и мотнула головой.
- Нельзя этого делать. Не спрашивай.
В тот момент он еще не знал о нелепом предрассудке сектантов.
- Зеркала похищают душу, - обронила Эмма пару дней спустя, когда они оба сидели на теплом от солнца крыльце лесного шале. От терпкого смоляного запаха у Эриха слегка кружилась голова.
- Что? Ты серьезно?
Мог бы и промолчать. Конечно, она говорила серьезно. В секте адептам, кажется, ампутировали чувство юмора, причем в младенческом возрасте.
Но Эмма не обиделась. С безграничным терпением она принялась рассказывать, как опасен даже мимолетный взгляд в зеркало. Оно же пустое, объясняла Эмма, в нем целый мир — но безлюдный, ищет, кем бы себя наполнить. Только посмотришь — и словно глаза прилипнут, так и будешь таращиться в него, пока не вытянет из тебя все до последней капли. И будет по зеркальной стране скитаться твой двойник, похожий на тебя прежнего. А ты станешь, как луковая шелуха, легкий и полый изнутри. И это уже навсегда, потому что второго себя не отрастишь. Будь осторожен, Эрих.
Он только головой покачал.
Большие мальчики не верят в сказки, тем более, такие нелепые. Обычный человек вырастает и живет в окружении зеркал. Каждое утро чистит перед ними зубы, причесывается, бреется, повязывает галстук. Отрабатывает дежурные улыбки. Разглядывает морщины и синяки под глазами. А женщины! Зеркала — их лучшие друзья. И ни с кем ничего плохого не происходит. Ведь нет?
Так откуда у этих сектантов такой странный запрет? Эрих спрашивал себя, не является ли «Алиса в Зазеркалье» их главной священной книгой. Кто знает? Иногда люди молятся на такие странные вещи.
Но чувствовался в словах Эммы какой-то особый вес, как и во всем, что она говорила или делала. А тщательность, с которой девушка соблюдала свой антизеркальный ритуал, внушала уважение. Она даже озерную гладь тревожила камешком, чтобы не отразиться ненароком в спокойной воде. И приближалась к берегу опасливо, щурясь на яркие блики, готовая каждую секунду зажмуриться и убежать.
Она и целовалась — с закрытыми глазами.
- Боишься, что я высосу из тебе душу? - усмехался Эрих.
- А ты можешь?
- Могу. Но не буду.
И все же... гуляя каждый день рука об руку вдоль озера, завтракая вместе на траве, расстелив под старой березой шерстяной плед, а в дождливые дни — на террассе, собирая в лесу грибы и цветы, наблюдая, как резвятся крохотные рыбки в торфяной воде, разговаривая или бегая наперегонки.... делая все это вместе, возможно ли не отразиться друг в друге? Хотя бы уголком, краешком, потайной гранью? Эрих ощущал, как от Эммы к нему перетекает ее свет, ее лучезарная сущность и скапливается в груди, как бы формируя второе сердце. Днем почти неслышимое, в ночной тишине оно билось отчетливо и громко. В эти минуты Эрих понимал: он уже не тот человек, каким был раньше, и больше никогда им не будет. Его реальность словно обрела дополнительное измерение, в котором смешивались звук и цвет, страх и восторг, философские глубины и радостное безмыслие.
Даже роман стал неожиданно получаться. Эрих больше не вымучивал из себя строчки, не обдумывал текст, а просто садился и писал — урывками, без какого-либо плана, все, что приходило в голову. Он точно выплескивал из себя на бумагу излишки своего — Эмминого — света. И, о чудо, обыкновенные слова складывались в живые образы, а изысканные нити красоты переплетались, образуя волшебную ткань.
Кончалось лето, и берега торфяного озера подернулись печальным золотом. По ночам по крыше лесного шале все чаще стучали желуди, а днем она сверкала на солнце опавшей листвой. Как бы невзначай Эрих спросил подругу, поедет ли она с ним в город. Эмма подняла на него счастливые глаза.
- Мы поженимся?
- Ну, конечно!
Вот так, без всяких театральных эффектов, как принято у отпрысков богатых семей. Он успел полюбить эту простоту и бесхитростность, простую одежду и пищу, молчание вдвоем вместо светской беседы и даже суеверия его любимой — древние и безыскусные, восходящие к каким-то мифическим временам.
Получив согласие Эммы, он стал готовиться к возвращению домой. Оставалось только одно — и самое сложное — видеозвонок родителям. О происхождении своей невесты и всего, связанного с сектой, Эрих рассказывать не стал. Вскользь упомянул, что она сирота и «бесприданница», зато долго и красочно расписывал ее душевные сокровища, искренность и честность, интуитивную гармонию с природой, свежий и смелый, незатупленный цивилизацией ум.
Отец только крякнул.
- Какой-то ты, парень, неправильный. Другой бы на фигуру смотрел, на лицо, а ты о смыслах каких-то толкуешь.
А мать робко спросила:
- Эрих, она хоть красивая?
Но в целом все прошло неплохо. Родители даже приободрились в надежде, что непутевый сын теперь возьмется за дело. Женатому человеку не до баловства.
В последнюю ночь перед отъездом Эмма впервые осталась в шале. Их обвенчал тоскливый осенний ветер, с силой бьющийся о карниз, и живым теплом отогрел огонь в камине.
- Как странно, - вздыхала она, доверчиво прижимаясь щекой к его плечу, - и как хорошо... Мне кажется, так, как сегодня, не будет больше никогда.
- Будет еще лучше, вот увидишь, - ласково успокаивал ее Эрих.
Но ему и самому отчего-то сделалось грустно. Казалось, будто что-то важное безвозвратно уходит.
На утро от печали не осталось и следа. Всю дорогу до города они весело болтали. Эмма спрашивала, как живут люди в окрестных деревнях и правда ли, что дома в городе похожи на пчелиные соты.
- Правда, - улыбался Эрих. - Но мы не будем жить в сотах, у моих родителей богатый дом.
- А ты думаешь, я понравлюсь твоим родителям? - беспокоилась Эмма.
- Ну, еще бы. Они сразу тебя полюбят.
На въезде в город она притихла, ни о чем не спрашивала, а только смотрела огромными глазами на рекламные плакаты, на магазины, на здания, и в самом деле похожие на соты, на автобусы и машины, идущие плотным потоком. Глядела жадно, уже не уклоняясь взглядом от зеркальных витрин и блестящих автомобильных стекол. Как будто городская мишура ее заколдовала или наоборот — разбудила, как принцессу из сказки.
Родной дом встретил их приветливо. И хотя по напряженным лицам родителей Эрих видел, что обоим неловко, мать радушно обняла сына и будущую невестку, а отец крепко, по-мужски пожал им руки.
- С прибытием, парень... и милая фройляйн. Эмма, правильно?
Они улыбнулись друг другу, и Эрих облегченно выдохнул. Все шло по плану. Как все-таки приятно — вернуться туда, где каждый угол знаком с детства и все предметы на своих местах. Образ лесного шале незаметно бледнел в сознании.
- Сынок, завтрак готов, - сказала мать.
- Мама, мы поели перед дорогой... - отмахнулся Эрих. - Я уже забыл, как это — завтракать в одиннадцать часов, - добавил он с улыбкой.
- Ну, хорошо, тогда мы с Эммой пройдемся пока по магазинам. Купим ей приличную одежду. Ты же не хочешь, чтобы твоя невеста ходила в этом... в этом деревенском наряде.
- Эмма равнодушна к тряпкам, - возразил Эрих. - А деревенский, как ты выразилась, наряд ей очень идет. Я полюбил ее такой.
- Глупости, - перебила мать, - все девочки любят красивые платья. И туфли, и духи, и косметику. Еще шубку ей купим — на зиму.
- Ладно, как знаешь, - он махнул рукой. - Я пока займусь романом. Совсем чуть-чуть надо дописать.
Он, и правда, почти завершил свой литературный труд. Осталось полторы главы и, наверное, эпилог, хотя Эрих понятия не имел, как и чем собирается завершить историю. «Жили они долго и счастливо» - банально до скрежета зубовного. Но и рисовать трагедию на пустом месте ему не хотелось. Читатели любят хэппи энды, да и сам он, признаться, любил.
Он сел за письменный стол и включил ноут. Но родные стены не помогали. Текст не складывался. Его второе сердце присмирело, точно утомленное суетой, и свет не тек с кончиков пальцев на виртуальную бумагу. Эрих сидел и размышлял — ни о чем и обо всем сразу. Он провел так несколько часов, а показалось — что всего мгновение. Время замедлило свой извечный бег и почти замерло, съежившись, как испуганный котенок.
Из раздумий его вырвали возбужденные голоса и хлопание дверей. С сожалением захлопнув ноут, Эрих поспешил на шум.
На пороге гостиной его остановила мать.
- Ну что, сынок, - заговорщицки шепнула она, - нам понравилась твоя невеста. Но какой она еще ребенок!
Но Эрих ее не дослушал. Он шагнул в комнату, где перед огромным зеркалом крутилась Эмма, разодетая, как кукла, с новой стильной прической и на каблуках, на которых она держалась еще нетвердо, покачиваясь и смеясь. Если она и была ребенком, то вздорным и пустым. Эрих понял это сразу, едва заглянув ей в глаза. Потрясенный страшным превращением, он застыл, не в силах сдвинуться с места. Его собственный зеркальный двойник впился в него пытливым взором, как заостренным багром, и терзал, вытягивая остатки нежности и волшебства.
А зеркальная Эмма улыбнулась самой светлой своей, любимой до боли улыбкой и отступила, затуманившись, навеки канула в небытие.

Эпилог

Иногда Эрих думает, сколько живут люди в зеркалах? Как мы или дольше? А может быть, вечно? Может, это похоже на бессмертие? И в эти минуты он готов примириться с собой и с миром.
Свой роман он, кстати, опубликовал, озаглавив скромно: «Дом у озера». «Франкфуртер альгемайне» уже назвала его лучшей современной любовной прозой. Правда, обрывается он почти на полуслове, в наивысшей ноте, оставляя читателя в недоумении. Что стало с героями? К чему все пришло? Но критики тут же объяснили, что это такой художественный прием — завершить повествование на взлете. Таким образом автор избегает банальности и уходит от ненужной драмы.
Да и как можно закончить подобную историю? Человеческий век конечен, а любовь и подавно. Вспыхнет, как искра от костра, и погаснет. И в то же время она горит всегда — в другом измерении, в подсознании, в зазеркалье. Всю жизнь и за пределами жизни. Такая вот диалектика.
Рассказы | Просмотров: 203 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 26/02/21 23:10 | Комментариев: 10

- У мальчишки не голос, а стая серебряных бабочек в глотке, - говорил Хенк Фрейланд, импресарио, вальяжно, двумя пальцами оглаживая растопыренные щеточкой блеклые усы. - Такого волшебного дисканта и в самой Италии не сыскать, не то что в наших северных краях. Мы с вами вытянули у судьбы счастливую карту, Ян, и грех не воспользоваться шансом. Какая полетность, какой блеск! Дать пропасть такому сокровищу - преступление. Ну, что скажете?
- Это вы толкаете меня на преступление, - возразил Рейнеке. - Джастин вырастет и подаст на меня в суд.
- Когда это будет? - пожал плечами Фрейланд. - Вспомните притчу о Ходже Насреддине, дорогой Ян. За двадцать лет либо ишак сдохнет, либо Эмир. Вот так-то. А среди взрослых голосов такая конкуренция, что Джастину ни за что не пробиться наверх. В искусстве сами знаете как - или пан, или пропал. Слишком рано взошедшей звездочке прямой путь в депрессию, алкоголизм и в конечном счете суицид. Решайтесь, Ян, это не труднее, чем кастрировать кота. Он нас еще поблагодарит.
- Сомневаюсь, - покачал головой Рейнеке. - Ну, хорошо. Уговорили, Хенк. Давайте телефон вашего врача.
- Вот, - Фрейланд извлек из-за пазухи свернутый вчетверо листок из записной книжки. - Выучите наизусть и съешьте. Да шучу, шучу! Я обо всем договорился, так что просто позвоните и скажите, что от меня. Он поймет.
- Ветеринар, что ли? - Рейнеке не мог скрыть отвращения.
- Нет, что вы! Доктор Оуденс - прекрасный хирург. Так что не беспокойтесь, Ян, ваш сын в хороших руках.
Бумажка обтрепалась по углам и насквозь провоняла мужским потом. Ян Рейнеке с брезгливой гримасой сунул ее в карман. Встал из-за столика и побрел по аллее к выходу из парка. Пока они с Хенком сидели в летнем кафе, заметно посвежело.
"Почему ветер, с какой бы стороны ни дул, все равно пахнет морем?" - думал Рейнеке. Это был запах дома. Рыбацкий поселок. Белые космы травы на дюнах, разноцветные домики с низкими окнами, в которые можно заглянуть, проходя мимо, и не надо вставать на цыпочки. Серое небо над вечно серым заливом и жалобные, высокие, как мачты, ноты, которыми перекликаются катера и яхты, стоящие у причала. Ян с детства любил слушать, как мечется и скулит, точно беспризорный пес, заблудившийся в мачтовом лесу ветер.
Тем же самым звуком - тонким и щемящим - был вскормлен удивительный голос Джастина. В загорелом до черноты, похожем на цыганенка мальчике - игравшему вместе с другими ребятами в пыли и на пепельном в мелкую ракушку пляже, нырявшему в пустые рыболовные трейлеры за мидиями и морскими звездами - жило ему самому не понятное чудо. Он и говорил по-особенному, ярко и сочно, а уж когда начинал петь, то не только детвора и чайки, но и волны смолкали и слушали. Тогда еще жив был отец ребенка, Эрик Ван Лурен, и Рейнеке завистливо вздыхал, и мечтать не смея о том, чтобы присвоить себе этот невероятный по звонкости и красоте, ограненный соленым бризом алмаз. Собственно, сам по себе мальчишка интересовал его мало - Ян и не видел его по-настоящему, а только серебряное волшебство, которое обитало в нем и даже в молчании нет-нет да и просвечивало сквозь невзрачную оболочку. Так - ласково и тревожно - теплится фитилек керосинки из-под покрытого толстым слоем пыли плафона.
После гибели Эрика Ван Лурена Рейнеке усыновил оставшегося круглым сиротой Джастина и увез в столицу. Алмаз нуждался в дальнейшей огранке. Ян без колебаний влез в долги и нанял для мальчика лучшего в Амстердаме учителя по вокалу. Потом были организованные Хенком Фрейландом концерты в "Парадизо" и "Мелквеге", приглашения в Рим и Копенгаген, первый сольный альбом "Huis aan de Prinsengracht". По-детски нежный и легкий голос Джастина тем временем созрел и переливчато засеребрился. Отчетливее и звонче запели в нем мачты далекого рыбацкого побережья. Он легко наполнял огромный зал, сверкая и паря, затекал в самые темные и глухие закоулки. Точно луковицы, очищал сердца от шелухи, а уши прополаскивал родниковой водой. Набравший силу талант не походил уже на скромную керосинку, а сиял стоваттной лампочкой, придавая неприятно-смуглому лицу паренька почти аристократическую матовую бледность. Изменились и манеры мальчишки, стали резкими и нагловатыми, а взгляд из-под угольных бровей - подозрительным, колким. Чем сильнее восхищался Рейнеке необыкновенным даром приемного сына, тем антипатичнее становился ему сам подросток. Воистину ненависть и любовь шагают рука об руку.
Однако все это совсем не означало, что ребенка можно вот так просто изувечить. Мальчик - не котенок. За любое насилие над ним Яна могли привлечь к ответу, и отговорки про Эмира и осла утешали мало.
Кроме юридического аспекта существовал и моральный. Рейнеке не хотелось прослыть бездушным дельцом, и, уговаривая неспокойную совесть, он долго гулял вдоль каналов, пока над городом один за другим не начали вспыхивать фонари.
"Я делаю это не ради денег, - втолковывал он себе. - Конечно, я много в него вложил, но и заработал достаточно. Я не рвач. Да Господь с ними, с гонорарами. Я божий дар сберечь пытаюсь. Огонь не больше ли сосуда? Тело человеческое - скорлупа, да и сколько их, человеков - вот уж мир трещит по швам от перенаселенности. Не велика беда, если некий потомок Эрика Ван Лурена умрет бездетным. А голос такой рождается раз в сотню лет. Если не реже. С мальчишкой что станется? Его ждут лучшие оперные сцены: Палас Гарнье, Венская опера, Ла Скала... Да он еще благодарен будет".
Рейнеке бродил по городу до глубокой темноты. Когда он вернулся в гостиницу и позвонил Оуденсу, было пол-одиннадцатого. Он поднял доктора с постели. Тем не менее Оуденс ответил любезно и предложил им прийти к нему домой к часу дня.
Перед сном Ян заглянул в спальню приемного сына. Подросток лежал, свесив с кровати худую длиннопалую кисть и подвернув под щеку край одеяла. На подушке рыбкой поблескивала шариковая ручка. Тетрадь в голубом дерматиновом переплете сползла на половик. Рейнеке, которого не интересовали одинокие мальчишеские тайны, поднял ее и, не раскрывая, положил на тумбочку, после чего отправился в ванную и рассеянно, не вкладывая в это действие никакого символического смысла, вымыл руки.

Доктор Оуденс жил за городом. Заставленная книжными полками комната на втором этаже особняка напоминала скорее творческую берлогу писателя или домашнюю импровизированную библиотеку, чем кабинет практикующего хирурга. Только покрытая простыней кушетка ютилась у окна, да опасно поблескивали в металлическом лотке инструменты. Тут же на клеенчатом столике возвышалась бутыль с надписью "Aether medicinalis", а рядом - стопка чистых салфеток. Оуденс задернул шторы, и просеянный сквозь белую ткань солнечный свет окрасил мебель в больничные цвета.
- Как добрались, господин Рейнеке?
- Спасибо, - невпопад ответил Ян, разглядывая собственные ладони, потом спохватился и поправился. - Прекрасно все нашли. У меня в машине навигатор.
Доктор пожал плечами и повернулся к мальчику.
- А вы кто будете, молодой человек?
- Джастин Ван Лурен, - отчеканил тот, словно отодвигая Рейнеке в сторону.
Оуден вопросительно поднял бровь.
- Джастин мне не родной сын, но как родной, - пояснил Ян. - Его фамилия Рейнеке.
- Ну, хорошо, - доктор Оуден радушно улыбнулся им обоим. - Присядьте, молодой человек. Вот сюда, на кушетку, смелее, я не кусаюсь. Ты знаешь, дружок, зачем вы здесь? - и, предупреждая испуганный жест Рейнеке, быстро добавил. - Ты хочешь стать знаменитым певцом, не правда ли?
Подросток хмуро покосился на лоток с инструментами.
- Я и так знаменитый певец. Я выступал в лучших залах Амстердама. А стать хочу рыбаком, как мой настоящий отец.
Доктор Оуден развел руками.
- Прекрасная профессия, мой юный друг, - похвалил он. - Замечательный выбор и достойная мечта, очень достойная. Оставьте нас, Рейнеке.
Дождался, пока стихнут шаги на лестнице и, склонившись к самому уху Джастина, прошептал:
- Я ничего тебе не сделаю, не бойся. Никто не сделает тебе ничего плохого, малыш. Я уже позвонил в полицию, - он встрепенулся, услышав дверной звонок, и заторопился к двери, бросив на ходу. - Побудь пока здесь. Можешь полистать мои книги.
Когда через пятнадцать минут доктор Оуден вернулся в комнату, мальчик сидел с ногами на кушетке и читал "Айвенго".
Миниатюры | Просмотров: 144 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 23/02/21 01:05 | Комментариев: 8

Купол цирка шапито ярко блестел и как будто плавился под июльским солнцем. Красный, глянцевый, похожий на половину яблока с зеленой заплаткой-листиком, он раскинулся на пустыре, маня городскую ребятню. За шатром громоздились машины, фургоны и клетки со всяким зверьем, выставленные под открытое небо. Тигры, кролики, обезьяны, крохотный слоник, два белых лебедя и говорящая птица-майна. После спектакля их можно было посмотреть за дополнительную пару монет, покормить мартышку фруктами, а кроликов — свежей травой. А самое главное, разрешалось задать вопрос говорящей майне. Невзрачная черная птичка, чуть крупнее скворца, без устали повторяла: «Спроси, спроси, спроси...» Отвечала иногда невпопад, иногда — ловко угадывая основную тему. Глупости, конечно, говорила, ну так что с нее взять, с пернатой? Слоненок хлопал большими, как лопухи, ушами и тянул хобот через решетку. Обезьянки строили потешные рожицы.
А что вытворяли звери на арене цирка! Понукаемые длинной палкой с крюком на конце, тигры прыгали через горящее кольцо. Романтичные лебеди танцевали вальс, плавно кружась в надувном пруду под медленную музыку. Дрессировщик звонко щелкал хлыстом, и неуклюжий слоник, орудуя хоботом, как гибкой рукой, строил башню из мягких разноцветных кубиков. А кроликов фокусник доставал из шляпы и, высоко подбрасывая в воздух, превращал в плюшевых собачек. Дети замирали от страха и подпрыгивали от восторга, каждый новый трюк встречая взрывом хохота, да и родители веселились, глядя, как забавляются их любимые чада. В цирковом шатре царила атмосфера праздника.
И маленький Патрик хохотал... до тех пор, пока дрессировщик не ткнул тигра слишком сильно крючковатой палкой. Хищник дернулся и зарычал, а мальчик до конца представления больше ни разу не улыбнулся. Потому что он вдруг увидел, что у тигров на шкуре проплешины, а у одного — длинный шрам тянется от головы до хвоста. И что они совсем не хотят прыгать в огонь.
Он заметил, что лебеди общипаны, как куры, а слоненок едва переставляет ноги. И что у мартышек грустные глаза. А перья у майны взъерошенные и тусклые.
Невзрачная птица печально хохлилась на жердочке, монотонно вопрошая: «Спроси, спроси...».
Посыпались вопросы.
«Птичка, а птичка, а ну-ка скажи, когда у меня день рождения?» - смеялась белокурая пигалица с первого ряда. - «Добрый день», - чирикала майна в ответ.
«Добрый-то добрый, но когда?» - «Тогда».
«Что я ел сегодня на завтрак?» - допытывался круглощекий подросток. - «Чай и молоко. Кто не пьет чай, тот пьет молоко».
«Майна, в чем смысл жизни?» - поинтересовался кто-то взрослый. - «Жизнь — это дорога с юга на север».
- Как она угадывает? - громко удивилась девочка рядом с Патриком.
- Она реагирует на последнее слово, - шепотом объяснила дочке мама.
- А почему с юга на север?
- Так, бессмыслица. Это же птица. Она не понимает, что говорит.
Патрик собрался с духом.
«Майна, как тебе помочь?» - «Спроси, - отчаянно зачирикала та. - Спроси... спроси... спроси... спроси... спроси...»
Недовольно тряхнув клетку, дрессировщик накинул на нее черный платок и с улыбкой повернулся к зрителям.
- Говорящая майна! Только у нас и только сегодня!
Дети смеялись и били в ладоши.
В ту ночь Патрик долго не мог уснуть. В окно светила луна, бледная и чумазая, как неумытое с утра лицо. Ее длинный луч, зачеркнувший комнату наискосок, казался мальчику острой палкой дрессировщика. Патрик ворочался и плакал, а когда часы в гостиной пробили двенадцать, выбрался из теплой постели и, как был, в пижаме, побежал на городской пустырь.
Он бродил между фургонами и клетками, разыскивая говорящую майну. Звери не спали и следили за ним желтыми глазами. Только один кролик забился в угол, спрятав мордочку в опилки — грязный, свалявшийся комок меха. Без ретуши софитов он выглядел жалким и больным.
- Спроси, - устало прочирикала майна из клетки, укрытой старым пиджаком.
- Ты! - от неожиданности Патрик чуть не вскрикнул, но тут же зажал себе рот обеими руками.
- Не бойся, они крепко спят. И убери, пожалуйста, эту дурацкую тряпку. Я уже давно не видела неба и солнца. Меня все время держат под чехлом.
- Ты говоришь? - удивился Патрик.
- Конечно. Я — говорящая майна.
- Но ты говоришь разумно.
- Я — разумная говорящая майна. Кстати, в кармане пиджака — ключ от всех замков.
- Хочешь, чтобы я тебя выпустил?
- А разве не за этим ты здесь?
- Я знаю, каково тебе, - говорил Патрик, вставляя ключ в замок. - Когда отчим злится, он закрывает меня в погребе, и я сижу там много часов в темноте. Поэтому я хочу тебе помочь. Все, лети.
Он широко распахнул дверцу. Но майна не стала улетать. Она уселась на клетку и принялась клювом чистить перышки, потягиваться и разминать лапки, точно проверяя, все ли на месте — не испортилось и не заржавело за годы плена.
- Ты добрый мальчик. Выпусти других тоже.
Патрик пошел вдоль клеток, отпирая замки.
- Что же вы будете делать? - с тревогой спрашивал он. - Слон, тигры... Вы должны жить в Африке. Но до Африки очень далеко. Вы не добежите туда. Вас поймают.
- Не поймают, - ответила майна. - Они только и могут, что строить клетки. Где им поймать свободную птицу.
- Но, - хотел возразить Патрик, да так и застыл с открытым ртом.
Потому что звери, вырываясь из клеток, превращались в журавлей и взмывали в ночное небо, выстраиваясь серебряным клином. Тот, кто еще минуту назад был слоненком, сделал круг над головой Патрика, задев его волосы крылом, и, радостно курлыча, унесся вслед за остальными.
На земле остались только два лебедя и майна. Но и те изменились. Лебеди облачились в белоснежное оперение, яркое и чистое, словно морозное утро. А майна сияла в лунном свете, как воскресшая душа.
- Летим с нами, Патрик! - позвала она.
- Но куда?
- В страну мечты, к дому у лесного озера, чьи двери открыты для каждого — будь у него ноги, лапы или крылья. Там никогда не бывает ни голода, ни зимы, и никто не бьет другого палкой, не дрессирует и не запирает. Вода в озере сладка и свежа, как сон, а лес полон волшебства. Там мы опять станем самими собой — обезьянами, слонами, тиграми и кроликами. Летим с нами!
- Я бы рад, - вздохнул Патрик. - Но я не умею летать.
Мальчик едва сдерживал слезы, так ему хотелось в сказочную страну.
- Конечно, умеешь. Тут и уметь нечего. Встань на цыпочки, закрой глаза и представь себе, что летишь.
- И все?
- И все.
Так он и сделал, и ветер подхватил его — ласково и бережно, и закружил среди звезд, которые остро светили сквозь его закрытые веки. Патрик зажмурился еще крепче, но все равно видел: и летящих птиц, и огромную луну, и легкие облака, словно нарисованные в небе, и темный город внизу.
Сказки | Просмотров: 173 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 10/02/21 20:22 | Комментариев: 10

- Не двигаться, это ограбление!
Коренастый мужичок в балаклаве, упиваясь собственной крутизной, размахивал штурмовой винтовкой. Он глумливо направлял оружие то на бледную, как стена, кассиршу, то на полноватую даму у банковской стойки, то на перепуганную старушку с ролятором, то на тощего парня в поношенной куртке, пока из ствола не выпорхнула синяя птица. Вслед за ней вырвался шипастый побег с огромным красным бутоном. Цветок раскрылся, и женщины изумленно ахнули. Отшвырнув ставшую непригодной винтовку, грабитель бросился к выходу и чуть не влетел с разбегу в объятия двух полицейских. Третий блюститель закона не торопясь приблизился к молодому человеку.
- Айзек Вайншток?
- Да, - ответил парень, вынимая руки из карманов.
Его доставили в участок и три часа держали в комнате для допросов. Как преступник, закованный в наручники, Айзек смирно сидел на стуле, разглядывая забранные решетками окна, висячую лампу над столом и смутные тени веток на стене. Наконец, дверь открылась и вошел комиссар с картонной папкой под мышкой.
- В чем меня обвиняют? - спросил Айзек.
- В пять лет вы впервые обезвредили преступника — квартирного взломщика. Превратили его револьвер в бутылку кока-колы, - принялся читать комиссар, усевшись за стол и раскрыв перед собой папку.
- Я испугался, - возразил Айзек. - К тому же любил колу.
- В 2035 году во время беспорядков в Чикаго вы одновременно разоружили демонстрантов и полицейских. Вдобавок выпустили в воздух облака конфетти, чем ухудшили видимость практически до нуля.
- Могли погибнуть люди.
- Это было протестное движение за права черных.
Айзек беспомощно пожал плечами. Тихо звякнули наручники.
- Я, знаете ли, далек от политики. Просто не люблю насилие.
- После этого случая вас обследовали в государственной клинике в Цинциннати, откуда вы сбежали, проделав в стене дверку и спустившись с пятого этажа по цветочной гирлянде. С 2036 по 2038 вы разъезжали по стране с бродячим цирком. Выступали в магическом шоу. Что, кстати, чистой воды мошенничество.
- Почему?
- Люди приходили к вам смотреть фокусы, а вы им показывали чудеса.
- А есть разница?
- Конечно. Как между искусственными цветами и живыми. Нельзя обманывать потребителей, подсовывая им другой товар. Так, дальше. Полгода назад вы накормили два десятка бомжей, превратив гору мусора в первоклассные продукты. И вот сегодня в банке... Вы, Вайншток — опасный мутант, - подытожил комиссар полиции, захлопывая папку. - К тому же, асоциальный и политически неграмотный тип.
Айзек вздохнул.
- Что вы со мной сделаете?
- Формально вам нечего предъявить. Сейчас не средние века и нет закона о колдовстве. Поэтому вместо тюрьмы, где вам самое место, отправитесь в закрытый интернат. Не обольщайтесь — он охраняется лучше, чем тюрьма. Сбежите опять — мы вас уничтожим. Так что лучше и не пытайтесь.
- Не буду, - согласился Айзек.
Всю дорогу до интерната он дремал в неудобной позе, приклонив голову на ремень безопасности. Полицейскую машину то и дело потряхивало на поворотах. Странная, извилистая сельская дорога. Его везли в какую-то глушь. Но Айзеку было все равно. Он устал. Невероятно устал. Он знал, что его трудно убить. Разве что во сне. Даже чародею нужно иногда спать, и в этот момент он расслаблен и уязвим. И, разумеется, он мог убежать. Достаточно превратить оконные решетки в солнечные лучи, а машину — в открытую повозку. Охранники? Пусть станут жаворонками и немного полетают. Он бы и сам обратился кем-нибудь крылатым и, как Икар, устремился в небо. Подальше от земли — в стратосферу, в космос. Какая разница? В одиночку не изменить мир.
Окруженный высокой стеной, как рыцарский замок, интернат утопал в осенних красках. Дикие яблони в спелом золоте плодов. Тронутые винным румянцем клены. Вечнозеленый плющ, нежным бархатом укрывший холодные каменные стены. С Айзека сняли наручники и втолкнули внутрь. Он стоял посреди просторного холла и озирался. Конвоиры исчезли. По винтовой лестнице к нему спускалась девушка в ковбойке и джинсах — да что там, девчонка, обычная, слегка растрепанная, одетая по-домашнему.
- Привет, - улыбнулась она, протягивая Айзеку обе руки. - Я — Алиса. Не бойся, ты среди своих. Идем, познакомлю тебя с детьми.
- Дети? - удивился он. - Какие дети?
- Идем-идем, - засмеялась девчонка и, усевшись верхом на перила, легко заскользила вверх.
Огромная комната звенела детскими голосами и птичьими трелями. Ожившие мягкие игрушки танцевали в обнимку с ребятишками. Кружились под потолком бумажные самолетики, яркие бабочки и цветочные лепестки. А сам потолок — прозрачный и синий — струился разноцветными облаками, сверкал звездами, солнцем и луной, роняя на пол блескучий теплый снег.
- Они еще совсем малыши и не могут контролировать свои волшебные силы, - извинилась Алиса.
- Ничего, я в детстве тоже так играл.
Они присели на мшистую кочку рядом с крошечным озерцом, в котором маленький мальчик ловил золотых рыбок.
- Теперь нас двое — взрослых, - серьезно сказала Алиса. - Мы научим их всему.
Миниатюры | Просмотров: 142 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 30/01/21 12:28 | Комментариев: 8

Прижимая к уху телефонную трубку, Макс переминался с ноги на ногу в полутемном коридоре. Лень было включать свет, да и вообще — лень.
- Что, никакой аллергии? - переспрашивал недоверчиво. - Совсем никакой?
Мечты о сладкой мести а-ля «лиса и журавль», казалось, терпели крах. Уже неделя, как Макс не мог успокоиться, проигрывая в голове один сценарий за другим. С тех пор, как Ленка пригласила его к себе домой «попить чайку» и подала на стол — что бы вы думали? Медовый торт!
- Ты убить меня хочешь? - так и взвился Макс. - Знаешь, что у меня будет от меда? Отек Квинке и остановка дыхания!
- Да? - пожала плечами эта стерва. - Ну, извини, не знала.
И тут же — без малейших признаков раскаяния, заметьте — отхватила от злополучного торта огромный кусок и сжевала! Весь, до крошки.
- Да нет у нее никакой аллергии! - жизнерадостно откликнулся из телефонной трубки голос Ленкиной подружки, Ольги.
- Оль, ну вы же лучшие подруги. Вспомни, а? Есть же у нее ахиллесова пята? - уныло выспрашивал Макс. - Может, гастрит? Язва? Сахарный диабет?
- Не-а.
Вот ведь черт. Ничем ее не проймешь, Ленку эту. Лишние калории? Но она худая, как спичка, и жрет почем зря торты.
- Ну, а есть что-нибудь такое, что она не любит? Манную кашу там... или жареную рыбу?
- Да нее...
Макс шепотом чертыхнулся и бросил трубку на рычаг. Следующие полчаса он провел в кресле-качалке, уставившись в угол, где тускло блестела мишурой невысокая елка.
«Что не любят девчонки...» - бормотал себе под нос. «О! Бинго!» - воскликнул он вдруг и вскочил на ноги. «Ну же, быстрей», - торопил себя Макс, надевая пальто и разыскивая шапку в глубине полки. Скорее, пока не закрылся зоомагазин.
Наступал год какой-то там козы или овцы, не то синей, не то зеленой. Ленка, однако, наплевала на овцу и явилась в красном спортивном костюме, с мокрыми волосами и пунцовым румянцем на щеках. Придирчиво оглядела стол. Тот, хоть и был пустоват — бутылка шампанского в ведерке, два бокала и большое, закрытое крышкой блюдо посередине — смотрелся красиво, подсвеченный золотыми елочными огоньками.
- У тебя есть чувство стиля, - заметила Ленка. - Ну-ка, что ты там наготовил?
Она подняла крышку, из-под которой вырвался теплый пар, и взвизгнула — нет, не от испуга, как рассчитывал Макс. От восторга.
- Максик, блин, ну как ты узнал?! Мысли, что ли, читаешь? Это же мои любимые вкусняшки! Веришь, с детства снятся, и вкус, и как хрустят на зубах...
На блюде, источая сытный запах, высилась горка жареных кузнечиков. Подцепив насекомое вилкой, Ленка аппетитно захрустела.
- Помнишь, я тебе рассказывала, - говорила она с набитым ртом, - как мы в детстве в Китае жили? Папаша мой в посольстве работал, вот и мотались всей семьей, то туда, то сюда... Так у них, у китайцев, саранча — главный деликатес.
От разочарования Макс аж позеленел, но, криво улыбаясь, поддакивал гостье. Ему ничего не оставалось, как делать хорошую мину при плохой игре. Впрочем, очень быстро его мысли приняли другое направление.
«Отомстить, - думал Макс, - это не фокус. Мстят слабаки, а вот простить обиду способен только благородный человек. Журавль этот — чмо позорное, вместо того, чтобы отплатить добром за зло, величие души показать, он до мелкой подлянки опустился. Но я-то не такой! Я не для себя старался, готовил, рецепт в интернете выискивал. Мне кузнечики эти — тьфу. Я — для нее, для любимой. Чтобы ей праздник устроить».
И так он был доволен собой, что отважился — взял с блюда одного кузнечика и положил в рот. Но тут же выплюнул.
«Да и черт с ними, с насекомыми этими, это не для нас, благородных людей, еда!» - подумал он, и в душе его воцарилась абсолютная гармония.
Юмористическая проза | Просмотров: 168 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 24/01/21 22:26 | Комментариев: 8

Зима рисует тонкой кисточкой на стекле. Пушистые цветы, еловые ветви с длинными хрупкими иглами, оперение райских птиц. Серебро на белом. Звонкий мир, из-за морозных узоров размытый, как неумелая акварель. Игра света и тени. За окном — огромная луна разбросала венчики по облакам. Оранжевый фонарь у подъезда — как одинокий маяк в снежном океане. И небо, и земля пропитаны молочным сиянием.
Достав из холодильника две бутылки, Антон поставил их на стол. Затем сполоснул чашку и налил себе кофе из кафемашины. Даже без сахара напиток лишь слегка горчил. Но Антон не заметил этой странности, потому что мысли его витали далеко. Он думал о предстоящей вечеринке и о том, что скажет Яне, если конечно наберется смелости с ней заговорить. Не то чтобы они избегали друг друга, но... Все казалось так просто еще пару лет назад. Спортивные танцы, ночные прогулки по крышам, по самому краю. Они танцевали над пустотой. Когда ветер продувает тебя насквозь, словно ты какая-нибудь флейта, тело поет — почти беззвучно, на невообразимо высокой ноте, и возникает чувство невесомости, как будто идешь по пенистой кромке туч. Двое — рука в руке, чокнутые альпинисты в одной связке. Три раза полиция снимала их с высотных зданий. Их штрафовали за граффити на стенах, за катание на скейте в неположенном месте, за поджог мусорного бака. Отвязные подростки.
А потом, точно статическое электричество между ними накопилось, прикосновения стали бить током, и легкость исчезла, появился страх. И сейчас — стоит вспомнить Яну, ее голос и едва ощутимый аромат горчицы от ее волос, и язык делается неповоротливым, слова вязнут в горле и вообще забываешь, что хотел сказать. Он даже не понял, когда и почему появилась эта неловкость. Его подруга детства изменилась. Из девчонки-сорванца превратилась в красивую девушку с поволокой в глазах, как все красавицы чуть медлительную и серьезную. К такой не подойдешь просто так, не хлопнешь по плечу и не предложишь, как раньше, покататься на скейте.
«Не влюбилась ли Янка в кого-то другого? - терзался Антон, доставая из холодильника миску с картофельным салатом. - Но ведь я ее люблю. Или нет? Мы же сто лет знакомы. Мы — друзья. Почти брат и сестра, вместе выросли. Ведь невозможно влюбиться в собственную сестру».
Не отыскав на кухне ничего лучше, он принялся перекладывать салат в стеклянную банку из-под маринованых огурцов.
Все однажды случается впервые. Первая собственная — пусть и съемная — квартира, первые заработанные деньги, первая любовь... Иногда так трудно бывает ее распознать, не пройти мимо, не принять за что-то другое.
Его размышления прервал звенящий тонкий звук. Стук в оконное стекло. От неожиданности Антон чуть не выронил из рук ложку. На порыв ветра не похоже, а кто еще может стучать в окно третьего этажа? Птица, разве что. Не то чтобы он испугался — вроде бы и опасности никакой, а во всякие сверхъестественные штуки Антон не верил — но подкрался к сердцу неприятный холодок. Какое-то гадкое предчувствие. Птица стучит в окно — плохая примета. Так ему говорила бабушка. Беда не всегда открывает дверь пинком, иногда она крадется на мягких лапах. Пожав плечами, он завинтил на банке крышку. Стук повторился — на этот раз громкий и отчетливый. Антон больше не мог его игнорировать, поэтому встал и, подойдя к окну, приоткрыл одну створку.
Она сидела на карнизе, цепляясь коготками за снег — небольшая, чуть крупнее воробья, с желтоватым оперением. Канарейка, догадался Антон. Должно быть, улетела у кого-то, а теперь просится в дом, в тепло. Надо впустить бедолагу, живая душа как никак. А потом дать объявление в группу пропавших животных, а если хозяева не найдутся, отдать в добрые руки. Но все это не сегодня. Пусть летает по квартире, а ему пора уходить. Ребята ждут.
- Чик — чирик, - сказала птица.
Именно сказала, четко произнося слова, а не прочирикала на языке пернатых.
- Эй, - нахмурился Антон.
- Поговорим? - предложила птица.
Говорящая канарейка, надо же. Наверное, сейчас кто-то с ума сходит от горя, упустив такую редкую птаху.
- Ну-ну. Что скажешь?
Он отступил на шаг, раздумывая, как заманить птичку внутрь. Не насыпать ли ей риса на подоконник? Или канарейки рис не едят? Больше у него ничего подходящего не было — ведь макароны они не клюют тем более.
- Я не говорящая канарейка, - возразила говорящая канарейка. - Я тот, кто летает между мирами. Предупреждаю живых и мертвых. Ты умер, Антон. То, что ты сейчас переживаешь, картинка, которую видишь — всего лишь агония умирающего мозга. Тебе известно, что нервные клетки продолжают жить еще некоторое время после остановки дыхания? И что в момент смерти вся жизнь человека проходит перед его внутренним взором?
Антон обалдело мотнул головой.
- Вот она сейчас и проходит перед твоим взором, - заключила птица, кося на него огненным глазом. - А ты считаешь, что жив. Но это всего лишь иллюзия. Фильм, который ты некоторое время после физической смерти крутишь в сознании. Ты сейчас — вещь в себе. Замкнутая Вселенная перед коллапсом.
- Я умер? - недоверчиво повторил Антон.
Он никак не мог уразуметь, о чем толкует этот полуночный летун. Сюрный выдался вечерок, ничего не скажешь.
- Ну да, - согласилась лжеканарейка и, нагло восседая на окне, принялась чистить клювом перышки.
- Но как...
- Сейчас ты пойдешь на встречу с друзьями. Будет бестолково и скучно. Много алкоголя и мало еды. С девушкой своей так и не заговоришь, зато для храбрости выпьешь стакан шнапса. Потом с горя — еще. И еще. По пути домой заблудишься, упадешь и замерзнешь в снегу. Вернее, все это уже произошло. Ты напился, упал и замерз насмерть.
- А если я никуда не пойду? Или пойду, но не буду пить? Или...
- Бесполезно, - отрезала птица. - Можешь хоть на голове стоять. Все уже случилось.
Несколько минут Антон сосредоточенно обдумывал ее слова, чувствуя себя при этом невероятно глупо. В самом деле, ну как можно серьезно обдумывать подобный бред? Только полный идиот способен на такое.
- Тогда зачем ты мне все это рассказываешь? - поинтересовался, наконец. - Если все равно ничего не изменить?
- Знать всегда лучше, чем не знать, разве нет? - удивленно прочирикал «тот, который». - Может быть, ты захочешь провести оставшееся время по-другому? Более осмысленно? Не идти на дурацкую вечеринку, а... - он, как разочарованный человек, махнул крылом и, взметнув легкую искристую пыль, вспорхнул с карниза, - ну, тут тебе виднее, - донеслось из снежной мути, постепенно затухая. - Это твоя память... твоя жизнь... твоя смерть...
Вот же черт. Антон ошалело потер глаза. «И что это было? - подумал он с тоской. - Не заснул же я, стоя посреди кухни? Значит, галлюцинация? А вдруг у меня шизофрения?»
Антон даже вспотел от ужаса. Хроническая, трудноизлечимая болезнь, от которой жизнь кажется кошмарным сном, лекарства и больницы, отчуждение друзей. И все-таки это лучше того, что начирикала канарейка. В ее дурную весть он не мог и не хотел поверить.
Он ощущал себя живым, а мир вокруг — настоящим. Тесная кухня, слегка захламленная, но в общем-то чистая. Зима за окном. Снежно-лунные узоры на стекле с легким налетом закатного, словно там, внизу, садится за горизонт маленькое солнце. Кофейная чашка с остатками черной гущи на столе. Фарфоровая сахарница. Закуска для вечеринки. Все такое привычное, обыденное и немного скучное. Хотя... некая странность все же маячила на краю зрения, и чем пристальнее Антон вглядывался в свою реальность, тем больше сомневался. Когда ему последний раз звонила мама? Он и вспомнить не мог. А ведь раньше что ни день обрывала телефон. «Уж не случилось ли с ней чего? - подумал с раскаянием. - Ну как можно быть таким черствым... не побеспокоился сам, не позвонил...». А недельное молчание в чатах? Его как будто забанили все друзья и знакомые. И свет на кухне какой-то блеклый, лампочка, что ли, перегорает? Плита, холодильник с магнитиками, круглый стол, две деревянные табуретки, открытые полки — вся его скудная мебель какая-то плоская, будто театральные декорации. Предметы не отбрасывают теней... а, нет, отбрасывают! Дрожащей рукой он открутил кран и умыл лицо холодной водой. Так и спятить недолго. Ну все хватит. Завтра же Антон побеседует с мамой, узнает, как у нее и что, а сейчас надо бежать. Запретив себе думать о призрачной птице, он затолкал в сумку бутылки и банку с картофельным салатом и выскочил из квартиры.
Свет оранжевого фонаря съедает цвета, вытряхивая из вещей яркую душу. Зеленая куртка Антона стала серой, а темно-синяя шапка — грязно-коричневой. Звезды он тоже съел. Задушил бы и луну, размазав по небу, как манную кашу по тарелке, не будь та столь выпуклой, сияющей, громадной. Пару жалких облачков он разъял на куски и разметал в вышине, словно обрывки промокашки. Задержавшись у подъезда, Антон запрокинул голову. Если бы не фонарь, он бы побродил по знакомым созвездиям и, вспомнив их имена, почувствовал себя уютно в мире, как в любимой фланелевой рубашке. Но идти некуда. Вместо звездных тропинок — оранжевая топь.
Тихие улицы, пустые и снежные. Деревья в белых пуховиках выпростали из рукавов голые черные кисти с растопыренными пальцами. Невесомо парят над землей мертвые прямоугольники окон. В них, точно присыпанных холодным пеплом, серо и темно. В других окнах — стоячий свет. Ни теней на фоне занавесок, ни мелькающих картинок на телевизионных экранах. Чужие комнаты похожи на пустые аквариумы. В них никто не шевелится, не любит, не дышит, не пьет чай и не слушает музыку.
Дорога идет прямо и немного в горку. До квартиры Кевина всего один поворот. Оранжевый фонарь остался за спиной, но светит луна, светит снег, вокруг так много света, что видно, как днем. Он льется буквально из всех щелей, от каждого куста, от стылых каменных стен, поднимается из-под ног и восходит к небу. Неужели возможно заблудиться в таком правильном и светлом месте?
И все-таки, торопливо шагая по хрусткой белизне, Антон против воли начал ментальную игру с самим собой. «А вдруг это правда?» - вот как она называлась. Если и в самом деле была птичка, и говорила с ним, и не солгала — а зачем бы ей лгать? Если эта сложная и прекрасная Вселенная существует всего лишь краткий миг агонии и вот-вот погаснет?
Единственный актер в театре одного актера, что он скажет своим призрачным зрителям? Он мог бы навестить маму, обнять ее и сказать, что любит. Конечно, она и так знает. Но это обязательно нужно сказать. Услышать в ответ «и я тебя люблю, сынок», как напутствие на пороге вечности, как прощальную молитву. Отбросить смущение и объясниться с Яной? Даже если она его оттолкнет или поднимет на смех, не важно. Это ведь не настоящая Яна. Да и мама не настоящая. Они обе — игры его угасающего ума. Но о чем же еще говорить на пороге смерти, если не о любви?
Жаль, что нельзя, невозможно докричаться до того, другого мира. Ни позвонить, ни послать смску. Это другое измерение, куда путь ему отныне закрыт. Его чувства останутся запечатаны, как ядро в орехе — до самого конца.
Он остановился. Вроде бы мороз на улице, а куртка легкая, скорее для осени, чем для зимы, но пот заливал глаза. Необъяснимый, внутри зарождался жар.
«Я, наверное, проскочил поворот», - испугался Антон, прекрасно зная, что пройти мимо развилки не мог. На него накатило острое чувство дежавю. Дома исчезли. По обе стороны дороги простирались тусклые белые поля. Так все началось и так все закончится, понял он.
- Соображаешь, - раздался откуда-то сверху знакомый голос.
Антон поднял голову. Распластав по ветру золотые крылья, в потоке воздуха парил «тот, который».
- Опять ты.
Канарейка затрепетала и, как бумажный самолетик, легко спланировала на снег. «Какая она маленькая, - удивился Антон, - не больше кленового листа».
- Ты летаешь между мирами, - попросил он, - можешь заглянуть к моей маме?
- В котором из миров?
- А что, их много?
- Как снежинок на этом поле.
- Ладно... в каком-нибудь. Можешь? Скажи ей, что она — самая лучшая. Пусть не грустит и вспоминает меня.
- Я могу ей присниться.
- Спасибо.
Он молчал, потупившись, слушая тихую песню поземки. Желтую канарейку у его ног медленно заметало снегом.
- Хочешь знать, где ты сейчас находишься? На скорлупе ореха?
Антон кивнул.
- В крематории. У гроба стоит твоя мать и плачет. Ее накачали лекарствами. Яна тоже пришла. Еще пара минут — и твое тело будет предано огню. Так что времени у тебя совсем не много. Разве что помолиться.
- Я вообще-то не верующий, - вздохнул Антон. - Хотя... скажи, Бог есть?
- Не знаю.
- А что там, за порогом? Ад или рай? Какая-нибудь другая жизнь? Или ничто, пустота, растворение в абсолюте?
- Извини, братишка. Так далеко еще ни один «тот, который» не залетал.
Все было сказано. Молиться Антон не мог, только бросить последний взгляд на небо, окончательно утратившее любые оттенки. Слова иссякли, остались только ощущения, образы, цветные слайды воспоминаний.
Он и Яна. Им снова по пять лет. Их крохотные ладошки пересыпают песок. Их мысли сплетаются в воздухе, как струйки дыма. Чумазые, доверчивые малыши. Уже тогда ветер играл на них, как на дудочках, извечную мелодию счастья, а солнце просвечивало насквозь, обращая в разноцветные стеклышки.
Жарко... до чего жарко... Антон пошатнулся... От жара его голова раскололась, как пустой орех. И мир залило огнем.
Мистика | Просмотров: 134 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 22/01/21 14:42 | Комментариев: 2

Его звали Нео, а значит, не проходило недели, чтобы кто-нибудь не предлагал ему красные и синие предметы. Не обязательно таблетки или конфеты, хотя их, бывало, тоже, но и скрепки, блокноты, календарики, ручки, ластики. У него на работе даже кофейных чашек было две — синяя и красная, чей-то двойной подарок с лукавым намеком. Ну, Нео, что ты выбираешь: иллюзию или реальность? Остаться в матрице или проснуться?
Он усмехался — и это считалось частью игры — и почесывал затылок, делая вид, что размышляет. Красное или синее? Да не все ли равно? Это просто канцелярская чепуха. Но шевелился где-то на дне души мутный страх и такое же мутное любопытство. От сладковатой жути момента замирало сердце и кружилась голова, и рука тянулась к синей скрепке, карандашу, блокноту.
Он слишком дорожил своей матрицей, сроднился с ней, как дерево — с пусть и не слишком плодородным, но собственным, сверху донизу пронизанным его корнями участком земли. Выглянуть за пределы, конечно, хотелось бы, но покинуть навсегда — нет, спасибо.
Корабль его жизни не бороздил море под алыми парусами. Можете назвать это суеверием, но Нео никогда не выбирал «красную таблетку», при том что любил цвет заката, осенней листвы и спелых яблок. Каждый год в конце лета он ставил в вазу букет оранжевых фонариков, а его старая куртка цвета осени много лет висела на крючке — уже не в качестве одежды, а как странноватая деталь интерьера.
И ничего бы не случилось, не надень ее Нео на воскресную прогулку с Джори. Узкая курточка и рукава тесноваты, а про фасон и говорить нечего - эдакое ископаемое. Но вечером накануне Джори заляпал грязью светлый хозяйский плащ, а осеннее пальто еще не вернулось из химчистки.
Деревья в парке почти облетели, а дорожки раскисли от ночного дождя, превратившись в пестрое, слякотное месиво. Обычно послушный пес будто захмелел от холодного ветра и от грибного запаха прелой листвы. Он резвился, как щенок, и лез в лужи, а когда Нео спустил его с поводка, умчался прочь, игнорируя команду «ко мне». Его лисий хвост мелькал в гуще почерневших кустов.
Нео не сердился на пса и даже немного гордился им, как гордился бы собственным сыном. Увы, своих детей он не имел, да и вообще никого не было в его жизни, кроме четвероногого друга. Когда-то он любил девушку с глазами глубокими, как зеркала, в которых отражались то небо, то зелень, то сам Нео в них отражался — какой-то лучшей своей частью, ему самому не до конца известной. Теперь, спустя десять лет, он с трудом вспомнил ее имя — оно звучало чужим и морозило губы — но не забыл колдовскую игру отражений, когда в другом видишь себя, а в себе — другого. И неважно, где вы оба находитесь — в реальности или ее имитации, где-то или нигде.
А потом она ушла, внезапно, без объяснения причин. На его сперва удивленно-тревожные, а потом и ревнивые вопросы отвечала только, что теперь у нее начнется другая жизнь. «Какая?» - «Я сейчас не могу ничего сказать, Нео, потом узнаешь». - «Это другой мужчина, да? - он повысил голос. - То-то ты в последние дни такая странная. Звонишь куда-то, ходишь сама не своя. Я не узнаю тебя, Мира». Подруга молчала, все ниже опуская голову и кусая губы. Они стояли в прихожей. Нео — в той самой красной куртке, он только что пришел с работы. Она — с чемоданом в руке, слегка сгибаясь под его тяжестью. В тот день Нео видел ее в последний раз.
Уходя, Мира оставила на столе записку. Что там, кстати, было? Задумавшись, Нео присел на скамейку, свесив через колено собачий поводок. Джори шуршал ветками за его спиной.
Нео представил себе мятый листок, и как — вне себя от обиды — комкает его в руке, чертыхаясь со злости, и... что потом? Куда делась эта злосчастная бумажка? В тот момент он, парализованный болью, ничего не хотел знать. А теперь, как ни старался, не мог вспомнить прощальное письмо своей подруги.
Да и зачем? Того, что было, давно уже нет. Это красная куртка виновата. Неудобная, точно с чужого плеча, она раздражала и нагоняла ненужные мысли. Ее огненный цвет дразнил, одновременно заставляя чувствовать себя уязвимым. Если бы в парке прогуливались другие люди, они бы все смотрели на Нео, влекомые магией алого. Ему чудилось, что вместе с поношенной одеждой он натянул на себя прошлое, такое же неловкое, узкое и достойное осуждения, как старая куртка.
«Зачем он так настойчиво предлагает мне эти листья?»
У скамейки стоял ребенок — мальчик лет четырех или пяти, в круглой вязаной шапке — и, уставившись ему в лицо странным немигающим взглядом, протягивал Нео два кленовых листа — красный и зеленый. Не может быть, чтобы такой карапуз посмотрел «Матрицу». Да и лист не синий... Нет, конечно. Ребенку просто скучно, и он пытается вовлечь первого встречного в игру. И вообще, что этакий шкет делает один в почти безлюдном парке? Нео поискал глазами его мать. Не та ли полноватая женщина с белым шпицем на шлейке? Наверное, она, больше поблизости никого нет. Дама выгуливает собачку и сына.
«Отстань, пацан. Иди к маме».
Нео помотал головой и, машинально одернув куртку, встал. Что-то хрустнуло у него в кармане, отозвавшись едва уловимым ощущением дежавю.
Он брел по аллее парка, разворачивая письмо, пробегая его глазами с начала в конец и опять в начало, точно не в силах уразуметь смысл прочитанного.
«Нео, я больна. Завтра ложусь на операцию, потом мне предстоит долгое лечение. Если хочешь — будь рядом. Мне сейчас очень, очень нужен друг. А если нет — я тебя отпускаю. Будь любим и счастлив. Твоя Мира».
Это что же получается? Он не прочитал тогда записку, а сунул в карман и забыл о ней — на целых десять лет? Жива ли сейчас Мира? Смогла ли она вылечиться и простить его предательство? Чем закончилась та операция? Слишком поздно. Любые вопросы, сомнения и страхи запоздали на целое десятилетие.
Он шел все медленнее, пока совсем не остановился. Вдалеке залаяли собаки: басовито — Джори и тонко — белый шпиц. Нео чувствовал, как потерянные годы сворачиваются вокруг него в тугой кокон — в жестокую матрицу одиночества и нелюбви. Она соткана из времени — эта страшная иллюзия — из минут, часов, дней, которые мы тратим не на то и не на тех.
Но где-то за ее пределами, понял Нео, Мира — настоящая — ждет его, настоящего, и если он поторопится, то еще может успеть... Ну где же этот мальчишка с разноцветными листьями? Куда он запропастился?
«Эй, парень, давай играть. Мне нужен красный лист. Очень нужен».
Рассказы | Просмотров: 193 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 17/01/21 15:18 | Комментариев: 4

Иногда время сворачивается клубком и дремлет, кусая себя за хвост. Прошлое и будущее исчезают, растворяясь в закате, и ты уже не понимаешь, каким ветром тебя занесло в сумеречный луна-парк и зачем ты стоишь в очереди к страшному аттракциону «Родео». Не помнишь, кто ты и где твой дом, и что за город спит вдали под хрустальным ночным небом. С твоего места видны только верхушки труб. Они курятся, как вулканы, извергая в дымную темноту алые клубы огня. А над головой небосклон — закопченное стекло, за которым красными лампочками горят звезды.
«Кто выдумал этот удивительный мир? - мог бы спросить Янник. — Отчего он такой контрастный, черно-багровый, как написанная кровью картина?» Но вместо этого он думал: «Мне здесь не нравится». Мальчик беспомощно застыл у самого ограждения, держа за руку старшую сестру и не решаясь взглянуть в бездонную яму у своих ног. Его пугал огромный бык с рубиновыми глазами — то ли механический, то ли живой. Гигантский зверь шевелил ушами и дергал хвостом, как настоящий, его темная шкура блестела, точно смазанная жиром, спина выгибалась, а увенчанная острыми рогами голова поворачивалась из стороны в сторону. При этом вместо ног у монстра была металлическая подставка, которая пружинила и ходила ходуном в отчаянном усилии скинуть оседлавшего быка мальчишку. Тот изо всех сил цеплялся за холку, молотя пятками по твердым бокам... Минута — и наездник, не удержав равновесие, с криком полетел в яму.
Точно срезанный бритвой, крик оборвался. Раздался тихий всплеск и какой-то плотоядный, чавкающий звук. Янник зажмурил глаза.
Смотритель аттракциона — смуглый парень в ковбойской шляпе — с улыбкой отодвинул ограждение.
- Кто следующий?
Цепким взглядом, как гарпуном, он выхватил из толпы Янникову сестру.
- Твоя очередь.
- Нет.
Выпустив ладошку брата, девочка попыталась убежать, но споткнулась. Ноги не слушались, точно загипнотизированные лже-ковбоем, они сами внесли ее за ограду.
- Я не хочу кататься.
Смотритель аттракциона широко улыбнулся и покачал головой, словно дивясь ее наивности.
- Милая, у тебя нет выбора.
Сестра Янника упрямо закусила губу.
- Нет, есть, - выкрикнула она ковбою в лицо и прыгнула в яму.
Всплеск. Сытое чавкание исполинского земляного червя. Из глубины потянуло холодом и гнилью, как из затхлого, заплесневелого погреба или колодца со стоячей водой.
Янник отшатнулся, но дудочка Крысолова уже звучала в его голове, заставляя шагать вперед, все ближе и ближе к жуткой яме, к подножию быка с адским пламенем в глазах.
Все ярче ухмылка смотрителя.
- Тоже хочешь прыгнуть?
- А что там? - спросил Янник, замирая в предчувствии ответа.
- Там — смерть.
- Тогда какая разница, прыгну я сейчас или упаду через несколько минут?
- Пока ты сидишь на быке — ты живешь, - сказал смотритель. - Пока борешься — ты жив. Ну что, дружок, - обратился он к притихшему мальчику, - будешь кататься?
И Янник решился.
- Буду.
Лже-ковбой помог ему взобраться на жесткую кожаную спину, которая тут же выгнулась под ним, как сотрясаемая подземными толчками гора. Скрипнула металлическая подставка. Пар вырвался из ноздрей чудовища. Бык заревел громовым голосом, засвистел, будто паровоз, и резкий толчок едва не сбросил мальчика в пропасть. Сознание Янника раздвоилось. Одна его часть продолжала хвататься за бычью шею, срывая ногти, обдирая до мяса подушечки пальцев, выворачивая суставы. Горошинами катились секунды. А другая — убаюканная нежной колыбельной, плыла в потоке времени, неспешном, как равнинная река. Горел желтоватый ночник. Молодая женщина, светлая лицом, укачивала Янника на руках.
- Сынок... сыночек... Ты только живи, сынок, - шептала она. - Только держись... Я не могу потерять еще и тебя.
Время укусило себя за хвост. Одна половина Янника боролась, испуганно цепляясь за жизнь, а другая — сладко дремала, качаясь на волнах любви.
«... и ты держись... мама!»
Мистика | Просмотров: 154 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/01/21 23:03 | Комментариев: 14

Едет расписной минибус по городу, мигает разноцветными огоньками. На боках у него елочки и снежинки, за рулем — Дед Мороз. Едет и останавливается — у детских площадок, паркуется у школ, сворачивает во дворы и переулки. Дед Мороз объявляет в мегафон: «Всех ребят приглашаю в волшебное путешествие!»
Родители, если они рядом, смотрят недоверчиво. Некоторые спрашивают: «Сколько стоит?» Услышав в ответ: «бесплатно», поджимают губы и отходят в сторону, удерживая плачущих малышей. В головах у взрослых — взрослые мысли. Бесплатный сыр бывает сами знаете где. Родители боятся и не пускают своих чад в минибус.
Ну, а если мамы-папы поблизости нет, дети с радостью отправляются в волшебное путешествие. Весело смеясь, прыгают на подножку. Рассаживаются в мягкие кресла. Греют дыханием лунки в морозном стекле. При входе каждый получил вкусный подарок — конфету, пряник, яблоко или грецкий орех.
Вот уже минибус полон. Вот уже выехал за черту города и несется сквозь белое поле по снежной дороге.
Вдруг один мальчик громко спросил:
- А когда мы вернемся назад?
- Никогда, - обернулся к нему Дед Мороз. - Путешествие длится вечно.
- Но мама будет меня искать, - сказал мальчик. - Меня и моего старшего братика. Она только на минутку отошла в магазин, а мы уехали. Мама очень расстроится.
- Ну а нам-то что, - пожал плечами Дед Мороз. - Мы едем в волшебное путешествие!
- Но я ее люблю, - заплакал мальчик. - Пожалуйста, дедушка Мороз... Я хочу к маме!
Минибус остановился.
- Выходи, - бросил Дед Мороз сердито. - Мне плаксы не нужны.
- Я тоже... - вскочил с места старший брат. - Ростик один не дойдет. Он маленький, потеряется.
Мальчики вышли на пустынную дорогу, и минибус тронулся в путь. Но он не отъехал далеко, потому что захныкала теперь уже девочка.
- И я хочу домой.
- И я...
- Я тоже... - стали проситься другие дети.
- Выходите все, - разозлился Дед Мороз, тормозя автобус. - С нытиками и трусами мне не по пути.
- Как же мы доберемся до дома?
- А как хотите.
Снова тронулся минибус. В нем осталась только одна малышка в синей шубке и шапке, из-под которой торчали две коротенькие светлые косички. Она поглубже забралась в кресло и болтала ногами в красных сапожках.
- Ну, а ты? - повернулся к ней Дед Мороз.
- Я еду с тобой, дедушка.
- Разве ты не хочешь к маме?
- У меня нет мамы, - ответила девочка. - И папы нет. Я живу с тетей, она не добрая и меня не любит.
- Ну, это другое дело, - сказал Дед Мороз, почесав бороду. - И как же тебя зовут?
- Ира.
- Что ж, Ирочка, поехали!
И газанув так, что искристая пыль взвилась из-под колес, новогодний минибус скрылся за поворотом.

P.S. Все дети, которых водитель микроавтобуса высадил на проселочной дороге, благополучно вернулись домой. А шестилетнюю Иру Косилову с тех пор так никто и не видел. Недобрая тетя в тот же день обратилась в полицию, ребенка искали, но безуспешно. Расписной минибус точно сквозь землю провалился. Люди, не верящие в Деда Мороза, говорили, что девочка стала жертвой преступления, что ее обманом увез похититель детей и маньяк.
Но мы так не считаем. Мы-то верим в Деда Мороза. Бедная, никем не любимая малышка! Славная девочка Ирочка! Пусть твое путешествие и в самом деле будет волшебным...
Галиматья | Просмотров: 130 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 09/01/21 04:29 | Комментариев: 2

Раннее утро понедельника красило стены в скучный желтоватый цвет. Джереми Кацман по прозвищу Сэм, Непотопляемый Кот сидел за рабочим столом, обалдело уставившись в распечатку статьи. Чушь несусветная, главный редактор вздернет его на первом же столбе.
Будто угадав его мысли, Гидо Монтаг ворвался в комнату — грузный, в расстегнутом пиджаке — и плюхнулся на стул.
- Тут надо поправить, - пролепетал Джереми, сдвигая распечатку на край стола. - К обеду сделаю.
- Расслабься, - пропыхтел Гидо, - я не возьму ее в завтрашний номер. А к тебе у меня особое поручение. («Ох, нет», - скривился Джереми). Отправишься на планету Силенсио и разузнаешь, что там да как. Выделяю под твой материал целый разворот.
Силенсио? Чудное название, точно звон колокольчиков. Где-то оно уже мелькало. Может, в новостях? Да, конечно. Джереми вспомнил — и аж вспотел.
- Это та, где погибли три группы контактеров? И что я там... и кто меня туда пустит? И вообще... почему я?
Главный редактор тяжело облокотился на стол, жмурясь, как сытый хищник.
- Узнай, что случилось с ребятами, сделай пару красивых фото. Аборигенов поспрашивай про их традиции, образ жизни, то, се... ну, не мне тебя учить. А почему ты? - Гидо усмехнулся. - Ты же у нас — Непотопляемый Сэм, а планетка эта — сплошная вода. Вдобавок молчун, каких мало.
- И что?
- Видишь ли... Три исследовательские группы погибли, но один человек уцелел. К сожалению, из-за пережитого он спятил и отказывается отвечать на вопросы. Молчит и прижимает палец к губам. Ученые это поняли так, что религия аборигенов запрещает им говорить.
- Как же я буду с ними объясняться?
Гидо с улыбкой извлек из-за пазухи листок.
- Я тут набросал кое-что, всякие мирные символы - голубь, цветы, солнышко...
Джереми вздохнул.
- А нельзя просто оставить эту Силенсио в покое?
- Ну... ученые, как и политики, такие люди... Они никого не могут оставить в покое. Все им надо изучить и прибрать к рукам. Короче, не отвлекайся. Редакционные задания не обсуждаются.
- И когда я вылетаю?
Гидо Монтаг расхохотался и хлопнул Джереми по плечу.
- Какие полеты, Сэм? Это уже вчерашний день. Просто скачиваешь на смартфон специальное приложение, вводишь координаты планеты и — вуаля.
- Первый раз такое слышу.
- Ну, - слегка смутился Гидо, - это техническое новшество пока не для всех. Но мне скинули пиратскую копию.
- У меня, наверное, не пойдет это приложение, - изо всех сил отпирался Джереми.
- Черт! - забеспокоился шеф. - Какой у тебя телефон?
- Нокиа — 357.
- Годится. Ну, пошли, отвезу тебя в космопорт. Аккумулятор заряжен? Возьми еще запасной.
Элитный космодром оказался огромным залом, похожим на крытый стадион, с зеленым пластиковым полом. По нему, как сомнамбулы, бродили люди с телефонами в руках. Взгляды прикованы к экранам. От лобового столкновения чудаков уберегало не иначе как шестое чувство. Они то исчезали, то появлялись, словно ниоткуда — оторопелые и растрепанные или наоборот — по-деловому собранные, недоуменно озирались, хлопая себя по карманам, и торопились к выходу.
- Вот это твоя взлетная полоса. Удачи! - искренне пожелал Гидо и скрылся за дверью с надписью «выход».
Шагая в толпе, Джереми активировал приложение и ввел координаты. Несколько минут ничего не происходило — он продолжал идти наобум, уставившись в смартфон и борясь с желанием перескочить рекламу. Потом картинка мигнула — и без всякого перехода он очутился на деревянных мостках посреди бескрайнего озера.
Спокойная вода отливала серебром, по сероватому небу катилось маленькое белое солнце, освещая домики на сваях, грубо сколоченные, с крышами, плетеными из веток, и густую паутину мостиков, сходившихся к центру — к широкому дощатому настилу. Джереми взглянул себе под ноги — в зеркальную глубину, полную блестящих облаков, и у него закружилась голова.
К незваному пришельцу уже спешили аборигены. Бледные мужчины и женщины в свободных одеждах цвета их неба, они приблизились к чужаку, прижимая указательные пальцы к губам. Хотя ни один из них не прикоснулся к Джереми, у того появилось чувство, что его ощупывают со всех сторон. Он заставил себя стоять неподвижно, сжимая телефон в опущенной руке.
Вперед выступил самый высокий из аборигенов — худой старик с бритым черепом и седыми усами-макаронинами. Жрец, вождь или кто там у них главный. Он мельком взглянул на дурацкую картинку и махнул длинным рукавом в сторону ближайшего домика.
«Добро пожаловать на Силенсио, молчаливый гость». Эти слова, никем не произнесенные, тем не менее прозвучали у Непотопляемого Сэма в голове, но не явно, а как радиосигнал, приходящий издалека — нечеткий, пробившийся сквозь множество помех.
Джереми провели в домик, обставленный просто — стол, стулья, деревянная лавка у стены — и угостили салатом из водорослей и сырой рыбы. На окне Кацман заметил светильник из человеческого черепа. Дурной знак, но... В кармане у Непотопляемого Сэма лежал смартфон с открытым приложением и уже введенными координатами Земли, так что в случае чего он рассчитывал быстренько смыться.
Они сидели за столом и «беседовали». Молча, глядя друг другу в глаза. Не образами даже, а дуновениями образов, легкими касаниями, рябью на поверхности ума. Именно тогда Джереми понял нетерпимость туземцев к слову произнесенному. Говорить вслух — все равно что разглядывать отражения в воде, одновременно бросая в нее камни. Ломается тонкость восприятия, и вместо ясности в сознании воцаряется хаос, белый шум. Говорящий не слышит мыслей — даже своих собственных, тем более чужих.
Ему о многом хотелось расспросить аборигенов. Как они ловят рыбу? Строят дома? Откуда у них дерево, если нигде поблизости не видно леса? И что все-таки стряслось с парнями из трех исследовательских групп? Череп, казалось, следил за ним огненным взором, отчего Джереми чувствовал себя неуютно.
«Ты прибыл, чтобы смотреть и слушать... - невпопад «отвечал» вождь, то ли не понимая, то ли игнорируя его вопросы. - Ты пришел вовремя. Сегодня вечером — праздник».
Что ж, неплохо, значит, будет о чем написать в статье. Впрочем, праздник ли он имел в виду? Мыслеобраз означал одновременно и «празднество», и «мистерию», и «молитву». А то и «жертвоприношение».
До вечера Непотопляемый Сэм слонялся по озерному поселку. Сделал пару отличных снимков — домики, высокое солнце над крышами, холодное серебро воды. Безделие и тишина сродни медитации. Время густеет, как древесный сок, а из глубины сердца поднимается грязь — все суетное и наносное подступает к горлу, чтобы потом раствориться в очищающем безмолвии. Сейчас Джереми душили невысказанные слова. Он до боли кусал губы, лишь бы не выпустить ни звука наружу.
Но вот сероватое небо слегка пожелтело. Маленькое светило чиркнуло краем о горизонт, протянув по озерной глади бледно-лимонную дорожку. Аборигены стекались к широкому настилу и толпились по его краям, образуя полукруг за спиной жреца. Те, кому не хватило места, стояли на мостиках. Многие держали топоры, ножи, рыболовные сачки или большие корзины.
Джереми деликатно протолкался вперед и взял крупный план сцены. Отличный кадр! Лысый жрец в серой пижаме и с воздетыми кверху руками. Почтительно застывшие туземцы с орудиями труда наперевес. Угасающий блеск воды.
То, что произошло дальше, заставило Кацмана открыть рот от изумления. Жрец заговорил. Нараспев, негромко, на незнакомом Джереми языке. Молитва то была или заклинание, но оно сотворило чудо. Падая в озеро, слова ударялись о его поверхность и обращались цветами и птицами, верткими рыбами и проворными черепашками, изумрудными бабочками и янтарными пчелами. Воздух Силенсио точно ожил и засверкал: вместо мертвенной тишины наполнился красками, щебетом и благоуханием.
Извлекая из пустоты длинные соломинки, пернатые вили гнезда прямо на помосте. Садились жрецу на плечо и теребили клювами его длинные усы, стараясь выдернуть из них волоски. Пчелы лепили соты из мягкого воска и наполняли их душистым медом. Слова пускали корни на дно и вырастали из воды пузатыми деревьями, вроде эвкалиптов. За несколько минут озерный поселок превратился в цветущий сад.
А позади этого великолепия словно разгорался гигантский прожектор. Сперва осветилась вода. Затем показался из-за горизонта пылающий край. И вот уже над плетеными крышами, над помостом и очарованной толпой всплыл громадный золотой шар. Не бледное солнце Силенсио, а настоящее, почти земное, теплое и желтое.
Все пришло в движение. Аборигены кинулись ловить рыбу, собирать в корзины медовые соты и птичьи яйца. Голыми руками они вытаскивали из озера уток и черепах. Те, глупые, сами подплывали к людям, не ведая, что угодят в суп или на жаркое.
Другие навострили топоры, готовясь рубить эвкалипты... От мыслей о еде у Джереми потекли слюнки, а от цветочной пыльцы, забившейся в нос, началась аллергия. Он полез в карман за платком и... Серебряной рыбкой сверкнул в воздухе «Нокиа-357» и плюхнулся в воду.
- Черт! - не выдержал Джереми. - Черт! Черт! Проклятие! Будь оно все проклято!
Эффект, произведенный его словами, был страшен. Словно кто-то выключил за сценой театральный проектор, погасли деревья и птицы, цветы и насекомые. Съежилось и утонуло солнце, а к поверхности озера поднялась тьма — черное, как мазут, ячеистое нечто, похожее на рыбацкую сеть.
Непотопляемый Сэм испуганно зажал себе рот обеими руками, но — слишком поздно. Все лица повернулись к нему. В глазах и мыслях аборигенов явственно читалась смерть. Потом люди медленно разошлись, оставив Джереми одного.
Ночи на Силенсио длинные и пустые — не светлые и не темные. Небо набухает мокрой золой и покрывается звездами, словно тифозной сыпью. Ночное светило дремлет в облаках, как птица в гнезде. Полускрытое белой дымкой, его вполне можно принять за земную луну, если бы не тускло-зеленый цвет.
Джереми лежал животом на шершавых досках и смотрел в воду. Он понимал, что конец близок и неотвратим. Без телефона ему ни за что не вернуться домой. Бежать? Но куда? Озеро кажется огромным, как мир. Возможно, оно охватывает всю планету. Не озеро по сути, а безбрежная флегма — спокойный, как пруд, океан. Может быть, на Силенсио вообще нет суши. А он, хоть и зовется Непотопляемым Сэмом, не решится уплыть в никуда. Уж лучше смерть от ножа или топора, чем от этой безмятежной воды.
Джереми Кацман сожалел о своей загубленной жизни. Сожалел до слез. Но жаль ему было и волшебный сад - убитую им красоту, и оскверненное озеро, и злосчастных инопланетян, вероятно, обреченных на гибель.
- Прости, - шепнул он, свесив голову с мостков. - Прости, пожалуйста. Я очень виноват. Я не хотел тебя проклясть.
«Ты и не смог бы, - раздался в его сознании чистый голос воды. - Смотри».
Джереми остолбенел. Прямо на его глазах зловещая черная сеть растворялась, бледнея с каждой секундой, пока не исчезла совсем. Полное лунных бликов озеро засияло, точно наливаясь изнутри хрустальным светом.
«Разве может иллюзия проклясть реальность? Вы бросаете мне слова, а я возвращаю вам отражения... И то, и другое — всего лишь содрогания эфира. Они не в силах причинить мне вред. Возьми, человек, свою игрушку... », - пропела вода, и на поверхность серебряным поплавком вынырнул «Нокиа — 357».
Кацман обреченно потянулся за телефоном, но (вот уж чудо чудное!) тот оказался сухим, а главное — включился.
«С чего ты взяла, что мы иллюзии?» - нервно спросил Джереми, пытаясь вызвать приложение. От волнения он никак не мог попасть пальцем в иконку.
«Вы пьете свет, питаетесь светом, строите дома из пустоты... Ваши тела — преломленные лучи в вакууме. Я, Silencio, мыслю и существую, а вы, люди — ничто, вы — мои сны...»
«Значит, и я сон? На самом деле меня нет?»
«Ни тебя, ни тех, кто пришел тебя убить».
Джереми испуганно обернулся — над ним стояли аборигены с ножами. Ослепленные злостью, палачи не видели хрустального сияния воды, не слышали ее пения. Для них она оставалась грязной, проклятой, не способной дарить жизнь. Они верили, что зло смывается только кровью.
Его грубо и молча схватили, прижали к доскам... резкий взмах ножа... приложение все-таки вызвалось... и Непотопляемый Сэм, рыдая, скорчился на пластиковом полу космопорта.
- Эй, парень! - послышались со всех сторон голоса. - Что случилось? - его обступили люди со смартфонами. - Да это же еще один бедолага с Силенсио поехал крышей. Эй, кто-нибудь! Скорее звоните в психиатрию.
Фантастика | Просмотров: 183 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 02/01/21 16:01 | Комментариев: 10

Световая реклама текла по улицам, карабкалась по стенам и крышам, выплескивалась в небо фейерверком. Огромная наряженная елка парила над площадью в скрещении лазерных лучей. Вокруг здания ратуши вилась, изгибаясь и сверкая в морозном воздухе, алая лента: «С новым, 2121 годом!»
Рядом со всем этим великолепием луна смотрелась невзрачно — плоская фаянсовая тарелка, забытая на праздничном столе.
«Будь я Господом Богом, - думал хозяин книжной лавки, - давно бы убрал отслуживший реквизит в какой-нибудь дедушкин сундук. Зачем в небесах луна, если реклама светит ярче? И когда я в последний раз видел звезды? Нет их, растворились в неоновом супе и сгинули... Остались только в учебниках, на картинах и в старых стихах».
Он стоял на ступеньках, наблюдая за нарядными людьми. Из всех пятнадцати книжных магазинов города только его лавка - «Живые книги Леона» - торговала старинными сказками. В декабре на витрине царили герои Андерсена. Книги рекламировали себя — каждая заключена в собственном мирке, некоем подобии стеклянного аквариума. Плавился в печи стойкий оловянный солдатик и тут же, вспыхнув, сгорала бумажная балерина, обращаясь в щепотку золы. Потом оба, как птицы феникс, восставали из пепла и все начиналось сначала. Танцевала на балу Русалочка в объятиях своего принца. Пухлые губы, задранный острый подбородочек... Ее лазоревые глаза, полные боли и любви, скользили взглядом по лицам прохожих, не замечая их. Дрожала, сидя на снегу, под газовым фонарем, босая девочка, одну за другой зажигая спички и тщетно пытаясь согреть окоченевшие пальцы крохотными огоньками. Капризно ворочалась изнеженная принцесса на ворохе перин. Конечно, это были всего лишь фрагменты — трехмерные гифки. Для того, чтобы активировать книгу, ее полагалось купить.
Он не заметил, как к магазину подошел мужчина, видимо, отец, державший за руку маленького мальчика. Оба остановились перед витриной, напротив гифки с босоногой нищенкой. Не спуская глаз с живой картинки, ребенок о чем-то тихо спросил отца. Тот покачал головой.
- Это вы Леон — продавец книг? - обратился малыш к хозяину лавки.
- Я, - откликнулся торговец. - Ты хочешь выбрать себе сказку?
Рукой в пушистой варежке мальчик указал на девочку со спичками.
- Я хочу ей помочь.
- Прекрасно, - обрадовался Леон. - Попроси папу, и он купит тебе книжку. Ты принесешь ее домой, и девочка покажет тебе свою историю.
- Я знаю ее историю, - упрямо возразил мальчик. - Она всегда кончается одинаково. Но я так не хочу. Девочка должна жить. Она еще маленькая и очень красивая. Освободите девочку, Леон, и я приглашу ее к нам на Новый год. В нашем доме тепло и много еды. Прошу вас, Леон, отпустите ее.
- Не могу, - признался торговец.
«Эта маленькая нищенка — ненастоящая», - хотел сказать он, но осекся. «Девочку со спичками придумал грустный сказочник из далекого прошлого — Ханс Кристиан», - чуть не сорвалось с его губ, но, вглядевшись в озябшее лицо за стеклом, Леон виновато пожал плечами.
Потому что она была настоящей. Прикрытая лохмотьями грудь тихонько вздымалась. Дыхание белыми змейками выползало из приоткрытого рта. На белокурой челке снежными жемчужинами оседал иней, и ярко, болезненно румянил щеки мороз. В серых глазах — широко распахнутых и по-детски лучистых - тонул умирающий огонек. Хрупкая жизнь догорала на ветру, как последняя спичка, тянулась дымной струйкой к незримому небу ее мира... гасла... и никак не могла догореть. Несколько страшных мгновений, пойманных в стеклянную капсулу и обреченных длиться вечно. Какому времени и месту они принадлежали?
- Видишь ли, дружок, - откашлявшись, заговорил Леон, - как тебя, кстати, зовут?
- Патрик.
- Понимаешь, Патрик, эта девочка жила очень давно, так давно, как ты и представить себе не можешь. Ее история началась и закончилась, когда ни я, ни ты, ни твои папа и мама еще не родились. Нельзя изменить то, что уже случилось.
Мальчик нахмурился.
- Но она здесь.
- Она здесь — и в то же время ее здесь нет, - мягко сказал продавец книг. - Это как свет погасшей звезды. Спроси папу, он тебе объяснит.
Малыш поднял глаза на отца, и тот с улыбкой кивнул:
- Я расскажу тебе про звезды.
Патрик закусил губу и долго смотрел на маленькую нищенку, замкнутую в ее стеклянном мирке. Тускло светил газовый фонарь. Падали редкие снежинки, кружились и таяли от тихого дыхания девочки.
Потом его плечи поникли.
- Значит, никто не может ей помочь?
- Нет, - ласково улыбнулся Леон. - Но возможно кто-нибудь из твоих друзей или соседей нуждается в помощи? Сейчас никто не страдает от голода и холода, но по-прежнему есть люди, которым одиноко и грустно в Новый год.
- Бабушка Марта, - подсказал отец Патрика, - наша соседка сверху. Ее дочь и внучка не приехали к ней в этом году. Как ты думаешь, мы могли бы что-то для нее сделать?
- Я мог бы отнести ей немного конфет, - неуверенно предложил мальчик.
- По-моему, отличная идея, - заметил продавец книг.
- А Юлия... Ее мама лежит в больнице. У них нет даже елки.
- Мы пригласим ее к нам на праздник! И купим подарок! - воскликнул Патрик и, воодушевленный, потянул отца за руку.
Леон задумчиво проводил их взглядом. Вроде бы все закончилось хорошо. Но что-то его беспокоило, мешало, как соринка в глазу. А ведь прав был мальчик. Сказочные герои за стеклом — что они такое? Трехмерные цифровые картинки или несчастные узники, запертые в капсулах времени, как звери в клетках?
Леон с радостью освободил бы их — всех до единого, пусть проживут свою единственную жизнь счастливыми. Пусть русалочка встретит настоящую любовь, а маленькая нищенка пойдет в школу, как любая другая девочка ее возраста. Пусть вырвутся из пут лжи придворные голого короля, а стойкий оловянный солдатик станет чьей-нибудь любимой игрушкой.
«Когда-нибудь люди научатся отпускать их на волю, - размышлял хозяин книжной лавки, и от этих мыслей, таких нелепых и дерзких, сладко щемило сердце. - Может быть, не скоро... лет через сто... мы научимся не только запирать и связывать, но и дарить свободу».
Да, тогда старые сказки умрут. Но так ли это важно? Новому веку — новые истории.
Сказки | Просмотров: 167 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 29/12/20 03:56 | Комментариев: 11

Холода той зимой стояли страшные. Воробьи мёрзли на деревьях и сбивались то там, то здесь в тёплые кучки, грели друг друга. Снегу навалило – по самые подвальные окошки. Иногда чуть-чуть оттаивало, и тогда карнизы обрастали длинными сосульками, которые так и норовили отломиться и сорваться вниз, кому-нибудь на голову, так что по улицам становилось небезопасно ходить.

Накануне второго адвента меня после трёх безуспешных химиотерапий выписали домой, умирать... Вернее, попрощаться со всем, что дорого, перед тем, как окончательно заберут в хоспис.

«А может быть, удастся обойтись без этого, – думал я с надеждой. – Дай Бог, всё закончится быстро». Моя прабабка по материнской линии умерла от рака желудка в девяносто два года, легко, почти не страдая. Меня боль мучила, но не сильно: зудела внутри, царапалась и грызла, точно маленький зверёк, отдаваясь в плечо и почему-то в левое колено. Иногда я, чтобы отвлечься, представлял себе, что несу за пазухой хомячка, который проел клетку и пытается выбраться на волю, вот только не знает, куда.

Так что чувствовал я себя не так уж плохо – лучше, чем можно было ожидать – и решил провести своё последнее Рождество вдали от праздничной городской сутолоки, от сочувственных ахов и вздохов, от четырёх родных стен, пропитавшихся насквозь тягучей энергетикой болезни. Я снял полдомика в деревне под Регенсбургом на берегу незамерзающей реки Зульц. Хозяйке – симпатичной пожилой фрау в традиционном баварском переднике и с чёрной накладной косой – объяснил своё состояние, чтобы не устроить ненароком неприятного сюрприза перед праздниками. Каждое утро она ставила перед моей дверью кувшин с ледяной водой, и весь день я пил её маленькими глотками, заглушая мутную слабость и тошноту. Постепенно эта живая вода проникала в мою испорченную химией кровь, вместе с запахами гари – многие дома на нашей улице топились углём – и свежего хлеба, светом разноцветных фонариков и звучным плеском реки. Если не исцелила, то, по крайней мере, придала сил. Я даже перестал хромать. Гулял по два-три часа в день, невзирая на мороз, по небольшому – в пять ларьков – рождественскому рынку на главной площади и вдоль набережной, разглядывая украшенные еловыми ветками и вороватыми Санта Николаусами дома, палисадники с обледенелыми садовыми гномами да неперелётных уток, безвольно дрейфующих вниз по течению.



Набережную никто не чистил от снега. Только в самой середине улицы одинокие пешеходы протоптали тропинку, такую тонкую, что идти по ней приходилось, точно циркачу по канату – ставя ноги одну перед другой. Помню скрип подошв по новенькой свежеутрамбованной белизне, струйки дыма над крышами – серые на фоне ночного неба – и огромные серебряные звёзды в чёрных волнах Зульца. Я забрёл непривычно далеко от дома и, кажется, заблудился. А может, и нет – если брести всё время вдоль берега, река выведет, но я не знал, в какую сторону двигаться, да и не хотел знать. Хомячок за пазухой присмирел – озяб, должно быть – и сидел тихо-тихо. Окрестный пейзаж казался неумелым наброском, выполненным в чёрно-белых тонах. Тёмные и зернистые, как мука грубого помола, стены. Лохматая ёлка. Сухие метёлочки травы, торчащие из сугроба. Пустая банка из-под пива на снегу. Кривой фонарный столб. Остатки низенького деревянного забора, полукольцом опоясавшего ёлку. Здесь не витало в воздухе предвкушение Рождества. Ни капли цвета, ни искорки оживления. Это явно был небогатый район.

– Уныло, да?

Раздавшийся сзади хрипловатый мужской голос заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулся – худой парень в натянутой на уши вязаной шапке – почти такой же, как у меня – и с большим рюкзаком за плечами переминался с ноги на ногу под негорящим фонарём. В тускло-молочном ночном свете черты его лица казались заострёнными, а кожа – неестественно бледной, словно обмороженной. Я как будто взглянул на себя в зеркало, но ощущение странного сходства исчезло почти сразу же.

– Такие места обходит стороной Санта Николаус, правда? – усмехнулся парень. – Но ничего, сейчас мы это исправим.

Он зубами стянул перчатку, прищёлкнул пальцами – легонько, как дрессировщик на арене – и тут же на ёлке дрожащими язычками пламени вспыхнули золотые огоньки. Дробясь и отражаясь в снегу, они окутали дерево мягким праздничным сиянием.



– Как вы это сделали? – спросил я, поражённый.

– Спросите лучше, почему, – улыбнулся он в ответ и протянул мне ладонь, как будто не для рукопожатия, а точно собирался кормить с руки птицу. – Кевин.

– Александр, – представился я. – Алекс. Так почему?

– Потому что кто-то в этом старом, плохо оштукатуренном доме, в самом бедном квартале города, ждёт чуда.

– Ребёнок?

Он кивнул и сбросил с плеча рюкзак. Извлёк оттуда разноцветный пряничный домик, осыпанный сахарной пудрой и с марципановыми фигурками Гензеля и Гретель на крыльце, и осторожно поставил под ёлкой на снег.

– Теплеет, вроде. Не размок бы, – заметил обеспокоенно.

– Да какое «теплеет»? – чуть не расхохотался я, но сдержался, боясь растревожить уснувшую боль. – Если будем здесь стоять, скоро превратимся в ледяные скульптуры. Вы из какого благотворительного фонда?

– Ни из какого, – усмехнулся Кевин. – Я сам по себе. Но вы правы – холодно. Предлагаю пойти в «Танненбаум», тут, за углом. Обслуживание так себе, но кофе подают горячий, и можно посидеть, поговорить.



Кафе «Танненбаум» напоминало аквариум, до краёв заполненный мутной янтарной водой. В нём – в ярко-жёлтом свете и табачном дыму – уже плескалось несколько рыбок, и я смутился, внезапно застеснявшись своего болезненного вида. Напрасно: никто из гостей за соседними столиками не обратил на меня внимания. Все уставились на Кевина. Как-то странно смотрели, почтительно и испуганно, словно на воскресшего из мёртвых.

– Вас здесь знают, – предположил я.

Почему-то мне даже не пришло на ум, что мой новый знакомый может оказаться местным. У него был вид человека, находящегося в пути, и не только из-за рюкзака.

– Я бывал тут пару раз, – ответил он уклончиво.

Мы заказали по чашке кофе – сладкого и такого густого, что на нём хоть сразу можно было гадать. Так я и делал – сидел и разглядывал коричневые витые узоры. Откуда-то со стороны кухни доносился бой часов. «Кукушка, кукушка, сколько дней я проживу после Рождества?» Одиннадцать. Добрая фрау, наверное, думает, что квартиранту стало плохо на улице и его, то есть меня, забрали в больницу.

– Детство, – заговорил Кевин, – заканчивается тогда, когда в жизни перестаёт случаться маленькое волшебство. Когда за выпавший молочный зуб фея больше не платит конфеткой, когда пасхальный заяц не рассовывает по углам шоколадные яйца, когда пуст остаётся рождественский сапожок. Понимаете, я рано потерял мать, и это было страшное несчастье. Но по-настоящему я осознал потерю два месяца спустя – когда в дом пришло Рождество, без ёлки, без подарков. Не вошло, а постояло в дверях и повернулось к нам спиной. Отцу было не до праздника – он сам чуть не слёг от горя. В такие моменты осознаёшь, что стал взрослым в худшем смысле этого слова – человеком, которого никто не любит.

Я хотел возразить, но Кевин, улыбнувшись, приложил палец к губам.

– Шшш... Вы правы. Взрослых любят тоже. Но разве человек, купаясь в любви, не ощущает себя ребёнком? Так вот, – продолжал он, – мне тогда только-только исполнилось семнадцать лет. Нормальный возраст для взросления. Так что, хоть и приходилось трудно, на судьбу я не жаловался. Но семи–девятилетние? Детство которых оборвалось внезапно и так чудовищно рано... а то и вовсе его не было? Повзрослевшие едва ли не в младенчестве, в детских домах, в семьях асоциалов, наркоманов или алкоголиков? Неродные дети, которых демонстративно притесняют. Жил у нас по соседству такой мальчишка. Его воспитывал дядя, кажется, или другой какой-то родственник. Малыш спал в холодном подвальном помещении, в комнатке с одним решетчатым окном и бетонным полом. Как-то подобрал на улице бездомного котёнка и кормил у себя в подвале. Дрессировал, помню, возле нашей калитки, учил прыгать через палочку. А потом дядя – или кто он ему был – спьяну котёнка задушил и даже похоронить не позволил. Мальчишка смастерил из веток самодельный крестик, так и тот дядя разломал.

– И что теперь с этим ребёнком? – спросил я. Почему-то мне сделалось неловко, как будто мой собеседник только что поведал нечто постыдное о себе.

Кевин пожал плечами.

– Вырос. Каким вырос – это другой вопрос. Но мне не выросших жалко – большие сами за себя в ответе, – а маленьких, беззащитных. Cкольких из них бьют дома, запирают, морят голодом, шантажируют так или эдак. «Вот сдохну, тогда узнаешь, каково быть сиротой» – самая лёгкая форма шантажа, а как она калечит. Моральное насилие бывает иногда хуже физического, но если во втором случае может вмешаться полиция, то в первом – ничего сделать нельзя. Мать или отец всегда правы. Я одно время работал в социальном ведомстве и знаю, как трудно защитить ребёнка от его родных. Самое тяжёлое – знать, что кто-то нуждается в твоей помощи и хотеть помочь, но не иметь права вмешаться... Я столько всего видел, – добавил Кевин по-детски беспомощно, и – от воспоминаний об увиденном – глаза его потемнели, а выражение лица стало жёстким.

– Что-то подобное чувствуют врачи, – сказал я, думая о своём.

Кофейная гуща, вязко переливаясь, пророчила мне долгую и безоблачную жизнь. Захотелось встать и хватить чашкой об пол.



– Да? – встрепенулся Кевин. – Вероятно. Меня никогда не интересовала медицина. Даже отвращение к ней испытывал инстинктивное. Так вот... эти истории так переполнили моё сердце, что стали выплёскиваться наружу, как кипяток из чайника. И тогда – помню, это был канун Пасхи – я накупил всяких сладостей и пошёл по домам своих подопечных. Примерно сорок адресов. Нет, не передавал из рук в руки. Ставил возле дверей или прятал в саду, но так, чтобы можно было легко найти. Это должно быть волшебством – вы не забыли? А после бродил по улицам и везде – наудачу – оставлял гостинцы. Особенно там, где видел у подъездов качели, горки, песочницы или где сушилось детское бельё на верёвках. В ту ночь я для всего города сыграл роль пасхального зайца.

Я зажмурился и представил себе Кевина, с таким же большим рюкзаком, как сегодня, только по-весеннему легко одетого. Представил, как он крадётся по мокрому от лунного блеска тротуару среди юной зелени. Забирается в чужие сады, но не для того, чтобы что-то украсть, а наоборот – отдать другим немного душевного тепла.

– Наверное, удивительное чувство...

– Да, похоже на наркотик, – признался Кевин. – Вызывает эйфорию и облегчает боль.

Он вздохнул и посмотрел на меня искоса, чуть наклонив голову. Я украдкой обвёл взглядом столики, и увидел, что люди вокруг также склонили головы, прислушиваясь к его словам.

– И я подсел на него по-настоящему. Сначала два раза в год, на Пасху и на Рождество, покупал и разносил подарки. Тем, кто – как я знал – беден. Тем, кто нелюбим. Собственно, это не одно и то же. Бедность не исключает любви, как и наоборот. Потом стал делать это чаще – каждый раз, когда оставались от зарплаты деньги. Обходил с рюкзаком за спиной не только наш город, но и соседние. Блуждал по деревням и сёлам... всё дольше и дольше, и подарки в рюкзаке не кончались. Время как будто растянулось или, наоборот, сжалось, обратилось в сплошную череду праздников. Каждый новый день стал поводом подарить кому-то радость. А ещё в пальцах появилась некая сила, какое-то странное умение...

Он поднял над головой правую руку и опять, как тогда у елки, легонько, точно циркач, прищелкнул. В ту же секунду с лепного карниза, с тяжелой латунной люстры, с лопастей вентилятора, громадной стрекозой застывшего под потолком, хлынул прохладный ёлочный дождь.



В кафе сделалось так тихо, что слышно было гудение водопроводного крана на кухне и обиженное квохтание батарей. Кевин победно улыбнулся.

– Маленькое волшебство. Не настоящее чудо, а так, ерунда: здание украсить, лампочки зажечь. Или вот еще...

Он быстро провел рукой у меня над ухом, и в ладони его очутился лакричный леденец в прозрачной целлулоидной обёртке.

– Простите, – сказал извиняющимся тоном, – для вас получилось незамысловато. Наверное, потому, что вы уже не ребёнок. Но всё равно попробуйте, поднимает настроение.

Я насторожённо взял конфету и опустил в карман. Раньше мне нравился вкус лакрицы, но в последние недели болезни при одной мысли о нём горло сдавливал рвотный спазм.

– Ладно, Алекс, рад был познакомиться. Удачи вам, – и последней традиционно-прощальной фразой как по живому полоснул. – Будьте здоровы.

Я не успел ответить, только моргнул оторопело, а Кевин уже вышел из кафе и растаял в тёмных изгибах улиц за пять минут до того, как пробило полночь.



Наутро я рассказал хозяйке домика о странной встрече. Добрая женщина без удивления выслушала историю Кевина, но разволновалась, когда я упомянул подаренную им конфету.

– Съешьте её. Обязательно съешьте! У нас в прошлом году девочка выздоровела от лейкемии после его угощения.

Я кинулся искать леденец по карманам, но тот, как назло, провалился в подкладку. В конце концов, распоров материю, мы с хозяйкой извлекли подарок Кевина, уже без обёртки, запачканный налипшими на него пушинками синтепона.

Я ожидал, что от лакрицы меня вывернет наизнанку, но ничего плохого не произошло. Никакого вкуса, только приятное послевкусие – как будто проглотил пахнущий весенним лугом сгусток тумана.

Это случилось десять лет назад, и до сих пор я жив-здоров. Уснувшая в тот вечер боль так и не проснулась больше, и весь организм постепенно отдохнул от химии, восстановился. Я думаю, ошиблись тогда врачи с диагнозом, не от того меня лечили. А может, маленькое волшебство помогло.
Миниатюры | Просмотров: 191 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 27/12/20 15:03 | Комментариев: 21

К полуночи Николай Петрович совсем разболелся. Легкая простуда перешла в мутный, тяжелый жар. Вдобавок левая рука онемела, и кололо в висках. Хотелось встать и распахнуть окно, глотнуть свежего воздуха, а потом до утра беспокойно мерить шагами коридор.
Он сел на постели и спустил ноги в тапочки. Рядом сонно зашевелилась жена.
- Коль, ты куда?
Ее рыжие волосы чуткими змеиными головами тянулись к мужу, как будто собираясь укусить.
- Пойду, покурю.
- Какое покурю с температурой? - проворчала жена и повернулась на другой бок.
У нее в ногах проснулась кошка и, вылупив зеленые глаза, зашипела. Николай Петрович поморщился.
- Спи. Я быстро.
Он вышел на веранду и долго стоял — черно-белый в серебряном ночном свете, комкая в пальцах незажженную сигарету. Жар угас, растворившись в ночном холоде, остались только слабость и туман в голове. Непривычная тишина давила на плечи. Мир странно изменился — дрожал и тек размытой акварелью, из твердого став жидким. Белесым маревом клубились редкие огни поселка. Хрустально блестели крыши, смоченные лунной росой. Словно капли дождя по черному стеклу, катились по небосводу звезды, отчего казалось, что небо медленно вращается вокруг земли, а центр этого вращения — дачный коттедж на холме.
- Николай, - окликнул негромкий голос.
Оглянувшись, Николай Петрович увидел парня в светлой рубашке.
- Кто вы? Это частная территория.
- Да бросьте, - весело откликнулся тот, шагнув ему навстречу и осветившись изнутри, как елочный фонарик. Николай Петрович заметил, что лицо у незнакомца молодое, а глаза — древнего старца. - Я... ну, скажем, маг. Ваш земной путь, Николай, окончен. Пора подводить итоги.
Николай Петрович откашлялся. В груди его точно разверзлась рана, и туда, как в черную дыру, хлынула пустота. Не страх, не боль, не отчаяние, а какой-то вселенский холод.
- Что со мной случилось? - спросил он глухо.
- Инсульт.
Николай Петрович кивнул.
- И что теперь?
Приблизившись, маг пристально взглянул ему в глаза. Словно булавкой уколол. Пришпилил его, беднягу, как бабочку к небу. Николай Петрович попытался отвернуть голову или хотя бы зажмуриться, но — не смог.
Пустота в груди зашевелилась и сквозь нее проклюнулось раздражение, тотчас же сменившееся глубокой печалью. Но она быстро угасла, размытая холодной брезгливостью. А дальше эмоции замелькали, как импульсы в стробоскопе, выворачивая тело наизнанку.
- Вы душу мою сканируете? - встревожился Николай Петрович. - Ищите грехи?
Парень усмехнулся.
- Смотрю из чего Вы состоите.
- Из чего же?
Улыбка мага увяла, а взор подернулся топкой грустью.
- Почти на сто процентов из пустоты.
- Хм...а чего не хватает?
- Ваше новое тело я могу создать только из любви. Это универсальная материя. Вопрос, на что ее хватит. О человеческом облике, кстати, забудьте. Из микроба не сделать слона.
- Ну, хотя бы на букашку хватит? Вон светлячок полетел. Можно я стану светлячком?
В темноте между перилами веранды и черным кустарником парил, мигая на ветру, крохотный огонек. Пройдет совсем не много дней и он, как тысячи его собратьев, опустится на землю, станет оседлым. И ночной газон засверкает, будто звездное небо.
«Вот ведь, - с неожиданным умилением подумал Николай Петрович, - всего лишь червяк с крыльями. А сколько в нем красоты! И как я раньше не замечал?»
- Увы. Нельзя. Не любили вы никого. Ни себя, ни других. А теперь уже поздно — поезд ушел.
- Я, между прочим, деньги жертвовал на храм и детям каким-то на лечение...Трёх сыновей вырастил, - возразил Николай Петрович.
- Ну и что? Благотворительность с пустым сердем — это, Николай, лицемерие. Желание покрасоваться, а не помочь... А сыновья? Вы их замечали хотя бы? С высоты своего роста? Нет, а знаете почему? Без любви душа слепнет. Или вот жена? Вы хоть помните, какого цвета у нее волосы?
- Рыжие? - с надеждой спросил Николай Петрович, думая о Медузе Горгоне.
- Ладно, - вздохнул маг и на мгновение прикрыл глаза. - Ну ведь не может такого быть, чтобы совсем ничего. Поищите... давайте поищем вместе.
Николай Петрович облокотился на перила и подставил лицо прохладному ветру. Медленно кружились звезды. Летали светлячки. Цикады стрекотали в туманных кронах сада. Пахло детством, летом, давно забытой нежностью. Дом с открытой верандой неспешно дрейфовал сквозь ночь, как Ноев Ковчег, укрывший в своем чреве множество крошечных жизней. Где-то в глубине комнат спала жена, которую Николай никогда не любил. Сперва она была удобной, потом — привычной, как старое перелицованное пальто, а в последнее время — душной, постылой, надоевшей до спазмов в горле. Дети? Путались под ногами. Может быть, мать? Маленькая нервная женщина, отравившая ему все детство придирками и бестолковой суетой. Отец? Он ушел из семьи, когда Коленьке едва исполнился год. Друзья, коллеги? Завистливые идиоты. Кошка Маруська? Чтоб ей, кусачей тварине, четырежды сдохнуть. Николай листал события, имена, лица — и ничего не находил.
- Бинго! Вот оно! - воскликнул маг. - Помните зеленый кубик?
- Зеленый что?
- Когда вы с семьей отдыхали в пансионате «Кривые осинки», младший сын Сережа запульнул вам в лоб зеленым кубиком. Вы сперва хотели его отшлепать, но передумали и просто улыбнулись. Неправда ли, в этом было что-то от любви?
Он протянул руку, и счастливое мгновение сверкнуло на ладони крупинкой золота. Теперь и Николай Петрович вспомнил, и, как много лет назад, слабая улыбка тронула его губы.
- И правда, было.
- Ну, что ж, на песчинку наскребли. Не огорчайтесь, - успокоил маг. - Это не так уж и плохо. Вы просто начнете все сначала. Будете принимать и отдавать тепло — урок песчинки. Когда-нибудь опять дорастете до человека. И уж тогда не оплошайте.
- Ни в коем случае, - только и успел сказать Николай Петрович, как его закружило и понесло по ветру, повлекло прочь с веранды над прохладной влажностью травы, над темными джунглями пырея — на садовую дорожку.
Он съежился, как проколотый воздушный шарик, выпустив из себя пустоту. Легкой золотинкой блеснул в лунном свете и погас. И так застыл в ожидании рассвета.

***

В неполные шесть лет Петер многое умел. Например, читать и писать печатными буквами, набирать цифры на смартфоне и отличать кленовые листья от дубовых. А еще он знал, как устроена машина времени. Очень просто: два стеклянных конуса, поставленных друг на друга — вершина к вершине — и с узким горлышком между ними. Из верхнего конуса в нижний течет песок. Это называется «песочные часы», но папа объяснил мальчику, что в колбах пересыпается время, и пока ты на них смотришь, ты — маг, властелин настоящего и будущего. Нет, в прошлое с их помощью попасть нельзя. Это невозможно в принципе. Что прошло — то прошло. Но пока струится песок, минуты лежат у тебя на ладонях. Ты можешь делать с ними, что угодно — замедлить, ускорить, вымарать, как неверно написанное слово.
Когда-то у Петера была такая игрушка, но потом она то ли потерялась, то ли разбилась. Тогда он стал представлять часы в уме. Как только мама с папой начинали ругаться — а жизнь их была непрерывной битвой титанов — мальчик вызывал в памяти две стеклянные колбы с красным песком внутри и пересыпал, бесконечно пересыпал эту болезненную красноту из верхнего конуса в нижний. Иногда часы сами собой опрокидывались и колбы менялись местами. Это причиняло боль, и несколько страшных секунд Петер не понимал, где он и что делает, но потом все начиналось сначала. Алая горка внизу росла, а наверху уменьшалась. Прошлое поглощало будущее.
Мальчик проснулся от резких голосов и грохота посуды.
- Сколько можно есть по ночам! - жаловалась мама. - И сына приучил! Нашел себе компанию! Хоть бы тарелку за собой убрал.
Петер зябко съежился под одеялом. Да, он доел вчерашнюю кашу. И без всяких компаний. Разве он виноват, что родители забыли покормить его ужином?
Мальчик принюхался, но вкусных запахов из кухни не уловил. Неужели завтрака тоже не предвидится?
Папа что-то раздраженно бубнил в ответ. До Петера долетали обрывки фраз:
- … не переломишься... подумаешь тарелка... что ты за хозяйка, хлеб и тот криво намазала...
Отлично, значит, на завтрак — бутерброды. Петер вскочил с кровати и принялся быстро одеваться.
- Как, ты и ребенка еще не собрал? - неслось из кухни. - Забыл, что мы сегодня везем его к твоей матери?
- У тебя в одиннадцать интервью, - напомнил папа.
- Ничего, успеем, - откликнулась мама почти нормальным голосом. - Солнышко, ты готов? - повернулась она к возникшему на пороге сыну. - Отлично! Пошли. Где твой рюкзачок?
Мальчик поспешил вслед за родителями, но перед этим стянул со стола кусок хлеба.
Бабушку он любил. Ее домик, полный тысячей интересных мелочей, фарфоровых игрушек, вышитых картинок, альбомов со старыми фотоснимками, сухих букетиков и кружевных салфеток. Это был совсем другой уют, не как в их городской квартире, а мягкий, теплый, чуть присыпанный пылью. Петеру казалось, что каждая вещица в бабушкином доме знает его и желает ему добра.
А еще бабуля потрясающе готовила. Блинчики с мясом, с клубничным джемом, с кленовым сиропом, сладкая рисовая каша с вареньем, пшенная каша с тыквой, суп из красной чечевицы, куриный бульон с клецками, белые колбаски с тушеной капустой, домашние брецели со сливочным маслом...
- Солнышко, не надо есть в машине, - нервно сказала мама, и Петер, вздрогнув, сунул хлеб в карман. - Смотри, все сиденье в крошках. Сейчас приедем к бабушке и будешь завтракать.
Родители продолжали лениво переругиваться, но мальчик их не слушал. Крепко зажмурившись, он представил себе огромные — до неба — песочные часы, должно быть, вместившие весь песок во вселенной, и принялся пересыпать время — быстро, еще быстрее... Скорее бы закончилась эта мучительная поездка. Он хотел к бабушке!
И, кажется, задремал. А минуты все текли, низвергаясь лавиной, на зыбкой грани реальности и сна.
Машина остановилась.
- Давай зайдем к маме, - прозвучал у него над ухом неуверенный папин голос.
- С ума сошел? У меня интервью через сорок минут! Только о себе и думаешь.
- Может ей помощь какая нужна?
Мама закипала медленно, как чайник на плите. Того и гляди, засвистит через нос.
- А доставка на что? Социальные службы?! Хватит того, что ты каждый месяц переводишь ей деньги!
- Давно не навещали, как она там?
- Ну позвонить-то она может? Слушай, ты что не понимаешь, что я опоздаю? Сынок, вылезай.
Последнее, что услышал Петер, были папины слова: «Тут сеть плохо ловится», и машина уехала. Мальчик проводил ее взглядом и, закинув на спину рюкзачок, зашагал к бабушкиному дому.
Он шел, удивляясь, как разрослась плетистая роза у входа и сколько песка набросало ветром на садовую дорожку. Кусты не стрижены, всюду сорная трава. Так не похоже на аккуратную бабулю. Вдруг она, и правда, заболела, забеспокоился Петер и толкнул дверную ручку. Как всегда — не заперто.
Он увидел, что и внутри все засыпано песком — мелким, красным, как томатный сок. Алая скатерть на столе, багровые шкафы, полки, цветы, картины. Массивное зеркало, в кровавой глубине которого тонула гостиная и сидела бабушка перед выключенным телевизором.
- Бабуль, - робко позвал Петер и замолчал, испугавшись собственного голоса.
Только сейчас мальчик заметил, как она высохла — сморщенная, старая, с кожей цвета красного дерева. Темные, как ветви, руки скрещены на коленях. Глаза плотно закрыты. Приблизившись, он неловко тронул ее за плечо — и бабушка упала.
- Бабуля, милая, вставай, - заплакал мальчик, пытаясь ее поднять, - пожалуйста, вставай. Что с тобой? Бабу-ляя....
Тишина опутала дом вязкой паутиной, только отчаянно всхлипывал Петер да песок за окном тихо шептался с ветром.
С трудом уложив бабушку на диван, мальчик прижал ухо к ее груди.
И замер... Неужели послышалось? Под вязаной кофтой, внутри застывшего тела, что-то серебряно тикало, как часы... тонкое, едва различимое биение жизни.
«Бабуля не мертвая, - догадался Петер, - она заколдована, как спящая красавица из сказки».
Заколдовали... замели песком времени... и оставаться ей так сто лет, а может, и больше. Пока не проедет мимо прекрасный принц, который ее разбудит. Но бабуле нужен не прекрасный принц. Она же не принцесса.
Заботливо укрыв бабушку пледом, Петер вышел из дома на перекресток. До чего же странно изменился знакомый пейзаж. На месте затопленного водой карьера высились песчаные холмы. А там, где когда-то солнечно цвело рапсовое поле, до горизонта простиралась красная пустыня.
Мальчик не знал, что делать. Уж не занесло ли его в Африку? Или на Марс? Выудив из рюкзачка мобильник, он дрожащими пальцами набрал номер.
- Алло, полиция! Мою бабушку кто-то заколдовал! - прокричал в онемевший телефон.
Поднялся ветер. Налетел, взметнул песок до самого неба, как хищную стаю саранчи, и резко, с неистовой силой, швырнул в Петера. Окутал багряной мантией его плечи. Запорошил глаза тайным знанием. И схлынул пенно, трусливо, как океанская волна убегает от встающего из пучины камня.
Мальчик ошеломленно смотрел на мобильник, уже зная, что никто не ответит. Чувствуя, что сердце бьется в каждой песчинке. Понимая, что бабушкин сон никто не посмеет нарушить, но ни один в мире сон не может длиться вечно.

***

Зима рисует тонкой кисточкой на стекле. Пушистые цветы, еловые ветви с длинными хрупкими иглами, оперение райских птиц. Серебро на белом. Звонкий мир, из-за морозных узоров размытый, как неумелая акварель. Игра света и тени. За окном — огромная луна разбросала венчики по облакам. Оранжевый фонарь у подъезда — как одинокий маяк в снежном океане. И небо, и земля пропитаны молочным сиянием.
Достав из холодильника две бутылки, Антон поставил их на стол. Затем сполоснул чашку и налил себе кофе из кофемашины. Даже без сахара напиток лишь слегка горчил. Но Антон не заметил этой странности, потому что мысли его витали далеко. Он думал о предстоящей вечеринке и о том, что скажет Яне, если конечно наберется смелости с ней заговорить. Не то чтобы они избегали друг друга, но... Все казалось так просто еще пару лет назад. Спортивные танцы, ночные прогулки по крышам, по самому краю. Они танцевали над пустотой. Когда ветер продувает тебя насквозь, словно ты какая-нибудь флейта, тело поет — почти беззвучно, на невообразимо высокой ноте, и возникает чувство невесомости, как будто идешь по пенистой кромке туч. Двое — рука в руке, чокнутые альпинисты в одной связке. Три раза полиция снимала их с высотных зданий. Их штрафовали за граффити на стенах, за катание на скейте в неположенном месте, за поджог мусорного бака. Отвязные подростки.
А потом, точно статическое электричество между ними накопилось, прикосновения стали бить током, и легкость исчезла, появился страх. И сейчас — стоит вспомнить Яну, ее голос и едва ощутимый аромат горчицы от ее волос, и язык делается неповоротливым, слова вязнут в горле и вообще забываешь, что хотел сказать. Он даже не понял, когда и почему появилась эта неловкость. Его подруга детства изменилась. Из девчонки-сорванца превратилась в красивую девушку с поволокой в глазах, как все красавицы чуть медлительную и серьезную. К такой не подойдешь просто так, не хлопнешь по плечу и не предложишь, как раньше, покататься на скейте.
«Не влюбилась ли Янка в кого-то другого? - терзался Антон, доставая из холодильника миску с картофельным салатом. - Но ведь я ее люблю. Или нет? Мы же сто лет знакомы. Мы — друзья. Почти брат и сестра, вместе выросли. Ведь невозможно влюбиться в собственную сестру».
Не отыскав на кухне ничего лучше, он принялся перекладывать салат в стеклянную банку из-под маринованых огурцов.
Все однажды случается впервые. Первая собственная — пусть и съемная — квартира, первые заработанные деньги, первая любовь... Иногда так трудно бывает ее распознать, не пройти мимо, не принять за что-то другое.
Его размышления прервал звенящий тонкий звук. Стук в оконное стекло. От неожиданности Антон чуть не выронил из рук ложку. На порыв ветра не похоже, а кто еще может стучать в окно третьего этажа? Птица, разве что. Не то чтобы он испугался — вроде бы и опасности никакой, а во всякие сверхъестественные штуки Антон не верил — но подкрался к сердцу неприятный холодок. Какое-то гадкое предчувствие. Птица стучит в окно — плохая примета. Так ему говорила бабушка. Беда не всегда открывает дверь пинком, иногда она крадется на мягких лапах. Пожав плечами, он завинтил на банке крышку. Стук повторился — на этот раз громкий и отчетливый. Антон больше не мог его игнорировать, поэтому встал и, подойдя к окну, приоткрыл одну створку.
Она сидела на карнизе, цепляясь коготками за снег — небольшая, чуть крупнее воробья, с желтоватым оперением. Канарейка, догадался Антон. Должно быть, улетела у кого-то, а теперь просится в дом, в тепло. Надо впустить бедолагу, живая душа как никак. А потом дать объявление в группу пропавших животных, а если хозяева не найдутся, отдать в добрые руки. Но все это не сегодня. Пусть летает по квартире, а ему пора уходить. Ребята ждут.
- Чик — чирик, - сказала птица.
Именно сказала, четко произнося слова, а не прочирикала на языке пернатых.
- Эй, - нахмурился Антон.
- Поговорим? - предложила птица.
Говорящая канарейка, надо же. Наверное, сейчас кто-то с ума сходит от горя, упустив такую редкую птаху.
- Ну-ну. Что скажешь?
Он отступил на шаг, раздумывая, как заманить птичку внутрь. Не насыпать ли ей риса на подоконник? Или канарейки рис не едят? Больше у него ничего подходящего не было — ведь макароны они не клюют тем более.
- Я не говорящая канарейка, - возразила говорящая канарейка. - Я тот, кто летает между мирами. Предупреждаю живых и мертвых. Ты умер, Антон. То, что ты сейчас переживаешь, картинка, которую видишь — всего лишь агония умирающего мозга. Тебе известно, что нервные клетки продолжают жить еще некоторое время после остановки дыхания?
Антон обалдело мотнул головой.
- Ты сейчас — вещь в себе. Замкнутая Вселенная перед коллапсом, - продолжила птица, косясь на него огненным глазом. - Тебе кажется, что ты жив, но это иллюзия. Фильм, который ты некоторое время после физической смерти крутишь в сознании.
- Я умер? - недоверчиво повторил Антон.
Он никак не мог уразуметь, о чем толкует этот полуночный летун. Сюрный выдался вечерок, ничего не скажешь.
- Ну да, - согласилась лжеканарейка и, нагло восседая на окне, принялась чистить клювом перышки.
- Но как...
- Сейчас ты пойдешь на встречу с друзьями. Будет бестолково и скучно. Много алкоголя и мало еды. С девушкой своей так и не заговоришь, зато для храбрости выпьешь стакан шнапса. Потом с горя — еще. И еще. По пути домой заблудишься, упадешь и замерзнешь в снегу. Вернее, все это уже произошло. Ты напился, упал и замерз насмерть.
- А если я никуда не пойду? Или пойду, но не буду пить? Или...
- Бесполезно, - отрезала птица. - Можешь хоть на голове стоять. Все уже случилось.
Несколько минут Антон сосредоточенно обдумывал ее слова, чувствуя себя при этом невероятно глупо. В самом деле, ну как можно серьезно обдумывать подобный бред? Только полный идиот способен на такое.
- Тогда зачем ты мне все это рассказываешь? - поинтересовался, наконец. - Если все равно ничего не изменить?
- Знать всегда лучше, чем не знать, разве нет? - удивленно прочирикал «тот, который». - Может быть, ты захочешь провести оставшееся время по-другому? Более осмысленно? Не идти на дурацкую вечеринку, а... возможно есть что-то более важное, - он с надеждой в глазах посмотрел на Антона и, взметнув легкую искристую пыль, вспорхнул с карниза, - ну, тут тебе виднее, - донеслось из снежной мути, постепенно затухая. - Это твоя память... твоя жизнь... твоя смерть...
Вот же черт. Антон ошалело потер глаза. «И что это было? - подумал он с тоской. - Не заснул же я, стоя посреди кухни? Значит, галлюцинация? А вдруг у меня шизофрения?»
Он даже вспотел от ужаса. Болезнь, от которой жизнь кажется кошмарным сном. И все-таки это лучше того, что начирикала канарейка. В ее дурную весть Антон не мог и не хотел поверить.
Он ощущал себя живым, а мир вокруг — настоящим. Тесная кухня, слегка захламленная, но в общем-то чистая. Зима за окном. Снежно-лунные узоры на стекле с легким налетом закатного, словно там, внизу, садится за горизонт маленькое солнце. Кофейная чашка с остатками черной гущи на столе. Фарфоровая сахарница. Закуска для вечеринки. Все такое привычное, обыденное и немного скучное. Хотя... некая странность все же маячила на краю зрения, и чем пристальнее Антон вглядывался в свою реальность, тем больше сомневался. Когда ему последний раз звонила мама? Он и вспомнить не мог. А ведь раньше что ни день обрывала телефон. «Уж не случилось ли с ней чего? - подумал с раскаянием. - Ну как можно быть таким черствым... не побеспокоился сам, не позвонил...». А недельное молчание в чатах? Его как будто забанили все друзья и знакомые. И свет на кухне какой-то блеклый, лампочка, что ли, перегорает? Плита, холодильник с магнитиками, круглый стол, две деревянные табуретки, открытые полки — вся его скудная мебель какая-то плоская, будто театральные декорации. Предметы не отбрасывают теней... а, нет, отбрасывают! Дрожащей рукой он открутил кран и умыл лицо холодной водой. Так и спятить недолго. Ну все хватит. Завтра же Антон побеседует с мамой, узнает, как у нее и что, а сейчас надо бежать. Запретив себе думать о призрачной птице, он затолкал в сумку бутылки и банку с картофельным салатом и выскочил из квартиры.
Свет оранжевого фонаря съедает цвета, вытряхивая из вещей яркую душу. Зеленая куртка Антона стала серой, а темно-синяя шапка — грязно-коричневой. Звезды он тоже съел. Задушил бы и луну, размазав по небу, как манную кашу по тарелке, не будь та столь выпуклой, сияющей, громадной. Пару жалких облачков он разъял на куски и разметал в вышине, словно обрывки промокашки. Задержавшись у подъезда, Антон запрокинул голову. Если бы не фонарь, он бы побродил по знакомым созвездиям и, вспомнив их имена, почувствовал себя уютно в мире, как в любимой фланелевой рубашке. Но идти некуда. Вместо звездных тропинок — оранжевая топь.
Тихие улицы, пустые и снежные. Деревья в белых пуховиках выпростали из рукавов голые черные кисти с растопыренными пальцами. Невесомо парят над землей мертвые прямоугольники окон. В них, точно присыпанных холодным пеплом, серо и темно. В других окнах — стоячий свет. Ни теней на фоне занавесок, ни мелькающих картинок на телевизионных экранах. Чужие комнаты похожи на пустые аквариумы. В них никто не шевелится, не любит, не дышит, не пьет чай и не слушает музыку.
Дорога идет прямо и немного в горку. До квартиры Кевина всего один поворот. Оранжевый фонарь остался за спиной, но светит луна, светит снег, вокруг так много света, что видно, как днем. Он льется буквально из всех щелей, от каждого куста, от стылых каменных стен, поднимается из-под ног и восходит к небу. Неужели возможно заблудиться в таком правильном и светлом месте?
И все-таки, торопливо шагая по хрусткой белизне, Антон против воли начал игру «А вдруг это правда?» Если и в самом деле была птичка, и говорила с ним, и не солгала — а зачем бы ей лгать? Если эта сложная и прекрасная Вселенная существует всего лишь краткий миг агонии и вот-вот погаснет?
Единственный актер в театре одного актера, что он скажет своим призрачным зрителям? Он мог бы навестить маму, обнять ее и сказать, что любит. Конечно, она и так знает. Но это обязательно нужно сказать. Услышать в ответ «и я тебя люблю, сынок», как напутствие на пороге вечности, как прощальную молитву. Отбросить смущение и объясниться с Яной? Даже если она его оттолкнет или поднимет на смех, не важно. Это ведь не настоящая Яна. Да и мама не настоящая. Они обе — игры его угасающего ума. Но о чем же еще говорить на пороге смерти, если не о любви?
Жаль, что нельзя, невозможно докричаться до того, другого мира. Ни позвонить, ни послать смску. Это другое измерение, куда путь ему отныне закрыт. Его чувства останутся запечатаны, как ядро в орехе — до самого конца.
Он остановился. Вроде бы мороз на улице, а куртка легкая, скорее для осени, чем для зимы, но пот заливал глаза. Необъяснимый, внутри зарождался жар.
«Я, наверное, проскочил поворот», - испугался Антон, прекрасно зная, что пройти мимо развилки не мог. На него накатило острое чувство дежавю. Дома исчезли. По обе стороны дороги простирались тусклые белые поля. Так все началось и так все закончится, понял он.
- Соображаешь, - раздался откуда-то сверху знакомый голос.
Антон поднял голову. Распластав по ветру золотые крылья, в потоке воздуха парил «тот, который».
- Опять ты.
Канарейка затрепетала и, как бумажный самолетик, легко спланировала на снег. «Какая она маленькая, - удивился Антон, - не больше кленового листа».
- Ты летаешь между мирами, - попросил он, - можешь заглянуть к моей маме?
- В котором из миров?
- А что, их много?
- Как снежинок на этом поле.
- Ладно... в каком-нибудь. Можешь? Скажи ей, что она — самая лучшая. Пусть не грустит и вспоминает меня.
- Я могу ей присниться.
- Спасибо.
Он молчал, потупившись, слушая тихую песню поземки. Желтую канарейку у его ног медленно заметало снегом.
- Хочешь знать, где ты сейчас находишься? На скорлупе ореха?
Антон кивнул.
- В крематории. У гроба стоит твоя мать и плачет. Ее накачали лекарствами. Яна тоже пришла. Еще пара минут — и твое тело будет предано огню. Так что времени у тебя совсем не много. Разве что помолиться.
- Я вообще-то не верующий, - вздохнул Антон. - Хотя... скажи, Бог есть?
- Не знаю.
- А что там, за порогом? Ад или рай? Какая-нибудь другая жизнь? Или ничто, пустота, растворение в абсолюте?
- Извини, братишка. Так далеко еще ни один «тот, который» не залетал.
Все было сказано. Молиться Антон не мог, только бросить последний взгляд на небо, окончательно утратившее любые оттенки. Слова иссякли, остались только ощущения, образы, цветные слайды воспоминаний.
Он и Яна. Им снова по пять лет. Их крохотные ладошки пересыпают песок. Их мысли сплетаются в воздухе, как струйки дыма. Чумазые, доверчивые малыши. Уже тогда ветер играл на них, как на дудочках, извечную мелодию счастья, а солнце просвечивало насквозь, обращая в разноцветные стеклышки.
Жарко... до чего жарко... Антон пошатнулся... От жара его голова раскололась, как пустой орех. И мир залило огнем.

***

Идет караван. Плывет, как длинный корабль, по золотому барханному морю, по раскаленному царству зноя и света. Пустыня дышит и пылает, жадно впитывая огонь, чтобы с приходом ночи отдать его небесам.
Во главе каравана на трехгорбом верблюде едет маг. Вместо белой рубашки и алой мантии на нем бурнус и куфия. Сейчас он одет как бедуин. Странник пустыни. Архитектор человеческих душ и тел. Господин времени и материи. Взмахнет рукой — и льется песок, и вспыхивают в нем искры чьих-то хрупких жизней. Они пересыпаются во вселенских часах из верхнего стеклянного мира в нижний и поют хвалу Всевышнему, пока не опрокинется космос и миры не поменяются местами.
Искры жизни вспыхивают — и гаснут. И снова вспыхивают. Рассыпаются прахом и спекаются в звезды. Притягиваются друг к другу или парят в одиночестве. Собираются в созвездия, туманности и галактики... Время рождаться и время умирать. Время песка.
Мистика | Просмотров: 262 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 21/12/20 14:15 | Комментариев: 8

С понедельника дул хамсин — горячий ветер пустыни, но к четвергу посвежело. Мы с моим другом Ури расположились на открытой веранде, пили воду со льдом и смотрели, как над безлюдным пляжем сгущаются сумерки. Ночь упала, словно черный занавес, только над водой, у самого горизонта, мерцала оранжевая полоса заката.

- Зачем вы сидите в темноте? - весело спросила жена Ури — Шошана, и над нашими головами вспыхнули разноцветные фонарики. - Да будет свет!

- Любуемся небом и морем, - усмехнулся мой друг. - Дорогая, присоединяйся к нам.

Шошана, немолодая, но очень красивая женщина с библейскими чертами лица, покачала головой. Она принесла арбуз, порезанный на ломтики, и поставила на середину стола.

- Как-нибудь в другой раз, мальчики. Ненавижу песок и жару. Марк, угощайся, - она ласково кивнула мне и ушла в дом.

- И так всегда, - пожал плечами Ури. - О чем это мы говорили?

- О вершинах, - с готовностью подсказал я.

Ури Бен-Хорин, видный ученый-биохимик, в молодости увлекался высотным альпинизмом. В двадцать два года он поднялся на гору-восьмитысячник Манаслу, в двадцать пять — совершил зимнее восхождение на Эльбрус, при сильнейшем ветре и в адский мороз, а в тридцать — покорил Эверест. Обо всем этом я узнал случайно — из газетной статьи.

- Разве? - мой друг насмешливо изогнул брови. - В каком смысле?

- В прямом и переносном.

- О, даже так? Что ж... - он протянул руку за арбузом, но словно передумал и рассеянно потер указательным пальцем край блюда. - Марк, ты когда-нибудь видел фотографии Земли из космоса? Все эти цветные пятна — зеленые, желтые, синие. И сверху будто намазано сметаной — облака. Если смотреть из космоса, ландшафт нашей планеты абсолютно плоский. Никаких гор, никаких впадин, которым мы в жизни придаем столько значения. Летит в пустоте этакий стеклянный шарик и переливается всеми красками. Вглядись в эти снимки, Марк, и для тебя наступит момент истины. Как много лет назад наступил для меня.

Он взял, наконец, один ломтик, и я последовал его примеру. Окутанные мягким светом фонариков, мы ели арбуз. Легкой прохладой потянуло с моря. Искать истину почему-то расхотелось, настолько стало уютно и хорошо. Но Ури Бен-Хорин уже взобрался, фигурально выражаясь, на кафедру, так что мне оставалось только слушать.

- А есть ведь и другое измерение, - продолжал мой друг, - духовное, с иными ландшафтами и ценностями. Где на месте наших географических вершин нередко зияют пропасти... Ты понимаешь, о чем я?

- Не совсем, - ответил я уклончиво.

- Сейчас поймешь. Вот тебе первая вершина, небольшая, без категорий. Хотя с какой стороны взглянуть. Это случилось в *** году, когда я учился на первом курсе Техниона. Студентом я был не слишком прилежным, любил тусовки и гранит науки грыз от случая к случаю. Поэтому перед своим первым устным экзаменом — математикой — очень волновался. К тому же нашего преподавателя куда-то срочно вызвали, и принимать должен был приглашенный профессор, по словам старшекурсников — просто зверь, без памяти влюбленный в науку и требующий от студентов беспрекословной точности в каждой букве и знаке.

А тут еще болезнь... Накануне экзамена у меня подскочила температура. Голова раскалывалась от боли, тошнота, горло точно кто-то скреб наждаком. Я не ощущал больше ни запахов, ни вкуса еды и едва держался на ногах. Ты скажешь, что следовало взять больничный и перенести экзамен. И будешь прав. Но ведь я готовился! Я десять дней зубрил, не вставая, спал по три часа в сутки и выучил этот учебник, будь он неладен, от корки до корки!

- И что? - спросил я, внезапно заинтересовавшись.

- Я не просто сдал — а на отлично. Как дополз до аудитории, помню смутно. Меня о чем-то спрашивали, я что-то отвечал — все стерлось, до того момента, когда я, бледный, как стена, подошел к столу и увидел профессора Арье Зохана.

Крепкий, с аккуратно уложенными седыми волосами и глубоким, как океан, взором, он показался мне древним старцем. Мудрым, как праотец Авраам. Говорят, что глаза — зеркало души, и часто именно так и есть. Но иногда они — дверь, через которую внутренняя сущность человека выходит и, обнимая тебя за плечи, приглашает с собой. Это слияние хрустальной чистоты — есть великая тайна, Марк. Тем более невероятная, что еще никем не упомянутая и не описанная. Взгляд профессора Зохана поймал мой — и увлек в распахнутую дверь, в магическое царство математики. Точно волшебным фонарем, он осветил мне каждый потайной уголок, выхватил из темноты каждую цифру и формулу. Все мертвое и вызубренное в один миг прояснилось и ожило, связалось в стройную, красивую систему, стало понятным и логичным.

Ури замолчал, рассеянно перекатывая по столу арбузную корку.

- Хорошая история, - заметил я.

- Спустя три недели профессор Арье Зохан умер в больнице от двусторонней пневмонии. В том году по миру ходил тот самый зооносный вирус, который впоследствии сильно пошатнул экономику многих стран. В Израиле уже было несколько случаев, но карантин еще не ввели. - Ты думаешь, что если бы тогда перенес экзамен...
- Да! Этот мудрый старец остался бы жить.
- Не обязательно, Ури. Не вини себя. У каждого человека - своя судьба, так что..
- Знаю. И все равно... Я до сих пор люблю математику, но эта любовь перемешана с какой-то неясной болью. Как, наверное, и положено любви.

Я медленно кивнул.

- Все так.

Шошана безмолвно унесла блюдо с остатками арбуза и поставила на стол новый кувшин с ледяной водой. Она с тревогой вгляделась в наши лица.

- Милая, у нас все есть, не суетись. То есть, я хотел сказать — спасибо, дорогая, - пробормотал Ури, потирая лоб. - Марк, ты ведь собирался поговорить про Эверест. Ты читал ту статью, правда? Там все увлекательно, авантюрно, даже героически, но самое главное осталось за кадром. То, что в ландшафте духовных измерений превращает самую высокую в мире вершину в глубочайшую пропасть.

Мы шли мимо трупов погибших альпинистов. Вмерзшие в лёд и до костей обглоданные ветрами, они застыли вечными надгробиями самим себе. Горная болезнь, переохлаждение, лавины, замёрзший клапан кислородного баллона... Люди ложатся отдохнуть и больше не просыпаются. Мертвых никто не эвакуирует - они служат ориентиром для живых.

На высоте больше восьми тысяч метров двигаешься, как под водой. Это так называемая смертельная зона. С каждым вздохом получаешь все меньше кислорода, и организм начинает постепенно разрушаться. Когда до вершины оставалось примерно пять часов ходу, я заметил незнакомую девушку-альпинистку. Она сидела на снегу без кислородной маски и защитных очков. Девушка подняла голову, и на обожженном холодом лице ожили голубые глаза. И, точно много лет назад, в университетской аудитории, распахнулась дверь, и тонкая, нежная душа устремилась мне навстречу. Она упала на колени, обняв бесплотными руками мои ноги и моля о сострадании. Я вздрогнул, чувствуя, что и от меня отделяется что-то невесомое, заключая ее в объятия. Как описать это ощущение? Нет, оно — не о любви. Во всяком случае, не о чувственной, не о влечении, которое возникает между мужчиной и женщиной. Разве что о той, которую в Торе называют «любовью к ближнему».

«Я вернусь в лагерь, у меня есть силы», - как мантру шептала она. Уже мертвая, но ещё живая. И стоя на вершине, я знал, что не сделал ничего такого, что не делали до меня другие. В горах каждый сам за себя. Там не действуют привычные нормы морали. Но если собираешься бросить человека на верную гибель, не надо смотреть ему в глаза. Нет, не надо.

Он замолчал, а мне вдруг сделалось неуютно. И блеск разноцветных фонариков больше не радовал. Невидимое в темноте море угрюмо ворчало, глодая пустынный пляж. Дрожащей ладонью Ури вытер со лба пот.

- И правда, жарко. Может, пойдем в дом?

- Думаю, мне пора, - натянуто улыбнулся я. - Мои заждались.

- Это не все, - остановил он меня. - Про двери в чужую душу. Это случилось в третий раз, пару дней назад. Ты знаешь, что Бог не дал нам с Шошаной детей. Да она и не сказать, что очень хотела. Я был женат на науке, она — замужем за бизнесом. И вот, недавно я увидел в газете фотографию Эйтана Мизрахи — мальчика, чьи родители погибли в террористическом акте. И меня точно что-то толкнуло: он может стать моим сыном! Как два раненых дерева, мы облокотились бы друг на друга, даруя любовь, заботу, поддержку. Я испытал в тот момент, может быть, и не такое сильное, как раньше, но ощущение открывшейся двери. А за ней — прощение всех грехов, жизнь, полная смысла и радости.

Попытался уговорить Шошану, такая мицва — вырастить сироту. И деньги у нас есть, можем дать мальчишке прекрасное образование. Но она уперлась: нет и нет. Своих не получилось — чужих не надо. В Израиле сирот не бывает — найдется ребенку достойная семья. Да и староваты мы для приемных родителей.

Ну что тут делать? Не расставаться же — столько лет вместе прожили.

Ури Бен-Хорин покачал головой и сгорбился над своим стаканом. Передо мной сидел несчастный человек, не покоривший ни одну из персональных вершин. Потому что какой толк, что ты взошел на Эверест, если перешагнул при этом через чью-то жизнь. Если растоптал свою любовь к ближнему. Не откликнулся на зов.

Но разве упав, не встают? А сбившись с пути, не возвращаются?



Домой я пришел поздно, однако дочка еще не спала. В пижаме она выбежала мне навстречу, растрепанная и похожая на плюшевого медвежонка.

- Папа! Ты будешь меня ругать!

Я устало нахмурился.

- Ну, рассказывай, что натворила.

Как заправский фокусник, она извлекла из-под вешалки обувную коробку, в которой спал маленький рыжий котенок.

- Это еще что?

У меня не было сил смеяться.

- Папа, его чуть не склевали чайки. А я его спасла! Ну, пожалуйста, пусть он останется у нас! Можно? Мама уже почти разрешила. Сказала, если папа не будет ругаться. Ну, можно? Можно? Пожалуйста!

Она прыгала от нетерпения.

- Можно, - улыбнулся я, и дочка кинулась мне на шею.

- Спасибо! Спасибо! Он такой маленький! Ты не представляешь, как он боялся! У него были такие глаза... как... как...

- Как открытая дверь?

Дочка удивленно вскинула бровки, но уже через минуту ее лицо расцвело улыбкой.

- Да-ааа, - протянула она радостно и недоверчиво. - Откуда ты знаешь?
Рассказы | Просмотров: 183 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 01/12/20 13:57 | Комментариев: 7

Чем удушливее сон — тем желаннее пробуждение. Нет лучшего лекарства от морока, чем утренний свет, разгоняющий остатки кошмаров. Чашка кофе, поданная любимыми руками, ласковый голос, желающий доброго утра, да хоть бы лай собаки или звонок будильника — и ты уже твердо стоишь в реальности, а твой страх лежит позади, маленький и плоский, как брошенная на пол рубашка. И место ему — в корзине с грязным бельем.

А если до рассвета далеко — лежишь и таращишься в потолок, пока за окнами не забрезжит заря, молясь, чтобы ночные химеры не утащили тебя снова в царство ужаса.

Но она не могла проснуться, как ни пыталась. Только переходила из одного иллюзорного мира в другой. Как будто блуждала по бесконечным комнатам внутри большого дома, не умея найти выход.

Она стояла на холме — связанная, с прозрачной лентой на глазах, одновременно слепая и зрячая — и смотрела вниз на город, над которым кружилась саранча. Подвижные желто-серые тучи, издали напоминавшие кучевые облака, подсвеченные закатным солнцем. Красивые, но что-то в них ощущалось болезненное, мерзкое, опасное. Словно бесформенная раковая опухоль захватывала тихие улицы, метастазируя в дома и заражая их ни о чем не подозревающих обитателей.

И — так бывает, конечно, только во сне — словно через гигантскую лупу она видела крылатых кузнечиков и знала, что эти твари хищные, способные поедать не только растения, но и человеческую плоть.

На город упала яркая звезда, и он рассыпался, точно конструктор лего. Взметнулся к лиловому небу черный дым. Внизу, под холмом, умирали люди, сожженные заживо, придавленные обломками зданий, размолотые и разодранные на части — и каждая их смерть отзывалась болью в ее теле. Она корчилась, не в силах разорвать веревки, словно пронзенная десятками мечей, и в то же время понимая, что все это сон... мутный, кошмарный сон, из которого надо вырваться. Еще одна попытка... отчаянный рывок наверх...

У нее почти получилось. Она как будто очнулась и лежала на сухой траве под странным пологом из веток и звезд. Но и это оказалось всего лишь окном в другое сновидение. Не успела она удивиться, как мираж смялся, сделавшись тонким, как целлофан, порвался и сгинул.

Перед огромной дверью выстроилась очередь. Люди стояли, прислонившись к стенам или сидели на корточках — но не группами или парами, а каждый сам по себе. Они как будто боялись прикоснуться друг к другу.

- Будете за мной, - сообщила худая женщина с землистым лицом, испуганно отшатнувшись.

- За вами — куда?

- В левую дверь.

- И что там?

Женщина пожала плечами.

- Увидите, когда войдете. Никто не знает.

На самом деле ей было все равно, что находится за левой дверью, и совсем не хотелось туда. Не скитаться по иллюзиям, а вернуться в свой собственный мир — в уютную спальню, вот о чем она мечтала, и пусть звонит ненавистный будильник, выдергивая из теплой постели. Пусть будет все, что угодно, только не эта карусель образов, смыслов, тревожных и неясных символов.

Почему она не может проснуться?

Она видела, что вокруг нее одни зомби. Говорящие и ходячие трупы с холодными руками и лицами, с бутылочным стеклом в глазах и крохотной, как фитиль керосинки, искоркой в сердце — последней частицей жизни. Чтобы сберечь это едва тлеющее зерно, эту горошину тепла, они сторонились друг друга, окружая себя плотной капсулой равнодушия, не тянулись друг к другу лучами света, словами поддержки и любви, уклонялись от объятий и слияния аур. Мертвые клетки. Разорванная нейросеть.

- Я не могу здесь больше! - в панике закричала она. - Выпустите меня отсюда!

Крик покатился по стенам, отразился от пола, усилившись во много раз, и достиг ушей тех, кто находится за переделами всего сущего.

Ответ пришел сразу.

- Нам очень жаль. Но пока ты спала, на город упали бомбы. Твой дом разрушен, и твоего тела больше нет. Тебе некуда просыпаться.

Голос не успел отзвучать, а она уже знала, что это правда, что иной правды нет и не будет. Говорят, что смерть во сне — легкая смерть. Ложь. Нет ничего страшнее, чем очутиться в ловушке ночных кошмаров, зная, что дверь в нормальный мир захлопнулась и ключ потерян.

- Так, значит, это был не сон? - жалобно спросила она.

- Мы не знаем, что тебе снится. Это все игры твоего разума. На самом деле ты идешь.

Она смутилась и поняла, что, действительно, идет. Исчезли зомби, левая дверь и дымные развалины. Она шла по бесконечному темному коридору, неся в руке дрожащий свет, и черные скалы вздымались вокруг, как океанские волны. Злые и разумные, они скалились на фоне тошнотворной небесной желтизны. Того и гляди сожрут заблудшую душу, слабую женщину, маленькую девочку...



Теплая рука легла ей на лоб, и девочка распахнула глаза — яркие, как у совенка, полные боли и ужаса.

- Тише... тише... Не надо плакать. Тебе приснился плохой сон.

- Мама, - пискнула девочка, - мне снилось, что я умерла.

Ошметки фантомов еще витали в воздухе, будто клочья черной сажи, никак не желая рассеиваться.

Мама ласково поглаживала дочкины волосы.

- Это всего лишь сон. Не бойся, милая, все хорошо. Скоро утро.

Девочка хотела объяснить, почему ее сон — правда, но слова толпились в голове и не шли на язык, словно в мозгу стояла заслонка.

Она тонула в маминых глазах цвета спитого чая — таких глубоких и прозрачных, как воды ручья, слегка подкрашенные мягкой желтизной палой листвы. И, словно камни поперек течения, сияли узкие черные зрачки.

«Моя мама — не человек, - сонно подумала девочка. - Да и я, наверное, тоже».

- Мама, ты — Бог? - спросила, внутренне замирая.

Но та лишь ласково покачала головой.

- Моя умница. Спи. Больше не будет плохих снов.

- Я не хочу возвращаться туда, - пробормотала девочка.

Ее взгляд скользнул к окну, уже посеребренному легким дыханием рассвета. За оконным стеклом маячила рябиновая ветка с красными ягодами и тихо падал снег. Ни войны, ни пожаров, ни смерти. Они остались на другой стороне земли, где все плохо, перевернуто с ног на голову, неправильно.

- Не надо возвращаться. Спи, моя хорошая, - настойчиво повторил мамин голос, и она послушно закрыла глаза, потому что можно верить или не верить снам, но нельзя не доверять маме.

Девочка спала, забывая кто она и кем была раньше. Забывая, что планета — круглая. Что смерть — необратима, а время течет только в одну сторону. Все, чему ее когда-то учили в школе, осыпалось в снег морозными горошинами перезревших ягод.

А в это время вселенский океан смывал кровь с другой стороны земли и огромная черепаха крепкими костяными челюстями пережевывала остатки кошмаров.
Миниатюры | Просмотров: 187 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 21/11/20 22:43 | Комментариев: 17

Как-то раз на рыбалке зашла речь об одном охотнике, случайно — а может, и не случайно — застрелившем на охоте своего собрата. Об этом происшествии писали в местной газете, в разделе криминальной хроники.
Ребята заспорили.
- Конечно, несчастный случай, - горячился Илюха. - С чего бы ему стрелять? Они даже не знали друг друга.
- А если и знали, - возразил Гоша, - псих он, что ли, сознаваться? Скажут, замочил из мести. Повесят убийство на парня, вот что.
А Эдик, наш городской приятель, молчал и улыбался — грустно и, я бы даже сказал, многозначительно.
- Что ты лыбишься? - удивились мы. - Думаешь, брешут газетчики? Выдумали все?
Мы сидели с удочками на складных стульях. Накрапывал дождь, и ветер налетал холодными порывами. Взъерошенная моросью, хмурая, катилась у наших ног река. Плакучая ива на другом берегу, растрепанная, как девица спросонья, полоскала в серой воде длинные желтые космы.
Эдик почесал в затылке.
- Почему брешут? Я им верю. А вот в случайности — нет, извините. Человек — он ведь что? Живет инстинктами. Он — хищник одиночка. А любой хищник порвет каждого, кто вторгся на его территорию. Скажете нет?
Мы дружно затрясли головами.
- Да ну, не гони. Мы ведь тоже типа охотники. Что ж нам, по людям палить? Рыбы в реке на всех хватит.
- Это да, - Эдик задумался.
Я видел, что ему не терпится поведать что-то интересное. Ну, и мы не дураки послушать. Тем более, что рыба клюет плохо. Делать, по сути, нечего.
- В детстве, - принялся он рассказывать, - я с весны до поздней осени жил у бабушки в деревне. «Дубки» она называлась. А бабушкин дом стоял на ее краю — в конце последней улицы. Деревья подступали к самому забору — не только дубы, как в названии, а березы, осины и почти никакого подлеска. Настоящее грибное угодье. Бабушка почему-то считала его своей вотчиной. «Наш лесочек» - так она говорила, имея в виду и меня тоже. В «грибной охоте» я участвовал, наверное, лет с трех, а может и раньше — как только научился как следует ходить. Она была нашей с бабулей тайной, совместным приключением и неисчерпаемой темой для разговоров. Помню весенний лес, очарованный солнцем, полный всяких цветов — медуницы, фиалок, лютиков, куриной слепоты. Снег недавно сошел. Зелень хрупка и прозрачна, как бутылочное стекло, и среди нее акварельными пятнами сияют голубые и желтые полянки. Весной бабушка искала странные грибы — сморчки, бархатистые, складчатые, похожие на губки для мытья посуды.
Летом наш лесок густел и мягко, изумрудно светился, а мы собирали на трухлявых пнях говорушки — летние опята. Их аккуратно, чтобы не повредить грибницу, срезали перочинным ножом и укладывали в большую, выстланную лопухами корзину.
Но основной грибной сезон начинался в конце августа. Бабуля без устали рыскала по пегой от листвы земле, ворошила палкой сухие кучи, извлекая из-под них лакомые трофеи: сопливые маслята, которые бабушка называла моховиками, яркие подосиновики или красноголовики, огненные хороводы лисичек, желтые и красные сыроежки, грузди, зонтики, подберезовики, лесные шампиньоны, дубовики, белые грибы. Последним она особенно радовалась, отчего-то выделяя их среди всех остальных, считала этакими аристократами грибного царства. Вернувшись домой, хвасталась перед соседями: «Сегодня с внучиком нашли пять... десять... пятнадцать белых!» И с таким торжеством объявляла, так гордилась, будто не о грибах речь шла, а о боевых орденах.
В наш лесок редко забредали посторонние. Не знаю почему. Вероятно, бабуля его заколдовала, сделала невидимым для чужих глаз. А может быть, дело в том, что он находился на отшибе, вдали от главных туристических троп? Но если все же кто-то появлялся, бабуля наступала на него с палкой-копалкой наперевес, точно солдат с автоматом, готовый выпустить очередь по нарушителю границ. Не гнала, конечно, лес ведь общий. Но люди словно чувствовали ее неприязнь и торопились убраться подальше.
В тот памятный день мы едва набрали четверть корзины, да и то, по бабулиным словам, всякой «мелочевки» - сыроежек и свинушек. Из «благородных» нам попался только подберезовик с широкой шляпкой и червивой ножкой и красноватый дубовик. Для нашего грибного лесочка улов небогатый. А все потому, что лето выдалось жаркое. Мимолетные и редкие дожди не смочили к осени грибницы. Даже мох под деревьями выгорел до мертвой белизны, стал сухим и ломким. Бабуля терпеливо ковыряла острым кончиком палки любые подозрительные выпуклости на земле, чаще всего обнаруживая кротовые норки, упавшие веточки, мухоморы и поганки. «Ничего, мой хороший, на супчик наберем, - бормотала она себе под нос, обращаясь как будто ко мне, но на самом деле упорно глядя себя под ноги. - Дай-то Бог!».
Ее нехитрая молитва была услышана, и чуть заметная тропинка во мху привела нас в самое сердце леса — туда, где под ворохом палой листвы он любовно нежил главное свое сокровище — гигантский боровик, плотный, кряжистый, сантиметров, наверное, тридцать в высоту. Бабуля на мгновение остолбенела, а потом коршуном кинулась на вожделенную добычу.
И тут позади нас хрустнула ветка. Мы обернулись одновременно — бабушка, побледнев от мысли, что огромный гриб мог найти кто-то другой, и я с корзиной в руке. На тропинке стояли, улыбаясь, незнакомые парень и девушка. Оба в резиновых сапогах, хотя вокруг царила сушь, в джинсах и легких куртках. Я словно вижу их перед собой. Его — сутуловатого и худого, с добрыми, чуть прищуренными глазами. И ее — очень красивую, светловолосую и слегка растрепанную, с дрожащим солнечным ореолом вокруг головы.
- Бабуль, взгляните, пожалуйста, - попросил парень, смущенно протягивая нам гриб на раскрытой ладони, - это, вроде, шампиньон? Он ведь съедобный, да?
Я видел, что это бледная поганка, но бабушка мелко закивала, одновременно стискивая до боли мою руку.
- Съедобный, съедобный. Очень хороший грибочек. И жарить можно, и варить. Берите, ребята, очень вкусный, не пожалеете.
- Спасибо, бабуль! - весело поблагодарил парень и опустил гриб в целофановый пакет.
«А ты молчи, - прошипела мне бабушка, провожая ребят взглядом. - Как траванутся - не будут больше шастать в наш лес. А то ишь...»
Почему я не закричал им вслед? Почему не вырвался от бабули и не побежал за ними, не предупредил?
Той осенью мне едва исполнилось восемь лет. Я знал, что бледная поганка ядовита, но еще не отдавал себя отчета, насколько она опасна. Поэтому бабушкино «траванутся» прозвучало для меня безобидно. А может, просто не успел среагировать, загипнотизированный ее приказом «молчи»? Трудно сказать. Но с тех пор я неоднократно прокручивал в памяти этот эпизод, и с каждым разом он окрашивался все более зловещими цветами. И, конечно, я надеюсь, что все обошлось. Что ребята усомнились и показали злополучную находку кому-нибудь еще. Что просто выбросили ее или потеряли. Что мы с бабулей оба ошиблись и гриб в самом деле оказался съедобным шампиньоном. Ведь могли мы ошибиться?
Но каждую ночь, закрывая глаза перед сном, я точно наяву представляю себе эту картину — парня и девушку, озаренных солнцем. Вижу, как взявшись за руки, они растворяются в золоте осени. И мне кажется, что они уходят в смерть.
Рассказы | Просмотров: 478 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 24/10/20 13:44 | Комментариев: 11

Я люблю допоздна бродить по городу. Вечером он похож на сказку, только уже рассказанную и почти забытую. Такой же холодный и пустой. Леденцовые домики с мансардами и покатыми крышами, еще зеленые деревья, с редкой золотой проседью в кронах, мягкий сумеречный свет. Дождь накрапывает, но совсем не мешает. Он пахнет морем и ранней осенью. Я хожу вдоль трамвайных путей и смотрю по сторонам.
Одни люди, гуляя, любуются машинами, другие — палисадниками, домами, старыми платанами. Третьи — лодками в порту. Кто-то с любопытством вглядывается в лица случайных прохожих, гадая о судьбах этих незнакомцев. А я обожаю наблюдать за кошками. Днем почти незаметные, к вечеру они покидают теплые лежанки, потягиваются и чистят шубки, готовясь к ночной охоте. Приветствуют друг друга или угрожающе ворчат, распушив длинные хвосты. Ночью город принадлежит им.
Я так долго изучал кошек, что начал понимать их язык. Не позы и не подергивания хвоста, а картинки, мысли, образы.
Миную перекресток и замечаю большую тигровую мурлыку. Она растянулась на парапете и моет шершавым языком лапку. Вид у нее довольный и сытый, а шубка блестит от влаги.
- Добрый вечер, госпожа кошка, - здороваюсь почтительно.
Тигра презрительно щурит зеленые глаза.
- Оставь церемонии, - говорит. - Присаживайся лучше, поболтаем.
Польщенный, я опускаюсь рядом с ней на парапет.
- Ты чья? - спрашиваю.
- Сама по себе, - вздыхает она и хвастливо, как мне кажется, добавляет. - Я — кошка-баюн.
Улыбаюсь, вспоминая русские сказки.
- Я думал, баюн — это кот.
- Бывает и кот, - легко соглашается тигра. - А я кошка. В нашем роду все баюны. Мы посылаем людям сны — кому какие нужны.
- Да? Расскажи, - прошу, неожиданно заинтересовавшись.
По рельсам, сверкнув желтым глазом, проносится трамвай. Похожий на мифического циклопа, он безлюден в этот поздний час, но полон изнутри теплым золотым сиянием. Мы оба провожаем его взглядами.
- Видишь этот дом? - спрашивает кошка-баюн и кончиком хвоста кивает на огромное строение с двумя блекло-желтыми фонарями у входа. Оно темное и тихое, словно окутанное осенней грустью. - Его хозяйку зовут Хельга. Одинокая вдова. Раньше она была известным врачом — чинила людям сердца. Вообще-то, мы, кошки, занимаемся тем же самым, верно?
- Да, - соглашаюсь я, - вы это умеете.
Закончив вылизывать лапу, тигра принимается за вторую. Быстрыми движениями моет уши и мордочку. На меня она как будто не обращает внимания, но при этом продолжает рассказывать.
- В полумраке комнат Хельга стоит у окна, обняв себя за плечи. В углах ее дома скопилась пыль. На этой неделе она не поменяла постельное белье, а сегодня утром забыла причесаться.
- Откуда ты знаешь? - удивляюсь я.
- Что тут знать? - снисходительно щурится тигра. - Вы, люди, для нас как открытые книги. Много лет назад, таким же сентябрьским дождливым вечером, Хельга потеряла нерожденного сына. Побежала за трамваем и поскользнулась на мокром асфальте.
- Какая беда! - восклицаю. - Но ведь потом у нее были дети?
- Нет, - чуть заметно качает головой кошка. - Но тот, кого любили, не может исчезнуть совсем. Он остался рядом с ней — не живой и не мертвый, не заметный для окружающих. Хельга видела его как бы на краю зрения. Из младенца он превратился в хрупкого мальчика с волосами, как солнце. Потом в красивого парня, в молодого мужчину. Но как Хельга ни пыталась, никак не могла как следует разглядеть его, потому что он исчезал вместе со взмахом ресниц.
- Как знакомо, - тихо вздыхаю я, и мы долго смотрим вслед второму трамваю.
Последний, отмечаю про себя.
- Сейчас ей снится сон. Ее сын, десятилетний мальчишка - именно таким ей нравилось его представлять. Но сегодня они впервые встретились глаза в глаза. «Мама, завтра я приду к тебе и мы опять будем вместе». - «Но как?» - улыбается она сквозь слезы. - «Я буду выглядеть по-другому, но ты меня узнаешь. Твое сердце узнает».
- А завтра? - спрашиваю, затаив дыхание.
Завтра порог ее дома переступит маленький рыжий котенок. И Хельга примет его, как родного.
Несколько минут я ошеломленно молчу.
- Но это, - наконец, выдавливаю из себя, - нехорошо.
- Хорошо, - возражает кошка. - Он крохотный, и ему нужна забота человека, еда и крыша над головой.
- Но ты обманула Хельгу!
- С чего ты взял, что обманула? Сны — не ложь и не правда, это просто сны. Котенок из нашего племени баюнов, он заговорит ее боль. В дом вернется радость. И после долгих лет темноты в окнах вспыхнет свет, потому что в душе воцарится любовь.
Закончив свой вечерний туалет, она спрыгивает с парапета и начинает тереться о мои ноги.
Я решаюсь.
- Кошка-баюн, - прошу, - нашепчи мне сон — такой, чтобы захотелось жить. Чтобы прошлое стало настоящим, а осень расцвела весенними красками.
- Мррр, - кокетливо мурлычет кошка. - А что я получу взамен?
Благодарно глажу ее темную спинку, а тигра пытается лизнуть мою руку. Ее узкие глаза мерцают во мраке таинственным изумрудным светом.
- Мой дом станет твоим домом. В нем есть мягкий диван, а в холодильнике — вкусное мясо. После ужина я задремлю у телевизора, а ты — у меня на коленях. Нас ждут уютные вечера, тепло и ласка. А по ночам — голова к голове — мы будем вместе смотреть счастливые сны.
- Мррр... Договорились!
Сказки | Просмотров: 217 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 19/10/20 12:53 | Комментариев: 10

До чего противно брести по слякоти в новых башмаках. Глина, жидкая и красная, словно брусничный суп, злобно чавкает, будто при каждом шаге откусывает от подошв крохотные кусочки. Капли дождя падают в нее, как семечки, чтобы через день-другой прорасти тонкими зелеными стебельками. Отдыхай, земля. Мы уходим.
Я шагаю рядом с Мирой, обходя застрявшие в лужах повозки, ленивые грузовики, прицепы и крытые фургоны, и думаю, как все в мире взаимосвязано. Если бы позавчера я не зашел в обувную лавку Яцика, то не выпустил бы детей из сот. Если бы не выпустил детей, то не лишился бы работы, а не потерял бы работу - не тащился бы сейчас по грязи в ботинках, которые купил у Яцика за три продуктовых талона.
Ненавижу торговцев обувью. Хотя умом понимаю - они тоже хотят есть, но что по их милости половина собирателей ходят босые, это ведь не дело. Да и я за те несчастные штиблеты целый месяц ухаживал за молодняком в улье - а на что они теперь похожи? Поднимаю одну ногу, другую, точно журавль на болоте. Подметки - не глянуть без слез. Шнурки слиплись, болтаются при ходьбе глинистыми колбасками. Мира смотрит на меня и смеется. "Не зевай, Локи, провалишься!" "Не провалюсь, - отвечаю, и тут же наступаю на скользкое и мягкое, бугристое, как моховая кочка - что совершенно невозможно, весь мох уже съели - извиваюсь червем и взмахиваю руками, пытаясь сохранить равновесие. Мира хохочет, как будто ничего забавнее в жизни не видела, и сама оступается в грязь.
Так вот, завалился я позавчера в обувную лавку, усталый после работы, а у Яцика на стойке, между парой резиновых сапог и ватными тапочками - какая-то штука, вроде болванки для шляп. Присмотрелся - голова. Не отрубленная, потому что обрубка шеи не видно, а вроде как закругленная, наподобие неваляшки. Лицо морщинистое, без ресниц и бровей, какое-то лысое лицо, бурые щеки, лоб в крупную складку. Голова очень старой женщины с веселыми глазами и седыми былинками волос на висках и затылке. Она улыбнулась и подмигнула мне, будто кораблик по воде пустила, столько маленьких волн разбежалось...
Привет, мне бы вон ту пару, малиновые, на елочках, - отбарабанил я сконфуженно, переводя дух, и на стойку покосился. - Что это там у тебя?
- Где? А, это! "Тетушка". Возьмешь? Да не бойся, даром. "Тетушек" нельзя продавать, - назидательно сказал он, - это неэтично.
Яцик рыхлый и угловатый, от его присутствия в комнате душно.
- Да на что она мне?
- На что, - Яцик, казалось, был озадачен. - Ну, мало ли. Может, интересно. Она много всяких историй знает, о прошлом, о том, о сем. Но дело тут на самом деле в другом. Главное, не на что тебе она, а на что ей ты.
- И на что я ей?
Яцик поскреб подбородок и вроде как задумался, но я-то знал, что он просто тянет время - скучно одному торчать в лавке, вот и пытается заболтать посетителей.
- "Тетушкам" нужно человеческое тепло, - изрек он, наконец, и, видя, как я выпучил глаза, пояснил. - Ну, внимание, забота... Все, что ты можешь дать. Тебе ничего не стоит, а для них - вроде как еда. Они без этого умирают. Вот, Локи, сейчас покажу тебе на примере. Взять хотя бы тапочки. Одни из крокодиловой кожи, легкие, красивые, прочные, сто лет носи - не износишь, а другие набиты черт-те чем и выглядят не пойми как, про долговечность я и не говорю - смотри, новые, а уже с носка вата лезет - но ты купишь их, а не первые, потому что в них ногам не холодно. Так и человек - без разницы, что он и как - важно, чтобы заботиться умел. Чтобы от него - в данном случае старой женщине - тепло было. Ты, Локи, умеешь, в этом твоя профессия - заботиться. Поговорить душевно, поинтересоваться, что да как. Женщины и дети, они создания слабые, зависимые, им мало набрать корзину грибов, но надо еще улыбнуться этак по-особому, чтобы расположение почувствовали... А я что могу, простой башмачник, который и женщину близко не видел, разве что собирательницу, грязную с ног до головы, с кульком подземных желудей. Вот тапочки набить ватой - это я могу.
Ну, и тому подобное. От его словоблудия меня иногда по-настоящему тошнит. Пока Яцик распинался, я пялился на "тетушку" и никак не мог сообразить, что она такое. По лицу как будто человек, но ведь не бывают люди без тел, так, чтобы одна голова. Разве что с возрастом тело усыхает, настолько, что исчезает совсем - но в это слабо верилось. Да еще питается чем-то странным, баснями да улыбками. Хотя, если разобраться, что я знаю об этих "тетушках"? Живые существа едят порой самые неожиданные вещи.
- Ладно, - вздохнул я, - беру, - и Яцик принялся заворачивать "тетушку" в лист грубой бумаги.
Со свертком и ботинками под мышкой я покинул лавочку. Накрапывал дождь, и обочины развезло. Несколько собирателей копошились под обглоданными деревьями - стоя на корточках, мучили тупыми совками землю, искали семена и желуди, но те схоронились, ушли на глубину, притворились камнями или катышками кротового помета. За полтора месяца город вылинял, точно старый забор, из праздничного зеленого сделался унылым и бурым.
Из-под стены ближайшего здания выскочила крыса - мокрая, в блестящей серой шубке, но не успела добежать до середины улицы. Один из собирателей, не то парень, не то девушка - лицо чумазое, не разобрать - остановил ее ударом совка по голове, поднял за хвост двумя пальцами и запихнул в мешок. Остальные посмотрели на него с завистью.
По дороге домой я зашел на склад и на последний талон взял полкило белых грибов.
На кухне меня дожидалась Мира. То есть не то чтобы ждала, а просто пекла на печке каштаны - но мы с ней так привыкли ужинать вместе, что всегда стараемся выходить на кухню в одно и то же время. Большинство собирателей, да и не собирателей тоже, едят сырое, но я люблю жареные грибы, а Мира страдает размягчением десен и жевать сырые каштаны ей больно.
Она напомнила мне сегодняшнюю крысу - такая же мокрая и гладкая, с заостренной мордочкой и тонким хвостиком серых волос. Только крысы за версту чуют, где что плохо лежит - и в борьбе за пищу они наши вечные конкуренты - а Мира нескладная и близорукая, с вечно заложенным носом. Как у всех собирательниц, пальцы у нее сухие и верткие, с длинными фалангами и ногтями, обломанными чуть ли не под корень. И все равно она мне чем-то неуловимо нравится. Вечера на кухне, бок о бок с соседкой, когда грибы на сковородке скворчат, а каштаны в тазу пышут жаром, и чайник сморкается кипятком - мое любимое время дня, награда за проклятую суету и вездесущую грязь.
- Привет, - кивнул я Мире, - как улов?
- Целый день возилась, нашла семь штук, - хмуро отчиталась она. - Три отдала на склад, а мне что осталось? Это же смешно, Локи. Не понимаю, почему мы до сих пор здесь торчим, когда уже давно все съели. Пора сниматься с места.
- Да, я думаю, не сегодня-завтра... Хочешь грибов?
В ее словах мне послышался упрек. Чтобы прокормить таких, как я, таким, как Мира, приходится отдавать чуть ли не половину найденного. Чего ради? Как сказал бы Яцик, так устроен мир, и эта банальность убеждает, когда вокруг зелено и сытно, а когда весь город и окрестности черны и перекопаны, и живот сводит от голода - тогда и начинаются вопросы.
- Хочу.
"Тетушка" в кульке недовольно прокашлялась и я, поспешно водрузив ее на стол, принялся разворачивать бумагу.
Мира заинтересовалась.
- Вот так фокус, Локи! Живая голова. Ее можно есть?
- Я тя щас съем, - огрызнулась "тетушка". - Тля.
Она беззубо оскалилась, видимо, для острастки, а я чуть не выронил от неожиданности сковородку. В гневе "тетушка" была похожа побитую морозом картофелину, мягкую и бурую снаружи и рассыпчатую, приторно-сладкую в сердцевине. Из тех, что оголяются на ветру, на белом-белом поле, беззащитные перед человеком - и убежать бедняги не могут, и зарыться им некуда, земля промерзла метра на полтора вглубь.
- Фу, гадость какая, - поморщилась Мира. - И где ты ее только выкопал, Локи, а главное - зачем? Еще скажи, что эту штуку надо кормить. Самим лопать нечего.
Я пожал плечами.
- Яцик дал. Навязал, можно сказать. Ты ведь знаешь Яцика, от него просто так не отделаешься. Говорит, заботиться надо, разговаривать... а то помрет. Это у них вместо еды. Может, поболтаешь с ней, а я пока грибы пожарю?
- Эх, - вздохнула Мира, - вот бы у всех так - вместо еды. Язык почесал - и сыт. А то жуем, жуем, а толку ноль. Все обратно выходит, да еще хуже, чем было. Так ведь, Локи?
Она обошла "тетушку" кругом, заглянула под стол, точно надеясь обнаружить систему питающих трубок или маскировочных зеркал, но под ним только пахло пылью и валялся мятый бумажный стаканчик.
- О чем же с ней болтать, - спросила недоуменно, - если она не пойми кто?
- Она просто очень старая, - возразил я. - Гораздо старше нас с тобой, старше Ядвиги, ну, знаешь начальницу мою, главную воспитательницу улья? Может, и мы в ее возрасте станем как гнилая репа? Ни от чего нельзя зарекаться. А может, когда-то все были такими, а потом сделались, как мы? Да мало ли что бывает? Не обижай ее, Мира.
Но "тетушка" уже обиделась. Она сопела и перекатывалась с боку на бок - так что внутри у нее что-то поскрипывало, как сухая древесная труха - и плевалась ругательствами, словно акация горошинами.
- Термиты мусорные! Саранча! Вошки-шмарошки! Сами вы не пойми кто. Не люди, а насекомые какие-то. Только и умеете, что жрать да испражняться. Загадили всю планету, а построить что приличное - кишка тонка. Сидите в своих сотах, друг до друга дотронуться боитесь. У вас даже оплодотворение - и то экстракорпоральное.
- Какое? - переспросил я озадаченно, а Мира отчего-то вдруг погрустнела, поджала хвост, вернее, лицо у нее сделалось, как у зверька, поджавшего хвост - брезгливое и виноватое.
- Какое-какое... зеленое! - осклабилась "тетушка". - Дурачье! Себя не знаете, а других судить беретесь. То ли дело раньше... в мою-то молодость... Какие были города, какая жизнь... Небоскребы, мосты, фейерверк огней... Не ваши облезлые фургоны и дохлые керосинки...
"Тетушкин" голос вдруг зазвучал мягко, раздумчиво, почти задушевно. Она даже шепелявить перестала. Что-то небывалое происходило на наших глазах, неслыханное. Словно окошко приоткрылось в иной мир, крепкий и свежий, как луковица, в котором растения дружат с человеком, а не удирают от него во все лопатки, и дома так высоки, что облака висят на карнизах, точно мокрое белье, и в каждой кухне на столе стоит тарелка горячего супа, и дети резвятся на воле, играют в салки или паровозик.
- Но-но-но! - возмутился я. - Вот уж чего быть не может. Если детей выпустить из сот, они съедят друг друга. Это мы, взрослые, умеем себя контролировать и понимаем, что, - опять идиотское Яциково, - неэтично. А детская психика незрелая, подчиняется инстинктам. Наши инстинкты говорят нам что?
- Ешь все, что видишь! - подхватила Мира. - Бей все, что движется. Хватай все, что убегает.
- Да, - подтвердил я. - Иначе человеку не выжить.
"Тетушка" аж побагровела, точно налилась изнутри свекольным соком. На шишковатом лбу проступили фиолетовые пятна. Я и не думал, что она способна к подобным цветовым метаморфозам.
- Дурачье! - только и выдавила из себя любимое, как видно, словечко. - Что же вы наделали, а? Все сломали, все... - проскрипела пафосно, а потом изрекла что-то совсем уж философское. - День, когда дети перестали играть - был смертным днем цивилизации.
Вот так, не больше и не меньше. Смертный день. Смешно, правда? Ну, мы с Мирой решили, что достаточно позаботились о старой брюкве, поужинали и разошлись по своим отсекам. "Тетушку" я оставил на кухне, пусть поспит или чем она в одиночестве привыкла заниматься, но картинка, ей нарисованная, засела в голове - и варилась там, как береста в кастрюле. Ребятня посреди лужайки, топчутся, тянут друг к другу ручонки, толкаются. Жаль, что не спросил "тетушку", что за игры такие: паровозик и салки - легче было бы представить.
Улей сонно, равномерно гудит. Я иду по коридору: с правой стороны тянутся стеклянные двери сот, а с левой навален всякий хлам: ломаные табуретки, тряпки, ведра и тазы, и, конечно, игрушки - мягкие и твердые, линялые, почти целые. Густой сладковатый запах сочится из щелей. Так пахнут дети - одновременно сладким и кислым, острым, незрелым. Детям игрушки не нужны - они не берут их в руки, и даже, как будто пугаются. Я сам не видел, но Ядвига так говорит. Поэтому бесчисленные мячики, гномики, кубики, прыгалки, куклы и лошадки валяются в коридоре, вне сот. Считается, что смотреть на них - сквозь стекло - для малышей полезно, развивает зрение и речь, хоть я и не понимаю, какая тут связь, но мне кажется, что на самом деле Ядвига хранит весь этот мусор из сентиментальных побуждений. Она - из того поколения детей, которые еще играли. Не думаю, что в компании, но хотя бы не шарахались от плюшевых мишек и пластмассовых кубиков, как от чумы. Таких осталось немного - кроме Ядвиги, человека два-три, самых древних.
Я выметаю мусор из сот, меняю грязные простыни, из большого пакета насыпаю в миски сухой корм - сушеные корни, ягоды, очищенные от кожуры желуди и орехи, мелко нарезанные грибы. Все полезное и наверняка вкусное - я бы сам от такой еды не отказался. Малышня жует лениво, сонно, она, вообще, малоподвижна и начисто лишена любопытства. Кажется, в детстве я таким не был, хотя точно не помню, но ясно одно: время течет, люди меняются - а к лучшему или к худшему, кто знает.
"Ну, и почему они должны друг друга съесть? - размышляю. - Ведь я их хорошо кормлю. Пусть инстинкты у них звериные, но ведь сытый зверь - плохой охотник. Может, права эта мороженая свекла, и детенышам совсем не вредно немного поиграть вместе?"
Была не была. Покидая соты, оставляю стеклянные дверцы открытыми. В лучшем случае докажу неагрессивность потомства и тем самым посрамлю Ядвигу с ее глупыми воспитательными теориями, а в худшем... ну, а в худшем, человечество останется без детей. Не беда - сделаем новых.
Никогда прежде я не видел старуху такой бешеной. Ядвига топала ногами, размахивала шваброй у меня перед носом, да так, словно вот-вот ударит, и орала что-то об ужасах цивилизации, да о том, что, мол, сегодня сложили пирамидку, а завтра - построят ракету. В общем, не понял я ничего из того, что она кричала, и только посмеивался над ее блошиными прыжками. Каюсь, я поступил опрометчиво - но ведь ничего же не случилось? Ну, выползли ребятишки в коридор, ну, подержались друг за друга. Ну, поставили кубик на кубик, а сверху - еще один... Даже в паровозик не сыграли.
Но работу я потерял. Прогнала меня Ядвига с глаз долой и разжаловала в простые собиратели. Не видать мне больше ни теплых, чистеньких сот, ни продуктовых талонов. Когда пострадавший за мечту, голодный и никому не нужный, я уныло плелся обратно, то увидел, что дома уже встали на колеса.
"Переезжаем", - шелестело от фургона к фургону. - "Куда?" - "Должно быть, к югу. Скоро зима".
А ведь и правда. Я поднял взгляд к небу - в тумане, покачиваясь на ветру, точно телеги на ухабах, плыли тугие облака. Медленно - и по-осеннему основательно - накрапывал дождь.
Тусклый, безрадостный пейзаж. Изрытая глина. Стволы, обглоданные, без ветвей и коры. Торчат, как фонарные столбы на старых картинках. Ни травинки, ни листика, только бесполое людское месиво - длинные серые балахоны, бледные руки, плоские лица. Я поискал глазами Миру. Вот она, сгорбленная, с большим рюкзаком, как улитка, волочащая на спине домик. Помахал ей рукой, она заметила, улыбнулась и закивала в ответ - мол, собирайся, Локи, перебираемся на новое место.
Мы никогда не возвращаемся. Бежим, как воры или погорельцы, оставляя после себя мертвую землю. Наверное, что-то в ней сохранилось - ведь не способен человек найти и уничтожить все, до последнего семечка. Из одного желудя вырастет лес, не через год и не через два, но когда-нибудь вырастет.
Я вдруг понял, на что кивает Мира и отчего так лукаво улыбается. У колеса одного из фургонов бултыхалась в луже вчерашняя "тетушка". Не иначе кто-то ее выкинул, чтобы не брать с собой лишнее. Путешествовать надо налегке.
"Тетушка" лежала в грязной воде и длинным, похожим на мокрую тряпку языком слизывала со щек дождевые капли. Она выглядела вполне довольной. Я подумал, что вот ведь черт, не ошиблась Мира. Надо было съесть эту голову, потому как не гомо сапиенс она вовсе, а растение. Картошка, дыня, репа или перекати поле - пес ее разберет, их зеленый брат на какие только уловки не пускается, чтобы обвести нас вокруг пальца. Фигурально выражаясь, потому что пальцев у них, конечно, нет. И никакого человеческого тепла им не нужно, а только дождь и солнечный свет - как, впрочем, и всем нам. Счастье на самом деле штука незамысловатая.
Фантастика | Просмотров: 214 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 15/10/20 21:39 | Комментариев: 11

Мы познакомились в самолете и, как это часто случается в дороге, разговорились.
- У вас душа не на месте, - заметил мой попутчик.
Стюардесса только что принесла готовые обеды, но мне кусок в горло не лез.
- Боюсь летать, - вздохнул я.
Иван Николаевич, так его звали, усмехнулся.
- Летать страшно, потому что противоестественно. Если бы для людей было нормально отрываться от земли, мы все рождались бы с крыльями. Или легче гусиного пуха.
Мне стало обидно за человечество.
- Может, мы и не гусиный пух, но и не камни. И подняться в воздух можем, пусть и не без помощи машин.
- Не камни, говорите? Помню со мной в детстве произошел случай. Мы с ребятами часто собирались у моего друга на даче. У родителей Вадика был роскошный сад, и там мы прятались от взрослых, ели вишни, иногда разводили костер. Сухие ветки и палые листья — получалась большая дымная куча. Сестра Вадика, красивая малышка лет четырех, изящная, как куколка, все время крутилась рядом с нами. Он почему-то звал ее Лягушкой. Там мы часто играли в «Верю-не верю». Один из нас рассказывал историю — чем невероятнее, тем лучше, а остальные угадывали, правда это или выдумка.
- Есть такой телевизионный сериал, - сказал я.
Иван Николаевич хмыкнул.
- Хотите сыграть? Я расскажу историю Вадика, а вы решите, правда это или нет.
Я кивнул. Несколько минут мы молча ели. Мой попутчик — спокойно и с удовольствием, я — нервно прислушиваясь к гулу мотора.
- Однажды Вадик с дедом пошел на сказочное представление, - начал Иван Николаевич. - Очень занятное. Представьте себе огромный зал. Даже не зал, а как бы поляну, окаймленную высокими деревьями-колоннами и всю усеянную камнями. Не какими-то самоцветами, а по виду обыкновенными булыжниками разных размеров. Дети с родителями заходят, в зале темно, и только эти камни слабо мерцают. И вдруг они раскрываются, как цветочные бутоны, а из них выходят сказочные персонажи — яркие, как живые. Принцессы, русалки, баба Яга, звери всякие, золотая рыбка, Жар Птица, Конек Горбунок.
- Из камней?
- Да, такой эффект. На самом деле они в темноте светом нарисованы. Вадик не понял, как именно, да оно и не важно.
- Вроде лазерного шоу?
- Тогда, наверное, такого не было. Разумеется, что-то брать оттуда строго запрещалось. А Вадик не удержался — поднял зеленоватый камешек, самый маленький, из которого Царевна Лягушка появлялась, и положил в карман.
Я улыбнулся.
- Этот камень оказался волшебным?
- Возможно. Вернувшись домой, в родительской спальне он увидел детскую кроватку, в которой спит малышка — сестрёнка. А камушек исчез.
- Они с дедушкой смотрели спектакль, а мама лежала в больнице? - предположил я.
- А вот и нет. Девчонка, как выяснилось, не новорожденная, уже ползала и пыталась вставать на ножки. Каково, а?
- Удочерили? Взяли сироту?
- Вот и мы так подумали и сказали Вадику. Он сперва смутился, а потом покачал головой. Лягушка — не обыкновенная девочка. Когда мама ругается, кричит на нее, или папа выпьет и начнет буянить — она превращается в камень, в зеленоватый булыжник, и лежит тихо в комнате у брата. Или по ночам исчезает из кроватки и мерцает зелёным светом на стенах, как Царевна Лягушка в сияющей короне.
- Это же сны.
- Вы так считаете? - насмешливо изогнул бровь Иван Николаевич. - И, конечно, мы стали приставать к Лягушке, мол, покажи, как ты умеешь. А она только хлопала ресницами и смотрела на нас пронзительно зелёными глазами. Вот такая история. Ну, и каков ваш вердикт?
Я пожал плечами.
- Выдумка, конечно.
- Нет, правда, - возразил Иван Николаевич, складывая на коленях салфетку.
Между рядами прошла стюардесса с тележкой, и мы отдали ей пустые подносы.
- Откуда вы знаете?
- Знаю, потому что годы спустя женился на этой лягушке. И слова друга могу подтвердить. Бывает, что просыпаясь посреди ночи, я вижу, как она становится светом. И, знаете, я стараюсь очень бережно нести ее по жизни, но все равно, когда моей любимой больно, когда несправедливость или обида слишком велики — она каменеет. И требуется очень много тепла, чтобы отогреть этот неприметный зеленоватый булыжник и снова превратить его в человека.
Иван Николаевич замолчал, словно к чему-то прислушиваясь. А я размышлял о волшебных камешках. Что они такое? И что случилось бы, если вместо зеленого — лягушачьего Вадик взял бы, например, камень Бабы Яги? У него появилась бы добрая бабушка? Или злая... Нет, сказки злыми не бывают. Не должны быть.
Над нашими головами вспыхнуло табло «пристегните ремни», и самолет зашел на посадку.
Сказки | Просмотров: 197 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 12/10/20 01:21 | Комментариев: 10

Весь день накануне температура держалась около нуля. Ни тепло, ни холодно, а мерзко и липко. Гриппозное мутно-лиловое небо ежилось в ознобе и отхаркивало на опавшую листву игольчатую мокроту. Белое на золотом — красиво. Но Эгон знал, что ночью, ближе к утру, выпадет настоящий снег — глубокий, хрусткий, как свеженакрахмаленная простыня — и заботливо укроет город вместе со всеми его обидами и грехами.
Потому что эта ночь — особая, и просыпаться после нее надо если не обновленным, то хотя бы чуть-чуть другим.
Он потоптался у калитки, пытаясь просунуть руку в узкую щель почтового ящика. Ключик недели две как потерялся, но Эгон все никак не мог заказать новый. «Завтракайте вместе с Мартиной Штратен», - интимно шепнул ему в ухо мужской голос и смущенно прокашлялся. «Сам завтракай, недоумок, - буркнул Эгон, - в шесть часов вечера», - и переключился на «Гельзенкирхен Лайв». Его тут же окутало, закружило, поволокло, точно конфетный фантик по тротуару, переливчатое облако восточной музыки. Цимбалы, флейты и еще какой-то инструмент с грустно-пронзительным звучанием. Привычка слушать радио в наушниках осталась у Эгона с юности, но если раньше он выискивал в эфире молодежные программы, то теперь ловил все подряд — болтовня незримых модераторов и диджеев заглушала его собственные невеселые мысли и творила сладкую иллюзию дружеской беседы. Они казались удобными собеседниками, эти радиоголоса — забавляли и развлекали всякими прибаутками, но не лезли в душу, не задавали мучительных вопросов, не стыдили, когда что-то выходило вкривь и вкось. А главное — их можно было в любой момент включить или выключить.
Музыка резко оборвалась, и женщина-диктор — своя, гельзенкирхенская, он помнил ее по имени Марта Беккер - бодро произнесла: «А теперь по просьбе Морица Кухенберга мы передаем песню для его бывшей жены Ханны Кухенберг. "Дорогая, я приду к тебе на чашечку кофе. Готовься"». Последнее слово поневоле прозвучало угрозой, но экс-супруга, наверняка, не испугалась. Ночь непрощения — это не ночь страха.
Эгон ухмыльнулся. Он знал чету Кухенберг, что не удивительно — в маленьком городке многие знают друг друга. Мориц и Ханна жили как кошка с собакой и расстались очень плохо. Когда, как не сегодня ночью, им встретиться за чашкой кофе?
Эгон сбросил куртку в прихожей и прошел в мастерскую. Он тоже собирался в гости, но сначала надо было выбрать подарок. Вернее, решить, какой из двух — тщательно и любовно выточенных, отполированных до лоска. Две собаки — одна еловая, светлая, сидит на задних лапах, сложив передние, как ладони во время молитвы. Этакий четвероногий ангел, только без крыльев. Другая - из мореного дуба - лежит, свернувшись кольцом и опустив морду на распушенный хвост. Эгон закончил выпиливать их на прошлой неделе и понемногу готовил для подарка — каждый вечер, когда на смутном изломе дня и ночи небо над Вельзенкирхеном белело, просвечивая первыми звездами, он ставил фигурки на подоконник и, пока те наливались призрачным сиянием, садился рядом и вспоминал. Это стало чем-то вроде ритуала — напитать подарок тем, что не можешь обобщить в словах. Жизнь — длинная, со множеством потайных чуланов и закоулков, и каждый не опишешь, не объяснишь. И вот, когда до ночи непрощения оставалась пара часов, Эгон почувствовал, что фигурки готовы и готов он сам.
Скульптуры ждали его, как дети. Обнаженные дриады с фонариками в руках, высокие, в полчеловеческого роста кенгуру, садовые гномы всех мастей, жирафы с тонкими пятнистыми шеями. Пастушок, играющий на дудочке... Пока один. Если получится продать, Эгон наделает таких еще. Почти все фигуры выструганы из мягкого дерева - липы или ольхи — из цельного куска, иногда со светлыми или темными вставками. Для отделки он брал сосну, яркую и солнечную, кружевной клен, маслянисто-коричневый дуб, золотисто-лимонный барбарис, розовый ясень, красноватые акацию или карельскую березу, темно-красную вишню или волнистую, с легким фиолетовым оттенком сирень.
Слушая вполуха нестройный речитатив - песню для Ханны Кухенберг — Эгон двинулся по мастерской, здороваясь с каждым своим питомцем. Он чувствовал себя хирургом, который осматривает больных, нуждающихся в нем, доверенных его скальпелю. Некоторые были уже здоровы, то есть совершенны.
Эгон обошел круг и остановился перед двумя собаками. Музыкальная передача кончилась, началось традиционное интервью. Известная молодая журналистка из Дюссельдорфа беседовала с пожилым учителем гельзенкирхенской начальной школы. Вопросы были глупыми, а ответы — сдержанными. Скучно, но все-таки лучше прошлогодней проповеди с ее набившим оскомину «возлюбите врагов».
- Скажите, герр Фредерик, - суетилась молодая женщина, и ее бестолковое нетерпение то и дело прорывалось в голосе визгливыми, прыгающими нотками, - почему такой обычай? Все мировые религии предписывают людям прощать друг друга — христианство, иудаизм, вот, у евреев даже есть такой день Йом Кипур, когда все извиняются друг перед другом за причиненные обиды. А у вас, в Гельзенкирхене — ночь непрощения. Почему так?
- Не каждый готов признать свою вину, - спокойно ответил Фредерик, а Эгон, одобрительно хмыкнув, погладил лежащую собаку. Он мог бы поклясться, что та шевельнулась в ответ, настолько живой, плотной и осязаемой казалась льющаяся по его пальцам - прямо в древесные капилляры - ненависть. - И не все можно простить. Наверное, и не все нужно...
- Что нельзя простить? - спросила журналистка, и Эгон, улыбаясь, представил себе тонкую улыбку старика-учителя.
- Разное бывает. Иногда мелочь, глупость какая-нибудь, что уж больно глубоко врезалась, иногда сломанная жизнь. У кого как. И это непрощенное камнем лежит на сердце и мучит человека. Вот, как совесть, мучит, только совесть — это когда ты сам собой не прощен. А если другой — тогда обида. О ней хочется сказать, но всякие условности не дают: стыд, страх, приличия... Ночь непрощения — это праздник истины. Ночь, когда можно откинуть условности.
«Легко сказать - откинуть, - подумал Эгон, - когда ты их с первым глотком воздуха впитал. Я к этому много лет шел, к сегодняшней ночи». Положив черную собаку на верстак, он принялся заворачивать ее в хрустящую желтую бумагу. Собачий ангел грустно наблюдал за ним. «Ничего, друг, ты мне тоже пригодишься», - подмигнул ему Эгон.
- А подарки? - наседала дотошная радиодива. - У вас принято дарить друг другу, вернее, враг врагу, - Эгону показалось, что она усмехнулась своей шутке, - маленькие предметы... Довольно необычная традиция.
- Через действие слова обретают плоть. Лучше подарить, чем, например, ударить.
- Наверное, такие дары приносят несчастье? Как... - журналистка запнулась, подбирая слово. По интонации чувствовалось, что она озадачена, - … амулеты, только наоборот.
- Несчастье? - переспросил старик, озадаченный ничуть не меньше, но отнюдь не странной метафорой. - Кому? Нет, что вы! Вовсе нет.
Они явно не понимали друг друга.
Эгон со вздохом выключил радио и снял наушники. Тут же в стиснутых пустотой висках разлилось онемение и неприятный зуд — словно голову со всех сторон обложили ватой. Тишину он не любил — разве что лесную, переливчатую, напитанную трелями птиц, всплесками и шорохами. Но в безмолвии постигался смысл, и фрагменты мозаики складывались в картины. Эгону нужно было собраться с мыслями.
Запеленав деревянную фигурку, как младенца, и прикрывая ее полой куртки от холодного ветра, он вышел на улицу. Городок выглядел безлюдным, и в то же время как-то неуловимо копошился за сдвинутыми занавесками, сетчатыми заборами и закрытыми ставнями. Проплывали свечные огоньки в чердачных окнах. Скользили по стенам обращенных к дороге домов чьи-то тени, взгляды и голоса. Путь предстоял неблизкий — за два квартала, потом через мост за городской автобан и дальше по склону холма в нижний город, туда, где жили люди побогаче Эгона. Пока он шел, совсем стемнело. Нижний город был освещен лучше верхнего и сверкал празднично и ярко, точно рыночная площадь перед рождеством. Горели желтые фонари. Во многих садах поблескивали дымчато-лунные «светлячки» на солнечных батареях. В полуголых ветвях яблонь и густых кронах вечнозеленых кипарисов мерцали - похожие на вплетенные в девичьи косы ленты - гирлянды разноцветных лампочек. Холодало, и по краю тротуара начал намерзать тонкий сахарный ледок.
Эгон остановился перед ажурными металлическими воротами, за которыми возвышалась — ему хотелось сказать «вилла» - но на самом деле это был просто большой добротный дом. Именно такой, в котором пристало жить уважаемому человеку, политику, без пяти минут мэру Гельзенкирхена.
«Ну, насчет мэра — это ты загнул, - шевельнулась под полой куртки деревянная собака, уперлась ему в бок жесткой мордой так, что стало больно. - Преувеличиваешь. Выдаешь нежелаемое за действительное».
«Нет, не преувеличиваю, - возразил Эгон, радуясь, что подарок обрел дар речи. - Йохан сможет. Ему везет, потому что все его любят».
Брат сам вышел ему навстречу в шелковом тренировочном костюме и тапочках на босу ногу. Поеживался и потирал руки, все такой же грузный, слегка мятый, будто спросонья или с похмелья, по-медвежьи сильный и неуклюжий. Он казался вдвое массивнее худого, суховатого Эгона, хоть тот и был выше почти на полголовы. И — удивительное дело — эта неуклюжесть и уютная, как бы домашняя помятость сразу, исподволь и ненавязчиво, располагали к себе.
- Ну, брат, заходи. Рад, очень рад... А мои все разбрелись — жена к соседке, дочка к подружке побежала. Сам знаешь, что за вечер сегодня. Эх, посвежело... Да ты проходи, замерз небось? Весь дрожишь.
Эгон криво улыбнулся.
- Да, промозгло.
Они прошли через темную прихожую в уютно освещенный зал. В декоративном камине трепетал иллюзорный огонь — красно-оранжевый лоскуток, бьющийся в потоке воздуха. Эгону было неловко за влажные следы на полу, но разуваться он не стал, да и Йохана, судя по всему, мало беспокоил слегка подмоченный ламинат.
- Ну, брат, давай по маленькой? Мне много нельзя — давление, но чуть-чуть для здоровья полезно.
- Не надо, я не хочу, - замотал головой Эгон, но Йохан уже разливал по стопкам ароматный яблочный шнапс.
- Так что, за встречу? Редко ты заходишь. Совсем меня забыл, брат, нехорошо. Да ты садись, - пригласил Йохан и сам опустился в кресло у стеклянного столика, лицом к поддельному камину. - Дешевка, конечно, но что-то в этом есть. Успокаивает.
- А ты? - Эгон сел, неловко стиснул в ладони холодный стаканчик. - Не забыл? Я, собственно, зачем пришел... Вот, подарок тебе, - он никогда не отличался красноречием, а тут и вовсе словно язык обжег, и теперь тот, больной и вялый, ворочался во рту, и слова получались такие же вялые и больные.
Йохан поставил стопку и посмотрел на него, как в детстве, по-особому, чуть склонив голову набок. Этот прозрачный взгляд, который Эгон много лет назад называл «рентгеновским», как будто говорил: «Ну? Продолжай... Да что ты можешь сказать? Я и так вижу тебя насквозь».
- Вот, - повторил Эгон и, раскутав собаку, протянул ее брату.
- Ну и ну! Да ты настоящий художник, - похвалил Йохан. - Как ты их такие делаешь? Живая, ей богу! Вот-вот проснется и залает. Открой секрет, а?
Он ощупал подарок, скользя подушечками пальцев по гладкому дереву, как слепой или человек, который не верит своим глазам, и снова выжидательно склонил голову. «Ну?»
- Я не могу тебя простить, - начал Эгон и сухим языком облизал пересохшие губы, точно наждаком по ним провел. - Я никогда тебе не прощу («ну, помоги мне, спящая собака!»), что ты был всегда самым лучшим... любимчиком в семье... а я — как бы пасынком, не родным. Нет, погоди, - сказал он быстро, заметив протестующий жест Йохана, - дай договорить. Не перебивай меня, это не принято. Тебя любили и тобой гордились, а я всем мешал. Я был ничем не хуже тебя, но тебя хвалили за успехи в школе, а мне только снисходительно кивали, тебе покупали лучшие вещи, а я донашивал за тобой, меня наказывали за любые провинности, а ты...
- Конечно, не хуже. Разве может один человек быть хуже другого? Но, Эгон, ты заблуждаешься. Я понимаю тебя. Детские обиды, они иногда самые крепкие, но ты неправильно смотришь на вещи. Мама любила нас обоих, а отец... ну, отцы всегда гордятся старшими сыновьями. Наверное, это неправильно, но...
- Помнишь, тебе было семь лет, а мне пять? - спросил Эгон. - Я нарисовал солнышко в твоей школьной тетрадке.
- В учебнике математики. Зеленым фломастером.
- Пусть так. Ну и что? Да сколько он стоил, этот учебник, десять марок? А меня за это солнышко заперли в чулан, на весь день, - Эгон поежился — от воспоминаний детства веяло холодной сыростью, запахом плесени и темным, невыносимым ужасом, как из того чулана. Он отхлебнул шнапс и скорчился в глубине кресла, обхватив себя руками за плечи. - Я несколько часов подряд молотил в стены, кричал, плакал... кажется, даже молился, по-своему, по-детски... а потом просто лежал на земляном полу и представлял себе, что умер.
- Да ты там минут сорок пробыл.
- Нет, целый день. Думаешь, я мог забыть? А когда меня выпустили, все стало каким-то другим. Небо, трава... как будто с них тряпочкой стерли глянец. Знаешь, на что это похоже? Как будто я так и не сумел выйти полностью, и часть меня осталась сидеть в чулане.
Алкоголь не согрел и не опьянил, но приглушил мысли. Эгон затих и присмирел, глядя на иллюзорный огонь. Но лежащая на коленях у Йохана деревянная собака не молчала — продолжала вспоминать.
Материнская нелюбовь подобна проклятью — жестокому, бессмысленному и страшному. Эгон всю жизнь чувствовал себя проклятым. Он так и не научился, как его брат, ловить золотые мгновения — те замаскированные под случайности шансы, которые предлагает человеку судьба. Он всюду приходил слишком поздно, когда его не ждали, и уходил с пустыми руками. Он так и не успел сделать предложение любимой девушке — его опередил Йохан. Пока брат учился в университете на юриста, потом делал карьеру, Эгон брался то за одно, то за другое, искал себя, да все никак не получалось. Менял профессии, переучивался, то кровельщиком был, то садовником. Вот так тянуло его то ввысь, то к земле... Четыре года работал лесником. Именно тогда Эгон заметил, что дерево само ластится к рукам, словно просит освободить, придать форму. Он мог подолгу рассматривать и гладить упавший ствол или почерневший, корявый пень — так долго, что начинал видеть запертую в нем нежно-золотистую душу.
Сперва Эгон увлекся столярным искусством — все, что касалось дерева было для него искусством, не ремеслом. Потом занялся художественной резьбой. Переоборудовал часть доставшегося от родителей дома в мастерскую. Резные фигурки охотно покупали. Много денег это не приносило — о богатстве Эгон не смел и мечтать, ведь есть такие люди, которым суждено всю жизнь оставаться бедными — но на еду и всякие мелочи хватало. Так начался их творческий симбиоз — Эгон освобождал дерево, а дерево освобождало его глубинный, тягучий и горький, как смола, талант.
И Бог бы с ним, с более успешным братом — у каждого своя доля, если уж на то пошло - да засело в груди мелкой щепочкой этакое странное, сосущее чувство, которое Эгон стыдился назвать по имени. Пустыми зимними вечерами память вокруг этой занозы воспалялась, начинала свербить и гноиться, и Эгону делалось не то чтобы больно, но как-то безнадежно-тоскливо.
Вот о чем вспомнила спящая собака. Йохан поблагодарил ее легким кивком, потрепал по жесткой холке и повернулся к Эгону.
- Эх, ты, - вздохнул укоризненно. - Руки у тебя, брат, золотые, а сердце завистливое.
Эгон неловко поднялся.
- Мне пора, пожалуй, а то сейчас твои вернутся. Неудобно будет, если поймут, зачем я приходил.
- Ступай, ступай, - Йохан накинул куртку и проводил его до ворот. - Заглядывай иногда, не чужие ведь... и, знаешь что, давай уже, выходи из чулана.
Снег падал хлопьями. Эгон медленно брел по нарядной, пушистой как будто, улице, опустив голову и комкая в кармане ненужную обертку от подарка. Горло железным кольцом стиснула обида — так, что каждый вдох приходилось с трудом заталкивать внутрь, а каждый выдох буквально выдавливать из грудной клетки. Опять брат произнес нужные, правильные слова, которые Эгону никогда не удавалось подобрать.
Но понемногу — от свежего воздуха, от неторопливой размеренной ходьбы — ему стало легче. У фонаря, в желтом конусе света, стояли двое детей — школьник и школьница. «Маленькие. Первый-второй класс», - отметил про себя Эгон, замедляя шаг.
Он услышал, как девочка сказала:
- Я никогда тебя не прощу, за то, что ты на контрольной...
«Не дал списать что ли? - улыбнулся Эгон. - Или списал?» Конец фразы растворился в морозной тишине, в тихом скрипе снега под ногами, в ровном дыхании ночного города.
«Простишь, милая, - думал Эгон. - Жизнь такая длинная и подлая... А бывает и наоборот — щедра до неприличия. И милости ее - как подарки в ночь непрощения. А контрольная — это ерунда. Пара лет пройдет, и забудешь... А может быть, и нет».
Ему стало тепло, и он вынул руки из карманов, расстегнул куртку. Снег теперь казался клочьями синтепона, вытряхнутыми из разорванной подушки.
«Руки у тебя золотые...» - повторял Эгон слова брата, по-новому, с уважением, разглядывая свои тонкие, все в мелких ранках и царапинах пальцы. Он чувствовал, что наконец-то, сможет простить — если не Йохана, то хотя бы себя самого. Дома его терпеливо дожидался собачий ангел.
За ночь улицы до самых окон завалило снегом. Первые солнечные лучи — розоватые спросонья - удивленно блуждали по мягким пуховым холмикам, силясь угадать в них кусты, скамейки, урны, детские качели и горки. Невыспавшиеся люди, чертыхаясь, откапывали свои машины. Город сверкал белизной, сиял и улыбался, как девочка, идущая к первому причастию.
Рассказы | Просмотров: 190 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 18/09/20 23:23 | Комментариев: 6

Почему Зевик решил, что может играть на скрипке? Когда он брался за смычок, люди вокруг затыкали уши. Даже мама, по обыкновению всех мам, считавшая сына гениальным во всем, говорила: «Зев, пожалуйста, не надо», и соседи недовольно барабанили в стенку: «Прекратите этот кошачий концерт!».
Два года паренек отучился в музыкальной школе, но так и не набил руку и не развил слух. И нет бы ему освоить какой-нибудь простой инструмент. Пианино, например, или синтезатор. Да хоть кларнет. Но влюбленный с детства в скрипичную тягучую тоску, Зевик и слышать не хотел ни о чем другом.
Сначала он играл у торгового центра, в пестрой, беззаботной толчее, но был изгнан оттуда, как Адам из рая. «Это место, - объяснили ему, - прибыльное, потому что мимо ходит много народу и можно неплохо заработать. Ты отбираешь наш кусок хлеба!» Тогда Зевик, не жадный до чужих грошей, перебрался в подземный переход. Там было грязно и холодно, и тянуло сквозняком. Прохожие убыстряли шаг и недовольно косились на озябшего музыканта. А он только и желал, что развлечь их, подарить мимолетную радость. Выманить улыбки на их угрюмые лица. Не из тщеславия, нет. А просто потому, что когда ты играешь и тебя слушают — какая-то химическая реакция происходит в душе. Что-то высвобождается, и на сердце становится легко и свободно. Как будто птицу выпускаешь из клетки, и летит она — свободная и вещая — парит над городом, распластав по ветру крылья, твоя птица-тоска.
«Мальчик, ну до чего тоскливо пиликаешь, сколько можно, - ворчали случайные пешеходы, пряча носы в поднятые воротники, - ведь осень на дворе, хочется тепла... Сыграй что-нибудь веселенькое, а лучше иди в парк и музицируй, сколько влезет!»
«Осенью в парке, - думал Зевик, вышагивая по мокрой улице, - гуляют мечтатели и романтики. Там я найду слушателей».
Скрипка в черном футляре билась о его бедро. Зевику чудилось, что при каждом ударе она тихонько вздыхает. Он ступал медленно, скользя в мелких лужах, потому что боялся сделать ей больно.
День хмурый, пасмурный, а ноябрьский лесопарк околдован солнцем. Только светит оно не в небе, обложенном плотной серостью, а прямо под ногами. Сияет каждый лист, а их много, очень много, вся земля словно выстлана закатными бликами. В кустах прячутся редкие солнечные зайчики. Кое-где из-под желтого ковра проглядывает трогательно-беззащитная зелень, а деревья стоят голые, черными рогатинами упираясь в тучи.
Зевик идет по пустой дорожке. Он любуется и грустит, забывая обиды, стыд и даже музыку. Еще немного — и он осознает, что в мире есть гораздо более важные вещи, чем трение смычка о струны. Увядание природы. Сон и смерть. Печальная красота. Цветная мозаика смыслов.
Холодный парк безлюден. Неуютны сырые от дождя скамейки. Но вот из паутинок мороси, из света и тени соткалась девушка в длинном бежевом пальто. Она сидела на лавке с раскрытым томиком на коленях. Рыжеватые волосы, красный шарф, замшевые сапожки. Ее цвета — краски осени. Взгляд опущен в книгу. Аккуратные столбики на развороте страниц. Неужели стихи? Стараясь не шелестеть палой листовой, Зевик подкрался поближе. Нет, не стихи, формулы. Незнакомка, вероятно, читала какой-то учебник. Она не видела субтильного мальчишку, стоящего совсем рядом с черным футляром в руках, но почувствовала его дыхание на своей щеке и подняла голову.
- Вы что-то сказали?
- Нет, я ничего не сказал.
Если бы она испугалась — отшатнулась или вскрикнула — Зевик наверняка обратился бы в бегство. Он и так был смущен сверх меры. Но девушка закрыла книгу и улыбнулась ему — без тени страха, как давнему знакомому.
Бормоча извинения, Зевик отступил к соседней лавочке и расчехлил скрипку. Никогда еще смычок не казался ему настолько толстым, а собственные пальцы — такими грубыми и неуклюжими. Он ошибался и путал ноты, но мелодия текла, словно река, пробивая себе русло в его неловкости и смущении. Скрипка обретала собственный голос — протяжный, чарующий. Голос сильный и смелый, какой и не снился маленькому жалкому человечку, возомнившему себя ее господином.
Когда стихли последние звуки, девушка смотрела в небо.
- Вам понравилась моя музыка? - робко спросил Зевик, но она не ответила.
Ее взгляд блуждал среди темных ветвей. Лицо освещала мягкая улыбка.
На следующий день он снова пришел в парк. Девушка ждала его на скамейке под облетевшим кленом. Опять Зевик играл для нее, не ожидая похвалы. Играл просто так — в подарок, потому что голос его скрипки не хотел сидеть взаперти. Он рвался наружу, как свет из волшебного фонаря, облекаясь в прозрачные картинки, движение и образы.
Скрипка ли заколдовала ту аллею, или она с самого начала была волшебной? Казалось, само время сплелось вокруг них в янтарный кокон. По дорожке прыгали воробьи, шелестя разноцветной листвой. Пухлые облака, похожие на большие, давно не стиранные подушки, кое-где лопнули, зацепившись за острые сучья, и оттуда полезли белая с просинью вата и золотые солнечные перья.
На этот раз девушка сама заговорила с Зевиком.
- Ваша музыка прекрасна, как осень, - сказала она и, видя, что он не находит слов, представилась. - Меня зовут Петра.
Неторопливо, словно вышивая на белом холсте горячий ноябрьский узор, она рассказывала о себе, в то время, как Зевик едва проронил пару фраз. И то, отвечая на ее вопросы. Что интересного мог он поведать? Глупый пятнадцатилетний мальчик, живущий с родителями. Лишенный каких бы то ни было талантов, кроме — как он искренне надеялся — музыкального. Зевик чувствовал себя гусеницей, еще не знающей, какой бабочкой она хочет стать.
Петра оказалась студенткой политехнического института, отличницей и поэтессой. Ведь угадал все-таки насчет стихов! На просьбу почитать что-нибудь собственного сочинения ответила просто:
- Они очень личные. Может быть, потом... когда-нибудь. Лучше сыграйте еще.
А Зевик и рад был стараться. В сущности, для него ничто не имело значения: ни ее красота — а Петра была даже больше, чем красавицей, она была сама нежность — ни ум, ни обаяние, ни трогательная манера смотреть ему в рот, ни слегка монотонная, но мелодичная речь. Хотя внимание такой девушки польстило бы любому мужчине, но главное заключалось в другом. Судьба подарила ему слушательницу. И какую! Наверное, Петра сочиняла стихи, пока он исполнял свои скрипичные кунстштюки, таким одухотворенным становилось ее лицо. Так блестели глаза. Так взволнованно сжимались и разжимались скрещенные на коленях тонкие пальцы.
Он чувствовал себя почти любимым, и сам — почти любил. Ведь что такое, по сути, любовь, как не отражение себя в другом? Она бывает разной. Плотной и сочной, как наливное яблоко, чувственной, земной. А бывает наоборот — возвышенной. Легкой, словно тополиный пух на ветру.
Шесть дней Зевик и Петра встречались в осеннем парке, озаренные призрачным солнцем. Шесть дней, за которые можно сотворить мир. Но они творили всего лишь иллюзии — любви, дружбы, восхищения и благодарности. В театре одного слушателя шел бесконечный спектакль. Только музыка была настоящей. Она казалась Зевику чем-то вроде эсперанто, на котором они двое могли говорить и понимать друг друга.
А на седьмой день погода окончательно испортилась. Дождь хлестал с самого утра, линуя оконные стекла, как тетрадку первоклассника. Зевик едва досидел до конца уроков, а после школы, перехватив наспех бутерброд, побежал в парк. С собой он взял большой красный зонт.
«Она не придет», - думал Зевик, шагая по лужам. Его брюки и носки промокли, в ботинках хлюпала вода. Полотнище зонта обратилось в птицу, махало крыльями и рвалось в полет.
«Только ненормальный отправится гулять в такой ливень. Куда я прусь, что я стану делать в этом парке? Играть для воробьев и синиц?» - корил он себя и почти бежал вперед, сквозь серую пелену и мельтешение капель.
Он прошел аллею до конца, до грильного домика и столов под навесом. Вот и все, можно идти домой. Но Зевик вернулся и сел на мокрую скамейку. Вокруг журчали ручьи, текло с деревьев и прямо с неба, а ему чудилось, что это скрипка плачет в душной темноте.
- Привет! - раздался над ним бодрый голос.
Зевик вскинул голову.
- Петра?
- Убери, пожалуйста, зонтик. Я не вижу, что ты говоришь.
- Не видишь?
Она не ответила.
- Слова надо не видеть, а слышать, - возразил он, сдвигая зонт в сторону.
Дождь брызнул ему в лицо.
- Но я не слышу, - сказала Петра. - Я уже три года, как ничего не слышу, а только читаю по губам.
- Но...
- Ты не догадывался, правда?
Зевик молчал, ошеломленный. А потом его захлестнула обида.
- Но ты хвалила мою игру! Как ты могла?
Она покачала головой. Недоуменно, как будто он не понимал что-то очень простое.
- Зевик, но я тебя не обманывала. Ты играл замечательно. Я видела, как слушали тебя облака. Как воробьи танцевали у наших ног. Как солнечные зайчики прыгали в лужах, и как обычная вода становилась радугой. Я смотрела и видела, как менялся мир, стоило твоему смычку коснуться струн. Человек слышит не только ушами, но и сердцем. Мое сердце стучало по-другому, когда ты играл. Твоя музыка чудесна, даже не сомневайся.
Наверное, это странно, а может быть, и глупо, но Зевик ей поверил. Обида таяла, как снег под дождем, и в душе воцарялась тихая радость. Его единственная слушательница оказалась глухой, но он отчего-то совсем не горевал, а по-детски изумлялся. Словно посреди осеннего парка наткнулся на поляну цветущих ландышей.
Миниатюры | Просмотров: 242 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 08/09/20 01:54 | Комментариев: 28

Мама устала. После обеда прилегла на тахту всего-то «на две минуточки», и сама не заметила, как уснула. Она лежала, как сломанная игрушка, в одном тапочке и старом халате, и некрасиво дышала через рот, а Кай терпеливо сидел рядом и ждал, когда мама встанет и поведет его в спортивную секцию. За стеной плакала и причитала бабушка, и мальчик раздумывал, не выпустить ли ее из комнаты. Он знал, где лежит ключ, но боялся, что старушка уйдет из дома и заблудится, и опять, как в прошлый раз, придется бегать по всему поселку — ее искать.
А мама так устала...
Усталая, она всегда кричала на Кая, даже если он не делал ничего плохого. А еще у нее все валилось из рук, посуда сама собой билась на мелкие черепки, а вещи падали с полок и путались под ногами. Мама спотыкалась о них, злилась и кричала еще больше. Она проклинала весь белый свет, себя, бабушку, Кая и каких-то вовсе не известных мальчику людей, желая им поскорее оказаться в могиле. Затем принималась плакать, но не так, как бабушка, истерично и громко, а тихонько, будто обиженный ребенок.
Кай решил не будить маму, но и пропускать секцию не хотелось. Он пойдет один. Ну, а что? Он большой мальчик, семь лет — это не пять и даже не шесть. И дорогу запомнил. Все время прямо, по центральной улице, пока не выйдет из поселка, а там — через луг по краю леса. Но совсем недалеко, так что если вечером стоять к Шиффвайлеру спиной, прямо за последним домом, впереди будут видны огни Ландсвайлера-Редена — парящая в темноте мозаика окон и прямые, точно камыши, ярко-белые фонари. И наоборот. Выходя из Ландсвайлера, он увидит желтый скользящий свет, уютные, теплые улочки родного поселка, озаренные старомодными стеклянными лампионами.
Кай быстро собрал рюкзачок и отправился в путь. Навстречу ему попадались люди — знакомые и незнакомые — которые улыбались и приветливо кивали, удивляясь, что он идет один, без мамы, из Шиффвайлера в Ландсвайлер-Реден. Кай даже немного гордился собой.
В спортивной секции ему нравилось. Ничего особенного: бег, прыжки, игра в эстафету, но ребята — ровесники Кая или на год-два постарше — прекрасно к нему относились. Дружные и веселые, они все время придумывали что-нибудь эдакое. Вот как сегодня. Один из старших мальчиков — Андреас — учил других стоять на голове. У некоторых получалось, но Кай все время падал, даже если прислонялся к шведской стенке. Ему было неудобно и жестко, и ноги все время перевешивали.
- А зачем это нужно? - спросил он Андреаса, когда после занятий они переоделись и вышли на улицу.
- Что?
- Ну, на голове стоять.
- А, это, - Андреас смущенно поскреб подбородок. - Знаешь, моя бабушка говорила, что наш мир уже давно поставлен с ног на голову. Поэтому в нем многое неправильно, плохо. А когда ты встаешь на голову, мир переворачивается обратно и все становится, как надо.
- А моя бабушка болеет, - сказал Кай. - Раньше она и готовила, и пуговицы пришивала, и сказки рассказывала — все умела. А после инсульта никого не узнает. Только и делает, что плачет, и бродит ночами по дому, и пачкает стены какашками. Совсем от нее покоя нет, ни мне, ни маме. Как маленький ребенок стала. Мы с мамой уже с ног сбились. Иногда ничего, а бывает, когда у нее плохой день — тогда я даже уроки делать не успеваю.
- Даа... делааа... - серьезно протянул Андреас. - А папа что?
- Папа?
- Ну, помогает с бабушкой?
Кай опустил голову.
- Мой папа — моряк. Так говорит мама. Я его видел так давно, что совсем не помню. А может, и не видел никогда. Может, и не было у меня никакого папы, а мама просто не хочет меня расстраивать. Она никогда о нем не рассказывает, только если я спрашиваю. Раньше я верил ей, а сейчас даже не знаю.
Пока мальчики стояли и разговаривали, небо из темно-лилового сделалось аспидно-серым, и над их головами, заглушая первые робкие звезды, вспыхнул белый фонарь.
- Ладно, я пошел, - поежился Андреас. - Ты все-таки попробуй это упражнение. Вдруг поможет.
- Как это может помочь?
Андреас пожал плечами.
- Мало ли как. В опрокинутый мир ты, значит, не веришь?
- Не-а.
- Я тоже, если честно, не очень. Но все-таки что-то в этом есть. В смысле помощи. Ладно, попробую объяснить по-другому. Ты вот с бабушкой в церковь когда-нибудь ходил? Ставил свечку?
- Ну.
- И помогало?
- Наверное.
- А почему? По-твоему, Богу нужны наши свечки или еще какие-то предметы? У него же и так все есть, что ему нужно. А может, Богу все равно — свечка, или стойка на голове, или прыжок с парашютом, или вот... букетик для мамы... главное, чтобы ты, когда что-то делаешь, о нем подумал? Ведь может так быть?
- Наверное, ты прав, - согласился Кай.
Мальчики расстались и отправились по домам. Андреас жил напротив спортивной школы, и мама уже махала ему из окна. Кай грустно посмотрел вслед приятелю и, подхватив свой рюкзачок, свернул на проселочную дорогу.
За линией фонарей темнота стала гуще, бархатнее, и в ней прорезались зеленоватые искры светлячков. Идти через луг не было страшно, потому что земля сияла. Миллиарды светоносных насекомых сидели в траве, выползали на обочину, огненными мошками суетились в воздухе. Днем — неприметные букашки, ночью они сотворили лучезарную сказку. Кай точно ступал по звездному небу, а когда поднял взгляд, увидел, что и звезды, кружатся, как светлячки.
И тогда он, очарованный бесконечным хороводом света, испытал удивительную легкость во всем теле. Ему захотелось встать на голову, как учил Андреас — прямо здесь, посреди пустой дороги. Так он и сделал — и, о чудо, не упал, а словно уперся ногами в небесную твердь. Иллюзия казалась настолько реальной, что Кай чувствовал травинку, попавшую ему под брючину. Чувствовал мелкие камушки под подошвами кроссовок. Его спутанные вихры шевелил ночной ветер. Мальчик стоял, и под ногами у него расстилалось небо, полное огней, а под головой мерцала земля.
Или наоборот? По ногами, в черной небесной траве, копошились звезды-светлячки, а над головой летали светлячки-звезды.
Сила тяжести исчезла. Мысли, тревоги, сомнения испарились, как вода с горячей плиты.
Верх и низ поменялись местами. Несколько долгих минут Кай висел в пустоте, пока не начал различать под ногами контуры тропинки. Нет, он не думал о Боге. Он ощущал его в каждом светлячке, в каждой звезде, в каждом глотке холодного ночного воздуха. Осторожно, точно балансируя на канате, мальчик сделал шаг... второй. «Я иду по небу», - сказал он себе. Но все вокруг казалось привычным — светящийся луг, дорога, темные контуры деревьев вдали. Не заснул ли он, когда стоял на голове? Не упал ли во сне?
«Да что я тут время теряю? - вскинулся Кай и припустился бегом. - Дома мама волнуется. Наверное, ищет меня. Она же не знает, что я один пошел на секцию».
Он радовался, что сумел выполнить упражнение, и представлял, как завтра похвалится перед Андреасом. А где-то в глубине сознания — почти на грани различимости — тонкая, как ниточка, билась мысль: «Это может помочь».
Дом выступил из тени, обвитый двумя кустами плетистых роз. Дверь приоткрылась, и на крыльцо пролился электрический свет. Из щели потянуло знакомым ароматом булочек с корицей — до болезни их часто пекла бабушка. А вот и она сама — вытирает запачканные тестом руки о передник.
- Кай! Господи, где ты был?
- Бабуля, тебе лучше? - спросил он недоверчиво.
- Кай, иди скорее сюда, - прокричала мама из глубины дома. - У нас гости!
Он скинул в прихожей кроссовки и устремился на кухню. Из-за стола, накрытого к чаю, поднимался высокий мужчина в форме военного моряка.
- Ну что, сынок, - прогудел он неожиданно сочным басом, протягивая мальчику широкую ладонь. - Давай знакомиться!
Миниатюры | Просмотров: 170 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 07/09/20 23:44 | Комментариев: 6

Ему опять снился сон. Жадный цокот копыт по мостовой и черные пальцы домов, торчащие прямо в безлунное небо. Морской конь гнался за Марком по темным улицам, роняя с гривы тяжелые капли. В окнах таяли чахлые огоньки, но никто не выглянул, ни поспешил на помощь. Мертвый, равнодушный город, безмолвный и безлюдный.
Привычный кошмар. Только на этот раз все было реальнее и страшнее. Ноги точно наливались свинцом, а чудовище дышало Марку прямо в ухо. «Догонит! - в панике отстукивало усталое сердце. - Уже догнал! Вот он!»
Ломкая линия далеких фонарей подсвечивала недостижимый горизонт.
Марк в ужасе распахнул глаза и несколько минут лежал неподвижно, таращась в темноту и тяжело дыша. Сон как будто не рассеивался, висел над кроватью густым облаком. Он затягивал в себя — в мрачное вязкое болото.
«Что случится, если агишка меня поймает? - в который раз спросил себя Марк. - Я больше не проснусь? Перестану дышать, захлебнусь сновидением, как холодной водой?»
Про морского коня Марк узнал от бабушки. Она была родом из Ирландии и привезла с собой множество зловещих и красивых местных легенд, которыми охотно делилась с единственным внуком. Кровавые прачки, феи, лепреконы, подменыши... Мальчик слушал ее с открытым ртом, впитывая сказки, как запретное и сокровенное знание. Наверное, потому, что рассказывала бабушка всегда в сумерках, полушепотом и только тогда, когда они оставались наедине. В то время Марку казалось, что кроме них двоих в их маленькую тайну не посвящен никто.
Из этих жутковатых историй состоял мир его детства. Конечно, позднее Марк переосмыслил их. Из леденящих душу откровений бабушкины легенды превратились в безобидный народный фольклор. И только один персонаж застрял в подсознании, как заноза, и свербил каким-то неясным страхом. Агишка — дух моря, который выходит из глубин, принимая облик вороного коня. При известной сноровке его можно оседлать — он станет прекрасным скакуном, таким, что всем на зависть. Но не дай Бог плененному монстру учуять запах соленой воды — утащит всадника на дно и сожрет. И не вырваться. Как понесет агишка, так и прилипнешь к седлу, точно на клей тебя посадили. Почему-то этот момент пугал Марка больше всего — то, как друг в мгновение ока превращается во врага. Одно дело — встретиться лицом к лицу с честным противником и совсем другое — столкнуться с предательством.
Из-за глупой бабушкиной сказки он всю жизнь не доверял лошадям, в глубине души считая их коварными тварями. И мост через залив — хоть и вел кратчайшей дорогой к дому — был для него табу. Сама мысль о том, чтобы проехать несколько километров по узкой перемычке над лазурной бездной, вызывала тошноту и головокружение и внушала почти суеверный ужас. Так что, возвращаясь с работы, Марк всегда выбирал кружной путь, сворачивая на скоростную автомагистраль.
Что случилось в тот день и в какой момент — он так и не понял. Но стоило ему сесть за руль, чтобы ехать домой, как все пошло наперекосяк. Началось с того, что на приборной панели зажглась непонятная красная лампочка, заставив Марка нервничать и гадать, какая неполадка приключилась на сей раз с его стареньким фордом фиестой. А перед самой развилкой правую руку свела судорога, отчего руль повело в сторону и автомобиль в буквальном смысле чуть не швырнуло на мост. Марк даже вспотел от страха.
Потом — сто километров в час по автобану. Тощие березки навстречу и мелкий дождь в лобовое стекло. Не полноценные капли, а изморось, желто-песочная взвесь — из-под колес и прозрачная — с неба. Машина неслась, рассекая текучую муть, прилежно елозили по стеклу дворники, а мысли перекатывались медленно, густые, как студень, и застывали бессмысленными кусками. Некуда им податься, мыслям. Работа — дом — работа. У цирковых лошадей и то больше места для разбега. На работе — скука и мизерная зарплата. Дома усталая жена, каждый вечер одинаковая макаронная запеканка на столе, телевизор и чашка кофе. И все-таки... Марк на мгновение зажмурился. Точно теплая волна омыла сердце. Он любит Алексу, любит кофе и даже в какой-то мере запеканку. А провести вечерок перед телевизором — не такая уж и плохая идея. Жена будет суетиться, расставлять на журнальном столике вазочки с крекерами и печеньем, варить кофе в турке. Маленький каприз: Марк не признавал новомодных кофемашин. Он удобно устроится на диване с пультом в одной руке и вкусно дымящейся чашкой — в другой. Алекса укутает ему ноги пледом. Положит голову на плечо. Жизнь однообразна до одури — и это печальный факт — но иногда в ней есть что-то от счастья. От этой банальной, в общем-то, мысли, на душе стало легко.
Ему отчаянно захотелось оказаться в их уютной гостиной, сразу — в пижаме и тапочках — пролистнув скучную дорогу, как предисловие в интересной книге. Он спешил, но маленький синий фиат торопился еще больше и, обгоняя автомобиль Марка, обдал его фонтаном брызг.
Мир смазался и потек. Пару долгих секунд Марк ехал вслепую, сквозь водяной морок, скрывший дорожную разметку и встречные машины, и только раз в груди испуганно екнуло.
А может, что-то произошло, когда он выруливал к дому и под колеса вдруг нырнула непонятно откуда взявшаяся кошка. Марк резко ударил по тормозам, так, что в ушах зазвенело, а потом сидел, схватившись за голову, и оторопело смотрел, как гладкий, антрацитно блестящий зверек скрывается за соседским забором. «Черная кошка — беда на хвосте, - подумал рассеянно. - Да и черт с ней». Он мельком отметил, что вот уже наступило лето, распушилось, как павлиний хвост, а кажется, еще вчера лежал снег. И все вокруг до неприличия яркое, цветное. Мокрые алые примулы по краям газона и вечно-зеленый плющ, сочный и глянцевый, словно отмытый влажным ветром.
Пока Марк парковал форд и шел к дому по гравийной дорожке, тучи разошлись и любопытное солнце заглянуло в сад. Зажгло на траве бусинки-дождинки. Точно бритвой полоснуло по верхушкам тополей. Круглое и оранжевое, как экзотический фрукт, оно уже клонилось к закату.
В прихожей Марка поразило обилие зонтов. Разноцветные дамские, похожие на легкомысленных бабочек, и однотонные мужские, черные, как вороны — они занимали почти всю свободную площадь коридора. Потесненные сохнущими зонтами, ютились у стены уличные ботинки и туфли. Из гостиной доносились голоса, то приглушенные, воркующие, то резкие и громкие, но — должно быть от волнения — Марк не мог разобрать слов. Он чувствовал себя странно. В доме шла вечеринка, о которой его не предупредили. Он даже не знал, кто там — сидит за столом, болтает с Алексой, вероятно, ест и выпивает, рассказывает анекдоты и смеется.
Впрочем, нет — смеха не слышно.
- Внимание! - вдруг совершенно отчетливо произнес высокий — визгливый даже — женский голос, и разговоры на минуту стихли. Марк узнал Ханну, сестру Алексы, свою свояченицу. «Ну конечно, как же без нее. Любимая сестренка», - подумал беззлобно и, криво улыбнувшись, распахнул дверь в гостиную.
- Всем здравствуйте. Что празднуем?
Его взору открылся длинный стол и сидящие по обеим сторонам люди в черных костюмах и строгих черных платьях. Некоторых он узнал. Ханна, конечно, кто бы сомневался. Милая полноватая девушка. Марку она нравилась. Кузен жены с супругой. Какая-то пожилая дама — именно дама, строгая, чопорная, подтянутая. Марк точно видел ее где-то раньше, но не мог вспомнить где. Худенький подросток лет пятнадцати, которого дама, словно крылом, накрыла краем своей шали — черной с серебряными нитями. Оба сидели так близко, что соприкасались локтями. Внук, что ли?
Рядом с Алексой восседал какой-то нагловатый тип, смазливый до тошноты, а чуть подальше — парочка совсем незнакомых юнцов и лысый мужичок лет за сорок. Странно. Никто из гостей не обратил на Марка внимания, даже не повернул головы в его сторону. Прерванная восклицанием Ханны беседа снова потекла ручьем, плавная и неторопливая.
- Алекса! - крикнул Марк. - Может, ты объяснишь, что все это значит? Что здесь происходит?
Никто не удостоил его взглядом. Смазливый тип наклонился к Алексе и что-то прошептал ей на ухо. Та сдержанно улыбнулась в ответ. Подросток с аппетитом поедал рыбную голову, а чопорная дама, уставившись хищным взором в тарелку внука, вполголоса ему выговарила. На какие-то пару минут Марку показалось, что он не стоит на пороге собственной гостиной, а смотрит кино на большом экране. Что люди за столом — не настоящие.
Или он сам не настоящий.
Его охватило дикое желание подойти и дернуть за край скатерти, чтобы все их бокалы, салатницы, столовые приборы посыпались вниз. Марк шагнул вперед и, ухватив огромное полотнище за уголок, уже ощутил в пальцах жесткую льняную бахрому. Представил себе испуг на их лицах, шок, растерянность, изумленные возгласы... но вовремя одумался. Он не привык вести себя непотребно. Поэтому вместо того, чтобы бить посуду, сел за стол и, взяв с блюда пирожок, принялся за еду.
«Опять начинку пересолила», - отметил он с грустью. Алекса не умела готовить. Макаронная запеканка — пожалуй, единственное, что ей удавалось.
С бокалом в руке поднялась Ханна.
- Давайте помянем беднягу Марка, - сказала она, в упор глядя на сестру. - Чтобы как говорится, земля пухом... и вообще.
- Да, - подхватила чопорная дама. - Алекса, милая, мои соболезнования. Такая жалость, когда уходят молодые. И сделать-то ничего толком не успел.
Тут бы Марку испытать шок, печаль, страх, на худой конец - или что обычно чувствуют люди, узнавая о собственной смерти - зарыдать или воскликнуть: «Как так? Когда? Почему? Не верю!» Но ничего подобного он не сделал и не ощутил. Единственная связная мысль, промелькнувшая в этот момент в голове, была: «Догнал все-таки».
Ему почудилось тихое ржание, и вороной конь с огненными безумными глазами незримо возник за спиной.
- Ну, не о покойном будь сказано, - заметил смазливый тип, - но такие люди, хоть сто лет проживут, а сделать ничего не успеют. Просто потому, что нет у них ни куража, ни амбиций. Они по жизни ничего не делают. В лучшем случае трудятся за копейки и считают, что все им за это должны. Добытчик, якобы, - он возвысил голос. - А добывают по сути пшик.
- Что? - удивился бабушкин внук и, смутившись, уставился в свою тарелку.
- Что с ним случилось? - осведомился лысый мужичок.
- Автомобильная авария, - пояснила Алекса. - Выскочил на встречку на своей куче металлолома. Вы представляете. Возился со своей фиестой, как с ребенком. А ее давно пора было пустить на запчасти. Вот и доездился.
«Как же так, ведь я на ней приехал, - удивился Марк. - А, понимаю... это не настоящая...»
Он поискал взглядом пустой бокал, не нашел и сходил за стаканом на кухню.
«Напьюсь, и пропади оно все пропадом. Может ли мертвый напиться? А вот сейчас узнаем».
И, покосившись на жену, наполнил стакан до краев.
Та, между тем, продолжала говорить.
- Почему не купил новую? Привык, якобы. Мол, привязался. Как будто она живая. Он бы и в ржавом корыте ездил, лишь бы не вкладываться в новую вещь.
- А в кредит? - сочувственно спросил кузен Алексы.
- А мы уже в кредитах, как в шелках. Вот что получается, когда человек не хочет расти. Когда ему лень развиваться. Стремиться к большим деньгам. И ведь была неплохая работа. Не бог знает что, но неплохая. Так началось — выгорел, тяжело работать с клиентами. Заболел якобы. Зато теперь ворочает железки за гроши — и доволен.
- Ворочал, - поправила ее Ханна.
- Что? А, ну да. Его дурацкие железки да еще куча хлама — форд этот любимый. Хоть бы не позорился, покрасил его в какой-нибудь нормальный цвет.
- А что с цветом? - поинтересовался кузен Алексы.
- Черный.
- Черный?
- Немодный цвет, обычный черный, не металлик. И модель старая.
- Ааа...
«Бред, - устало подумал Марк, наполняя второй стакан. - Вот так умрешь, и никто слова доброго не скажет. Интересно, как это выглядит со стороны? Вино само себя наливает и само себя пьет? Или стакан в моей руке для других невидим, как невидим я сам? Наверное, так, иначе бы все удивились. А как проверить? Никак. Я призрак и все, что я делаю, не существует для остальных. Или существует?»
Смазливый тип заботливо приобнял Алексу, а та положила ему голову на плечо.
- Только ты меня понимаешь, Йорг. Семь лет прожить с этим... с таким...
Чопорная дама подняла палец.
- Дорогая моя, о мертвых или хорошо...
- … или ничего кроме правды! А правда в том, что он тюфяк тюфяком. Но ладно бы только это. Был бы Марк теплым, заботливым мужем, я бы стерпела. Но эмоциональной отдачи тоже никакой. Мы жили, как плохие соседи. Семь лет вечной мерзлоты. Только крутись вокруг него — то кофе свари, то печенье подай, то пульт от телевизора найди. Как будто я его прячу. Горячий ужин, чистота в доме. Все — мои обязанности. И хоть раз бы сказал «спасибо». Только ворчит и жалуется. А знаешь, когда он последний раз признавался мне в любви?
- Когда? - улыбнулся Йорг, еще крепче сжимая ее в объятиях. - Неужели перед свадьбой?
- Да кто ты хоть такой? - вслух спросил Марк. - Откуда взялся возле моей жены?
Разумеется, ему никто не ответил.
Алекса усмехнулась — едко и зло.
- Перед свадьбой? А вот и нет. Никогда. Ни разу. Хотя, наверное, любил... Когда-то. Но признаться, что кого-то любишь — это ведь слабость. А он воображает... то есть, воображал себя сильным. Любить — это значит дарить, а не только брать. А дарить у нас кишка тонка. У нас, как в джунглях, главное — первому съесть, а другой пусть хоть с голоду подохнет. Сильному не нужна любимая женщина, а только служанка, кухарка, поломойка. И чтобы все вокруг него крутилось. Да, Марк?
- Что за глупости, Алекса, - пробормотал он и вздрогнул.
Жена обращалась к нему! И смотрела в его сторону. Или это риторический вопрос? А взгляд пустой, в пространство?
Как часто мы приписываем себе то, что на самом деле предназначалось не нам. После четвертого стакана у Марка зашумело в висках, зарокотало тяжело и глухо, точно морской прибой. Море подступило к его порогу. Дошло до горла. Солью плеснуло на язык. Вновь послышался конский всхрап, метнулись наискосок тени — как будто не одна агишка, а целый табун ждал Марка под проливным дождем. Что им ливень, холод, темнота? Вода — их стихия. Мрачные и холодные глубины — дом родной, а сладкая человеческая плоть — их еда.
«Так и женщина, - подумал он, - притворяется другом, а потом увлекает на дно».
Захмелевшая Алекса, сидя в обнимку с Йоргом, смеялась его шуткам. Гости пили за свободную любовь. Смех, громкие голоса, бестолковые разговоры отзывались глухой болью, и не было уже сил слушать. Марк вышел на кухню. Сел за кухонный стол и сидел, вжавшись в угол и не зная, что делать. Он смутно помнил когда-то давно прочитанную книжонку о смерти, совет идти на свет в конце тоннеля или навстречу желтым огням. Но где эти огни, где тоннель? Мир вокруг казался обычным, и только Марк из него выпал, как сдутый ветром кусочек паззла.
Дрянная все-таки штука — смерть. Вроде ты все тот же — мыслишь, ощущаешь, ходишь и дышишь, а уже никому не нужен. Лишний, пустой человек, которого, оказывается, никто не любил, который всем был в тягость. Почему такие вещи узнаешь только после кончины? Почему при жизни никто не сказал в лицо? Не дал повода измениться, что-то исправить?
- Марк, будешь чай?
Он поднял глаза. У плиты, слегка пошатываясь, стояла Ханна с чайником в руке.
- Эээ...Что?
- Ну что ты на меня смотришь, как на привидение? Чаю хочешь, говорю? Налью горячий.
- Ты меня видишь? - изумился Марк.
- Конечно, вижу. Ты что, правда, поверил, что умер?
- А разве нет?
- Нет, - Ханна пьяно ухмыльнулась. - Это Алекса для тебя спектакль устроила. Ну, чтобы донести до тебя... э... всякие свои претензии и вообще... Потому что ты ее никогда по-настоящему не слушал. Я ей говорила: дурная шутка. Но ее разве переспоришь? Сестрицу мою. Ты это, Марк... не обижайся. Она как лучше хотела. Специально готовилась. Говорила, ты оценишь, потому что креативность любишь и вообще... Так что, не бери в голову. А чай возьми. Отрезвляет и вообще. Ты тоже много пил, я видела.
- А кто такой этот Йорг? - подозрительно спросил Марк.
- Ревнуешь? - хихикнула Ханна. - Да статист какой-то. Не знаю, где их всех Алекса выкопала. Артисты какие-то. Сценарий сама написала. Дебильный, правда? А они роли вызубрили. Бездарные актеришки. Ты это... не ревнуй. Он для нее, вообще, никто. Это все спектакль дебильный.
- Спасибо, сестренка, - кивнул Марк, вставая. - За правду спасибо. И Алексе то же самое передай. А чаю не надо. Я пошел.
- Эй, ты куда?
Он вышел в коридор. Пол уходил из-под ног, как палуба корабля. Вдогонку что-то кричала Ханна, и ржали во дворе вороные кони, и плескалось у крыльца призрачное море.
Море звало Марка, и, как преступник в ночи, он покинул дом. Он чувствовал себя не мертвым и не живым, а усталым и разочарованным. Он как будто очутился в странном месте — по ту сторону правды, чести, любви. Быстро наступившая ночь трепетала на сыром ветру, смотрела в душу голодными звездами и, как огромная птица, хлопая черными крыльями, разбрызгивала капли дождя. Блестел мокрый бок форда фиесты, отражая полную луну.
Марк неловко втиснулся за руль. «Только ты у меня осталась... подруга». Его затопила нежность к машине и отчаянная уверенность, что хоть кто-то в этом мире не обманет и не предаст.
«... притворяется другом, а стоит ей довериться, как превращается в монстра и увлекает на дно».
Нога давила на педаль газа. Стелилась под колеса дорога, аспидная в лунном свете. Скользили навстречу серебряные тени берез. У развилки правую руку свела судорога и старенький форд на полной скорости швырнуло на мост, потащило по узкому канату над бездной, где черное небо смыкалось с черным, как ад, морем, принимая в объятия вороного коня и его седока.
Мистика | Просмотров: 215 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 29/08/20 21:22 | Комментариев: 10

Синий опель корса мчался по темно-зеленому тоннелю, такому узкому, что еловые ветки то и дело задевали крышу автомобиля. Их скребущий звук заставлял Йенса морщиться. Под колесами хрустели шишки, и гулко, точно в грамофонную трубу, ухала в древесных кронах какая-то птица. А потом в конце тоннеля воссиял свет, и машина выскочила на открытое место. За излучиной дороги масляно сверкало на солнце горчичное поле, а на его краю притулился серый кирпичный дом с мансардой, одновременно печальный и строгий, наполовину затянутый плющом.
- Приехали, - сказал Клеменс, выруливая на парковку. – Ну, как тебе?
Йенс пожал плечами.
Бывшая гостиница совсем не выглядела запущенной, скорее заколдованной, потерянной между сном и явью. Казалось, само время текло здесь по-другому – тягуче и медленно, как течет оно в музеях или на кладбищах. Розы на клумбе не одичали, а сквозь щебень на дорожках не пророс ни один сорняк. Даже золотая вязь над входом не потускнела и, загадочная, как узор на персидском ковре, поневоле притягивала взгляд.
- Здесь что-то написано или это просто орнамент? - поинтересовался Йенс.
- Оазис для сокрушенных сердцем, - по памяти прочитал Клеменс и слегка улыбнулся. - Ты же помнишь тетю Сандру. Эксцентричная была старушка. Вдобавок полиглот и знаток восточных языков. Мне кажется, это на фарси. Хотя не уверен. Мне оно, знаешь, все едино.
Йенс покачал головой.
- Не самый удачный слоган для загородного отеля. Впрочем... это то, что нужно.
- Все, как ты хотел, - подтвердил Клеменс. – Полное уединение. До ближайшей деревни двадцать километров. Через день приходит работник – накормить кошек, но если ты возьмешь это на себя... Тогда он не будет тебя беспокоить.
- Что? – вскинулся Йенс. – Кошки?
- Ага. Зверюги покойной тети. Их тут целый прайд. Живут в основном на участке, а в дом попадают через дверку с заднего двора. На веранде есть кормушка.
- Хорошо.
Да ничего сложного на самом деле. Насыпать им с утра корм и налить воды в миску. Кошки почти не мешают, гуляют целый день по полям и в лесу, но с ними не так одиноко. Сейчас ты это, конечно, не оценишь, а вот через пару недель...
- Если я чего-то и хочу, так это одиночества.
Клеменс вздохнул.
- Ну, ладно, пошли в дом.
Застыв у крыльца, Йенс наблюдал, как его брат носит из машины сумки с продуктами, бутылки минеральной воды, ноутбук, большой пакет кошачьего корма.
- Одиночество, видишь ли, и яд, и лекарство. Бывает, что облегчает боль, но в слишком больших дозах принимать не стоит. Иначе оно тебя переварит, вот как, знаешь, желудочный сок.
- Клеменс, - Йенс видел смутно, в глазах стояла пелена. Он как будто смотрел на брата сквозь толщу воды или сквозь толщу времени, желая одного — чтобы тот замолчал. – Забери компьютер. Мне все равно не нужен. Думаешь, я буду сидеть в чатах?
- Ну, не будешь, так не будешь, - миролюбиво заметил Клеменс. - Оставь пока у себя. Захочешь – почитай блог тети Сандры. Я скинул тебе на почту адрес.
- Она вела блог? – слабо удивился Йенс.
- Ну да.
Тетя Сандра и компьютер... Странно. Всегда чопорная, плотно затянутая, как в чехол, в синий вельвет, с неизменным зонтиком и волосами, скрученными на затылке в тугой узел, она казалась гостьей из позапрошлого столетия. До самой смерти тетя прожила замкнуто, общаясь только с постояльцами, не завела друзей и сторонилась родственников. Как будто и не нужен ей был никто в мире. Никого не любила и не жаждала любви, а перед самой смертью написала сестре – матери Клеменса и Йенса – длинное письмо. Точно створку приоткрыла в свой наглухо запечатанный мир, а за ней – вылилось светом через узкую щелочку – столько надежды, красоты, мудрости. Так, из немыслимых глубин вытекла навстречу вечности беззащитная человеческая душа, чтобы хоть в нескольких строчках остаться на Земле после гибели тела.
«Я совсем ее не знала, - растерянно повторяла мать Йенса. - Если бы только я ее знала!»
Увы, одинокая в жизни, тетя Сандра была одинока и в смерти. Здесь, в мансарде маленькой загородной гостиницы, она провела свои последние месяцы. Страдая, должно быть, от сильной боли, тетя отказалась лечь в хоспис. Верила в силу родных стен и в какое-то таинственное, ею изобретенное лекарство.
«Это не только средство от рака, не только от любой известной или неизвестной болезни, - писала она, - это ни с чем не сравнимый полет души. Почти свобода... почти бессмертие».
Конечно, она ошиблась. Да и могло ли быть иначе? Рак еще никого просто так не выпускал из своих клешней.
В заброшенных отелях всегда есть что-то печальное и тревожное. К счастью, «Оазис» мало походил на известный «Оверлук». Просторный холл с журнальным столиком и цветочной кадкой в углу. Плюшевый диванчик у стены. Из большого окна — вид на горчичное поле. Комнаты одинаковые, как инкубаторские цыплята, однако не лишены уюта. В такую хочется заселиться с одним чемоданом, оставив за порогом заботы, потери, врагов, друзей и родных, а может, и самого себя.
- Осмотрись, - посоветовал Клеменс, когда они сложили в кладовку вещи и вышли на крыльцо, - это все теперь наше.
Йенс махнул рукой.
- Ладно. Потом. Ты бы собирался уже, если хочешь вернуться засветло.
Клеменс хотел возразить, но посмотрел брату в лицо, кивнул и направился к машине. Его вальяжно сопровождала рыжая кошка, а потом долго сидела на бордюре, глядя вслед блескучей синей точке, петлявшей среди яркой желтизны. Мощный, как еловая ветка, хвост плавно покачивался из стороны в сторону. Высокие, с кисточками, уши чутко ловили далекий шум. Не домашняя мурлыка, а настоящая маленькая рысь, грациозная и хищная, уверенная в собственной ловкости и красоте.
- Ты здесь хозяйка, да? - спросил кошку Йенс. - Не бойся, я тебя не стесню. Просто рядом поживу, хорошо?
Зверюга обернулась и коротко мяукнула, как будто согласилась. В ее медовых глазах плавился догорающий день.
Йенс постоял немного, наблюдая за кошкой, и поднялся в спальню тети Сандры. Он ожидал увидеть последнее пристанище тяжелобольной, полутемное и провонявшее лекарствами, пропитанное тяжелой энергетикой боли и страха. Но комната оказалась светлой и невинной, как только что выпавший снег. Она пахла травой и цветами и сияла чистым покрывалом на кровати, новой штукатуркой стен и потолка и крахмальными салфетками на трюмо, как будто ветер с полей прополоскал ее до первозданной белизны. Если что-то и напоминало о смерти, то это зеркало, занавешенное куском темной ткани, и портрет в черной рамке на письменном столе. Спокойная, почти счастливая, тетя смотрела рассеянным взглядом куда-то в глубину комнаты. На губах застыла навечно расслабленная полуулыбка. Йенс встретился с ней глазами и кивнул.
- Передай привет моим, ладно? - попросил он мысленно. - Мартине, это моя жена, помнишь ее? И Сарочке — дочке. Ты ведь с ними сейчас. А, тетя Сандра? Скажи им, я очень скучаю.
Он представил себе, что тетя на портрете сейчас подмигнет ему в ответ или улыбнется шире, но ничего подобного, конечно же, не произошло.
С каким удовольствием Йенс поменялся бы с ней местами! Отправиться вслед за женой и дочерью — единственное, что ему хотелось. И путь не далекий, не нужно ехать за тридевять земель, а всего-то завязать петельку на люстре или вскрыть себе вены — и никто не спасет, не откачает. Никого нет рядом. Не то чтобы Йенс об этом не задумывался, и удерживало его вовсе не обещание, данное брату, не чувство вины, не боязнь греха. Но ему казалось отвратительным убивать живое — все равно что именно, хотя бы и свое собственное, до отвращения здоровое тело.
Решив почитать дневник тети Сандры, он сел к столу и подключил ноут. О чем пишет одинокая пожилая женщина, умирая? Подводит итоги? Йенса не волновали чужие воспоминания. А вдруг она стоит между двух миров, заглядывая туда, куда не дано смотреть живым? Как гигант на двух мостах — одна нога в нашем измерении, а другая в том. Царство мертвых, тот свет, аид, гадес, шеол... Что там? Как? Может, хотя бы в последние дни приоткрывается завеса?
Йенс и сам был как будто мертвым изнутри, поэтому смерть его интересовала, а жизнь — почти нет.
Он ввел пароль и открыл блог. Не посты, а какие-то заметки на полях блокнота. Ни с чем не связанные мысли, неоконченные фразы. Йенс вздрогнул, прочитав:
«Не известно, что там, за порогом. Рай или ад, или вселенский вакуум... космос одиночества. Или ничто. Небытие».
- Нет, - возразил он испуганно, - нет и нет, только не это. Они живы, я знаю. Пусть не здесь и не так, как мы, а по-другому... Но они где-то есть. Не могут два живых человека... два человека, которых так любят, просто исчезнуть.
«Поэтому я решила остаться. Это оказалось так просто, как я и подумать не могла. Выбрать жизнь и показать смерти кукиш. Почему люди так не догадливы? Они и представить себе не могут, что умирать не обязательно. Что можно жить в радости, повинуясь инстинктам...»
Как ни тяжело было у Йенса на душе, он усмехнулся, читая. И в самом деле, почему люди так не догадливы? Зачем они умирают? Ему хотелось и смеяться, и плакать одновременно. Эх, тетушка Сандра, что же не помогло тебе твое лекарство от смерти? Как заманчива иллюзия — поверить в собственную неуязвимость.
Дневник тети больше всего смахивал на добротную религиозную проповедь. Вечная жизнь, спасение... Не хватало разве что цитат из Библии. Но потом началось что-то совсем уж странное.
«Мне не нужны наркотики, я отказалась от лекарства. Когда боль становится нестерпимой, они словно подхватывают меня под руки и забирают к себе. Я смотрю, как на постели корчится мое несчастное тело, и не могу дождаться, когда уйду к ним насовсем, когда стану одной из них».
О ком это она, задумался Йенс. Галлюцинации пораженного метастазами мозга? Ангелы? Какие-то иные потусторонние сущности? Кто бы они ни были, спасибо им за то, что облегчили муки умирающей.
Пока он читал, во дворе стемнело и поднялся ветер. Сучковатая тополиная ветка глухо стучала в стекло. Йенс открыл окно и впустил ее — прохладную и серебряную от ночной росы. Посидел у стола перед черным зеркалом экрана, ни о чем не думая и вдыхая запах влажных листьев, потом разобрал постель и лег.
Мысли текли, как вода сквозь песок — заторможенные и горькие. Он кожей ощущал бесприютность, холод, пустоту снаружи и внутри. Уже не казалась такой удачной мысль вселиться в пустую гостиницу. Здесь можно сойти с ума от безысходности... Не это ли случилось с тетей Сандрой под конец ее печальной жизни? Впервые Йенсу стало по-настоящему жаль ее. Кроме маленького бизнеса, в который тетя вложила душу, что у нее было? Ни ребенка, ни котенка... Хотя котят здесь, наверное, немало. Прячутся в кустах. Растут, как морковка в огороде. Легко живут и легко умирают — и никто о них не грустит. Насколько мудрее и правильнее все устроено в природе, и кто сказал, что мы — ее цари? Глупцы мы, а не цари. Самонадеянные невежды.
Йенс медленно засыпал. В уши еще проникали шорохи листвы и ветра, и скрип деревянных ставень, но под сомкнутыми веками уже бились плененными птицами болезненно яркие сновидения.
К нему приходили жена и дочь — не мертвые и не живые, сожженные лихорадкой, съеденные изнутри убийцей-вирусом. Склонялись над кроватью и что-то говорили, но, как всегда в таких снах, Йенс не мог разобрать слов, только видел шевеление губ и от усилия понять, расслышать — просыпался. И снова темнота, ветер, мерный деревянный стук...
Так бы он и промаялся до утра, как в сотни других одиноких ненастных ночей. Но шире распахнулось окно, и на постель скользнула кошка. Должно быть, она привыкла спать с тетей Сандрой. Йенс не прогнал животное, а, слегка подвинувшись, пустил его на подушку. Рыжая хозяйка уютно свернулась рядом с его головой. Их затылки почти соприкасались. Шелковый хвост щекотал шею и грел плечо. Под тихое мурчание, Йенс расслаблялся, впервые за последние месяцы, как птицу, отпуская боль, разжимая зубы и открывая кулаки. Его сознание затопили кошачьи сны. Они мотались на ветру сумеречными лоскутами — не мысли, а их чувственные отголоски, обрывки запахов, прикосновений, воспоминаний. И вырастала трава, становясь лесом, струили аромат гигантские цветы, и шебуршали в траве мыши, вызывая желание сперва затаиться, а затем — одним броском, выпустив когти, схватить добычу. А сколько интересных мелочей вокруг. Как вскипает жизнь: волнами цветущей горичицы, лепестками, жучками и бабочками. Йенс захлебнулся азартом, отдавшись охоте — неведомому прежде, а может, давно забытому счастью.
Счастью — быть здесь и сейчас.
Наутро все изменилось. Нет, внешне и двор, и гостиница, и розы на клумбе — да и сам Йенс остались такими же, как были. Но что-то появилось в воздухе — какие-то новые запахи? Приятное тепло? Не духота, не жара, а как бы прикосновение материнской ладони. Да и солнце как будто светило по-другому. Нежнее и мягче. Странные, легкие, как ворсинки синтепона, тонули в синеве облака.
Йенс вышел на залитую светом веранду и прищурился на пестрое небо, почти ощущая, как сузились зрачки, обратившись в тонкие вертикальные щелки. «Я, кажется, стал оборотнем», - подумал он и рассмеялся. Жить так, как живут кошки, без прошлого и без будущего — это наказание или награда? Или состояние — как влюбленность, как детство? А может, только так и следует жить?
Между тем, у кормушки начали собираться зверюги — всех возрастов и расцветок, и степеней пушистости. А его недавняя знакомая, рыжая кошка-рысь, растянулась у крыльца, распушив в пыли роскошный хвост. Йенс повернулся, чтобы идти за кормом, но замер, пораженный внезапной догадкой.
- Тетя Сандра?
Кошка смотрела ему в глаза. Долгий-долгий взгляд, глубокий и мудрый, как у старого человека, и в то же время — энергичный, яркий, полный любопытства. Янтарь на серебре.
- Я тебя узнал, - сказал Йенс. - Тетя, ведь это и правда ты? Я понял, о чем ты писала. И спасибо за помощь, - он помолчал, задумчиво разглядывая огненные уши с кисточками, веря себе и не веря. - Нет, в самом деле. Это ты, да, тетя Сандра? Только кивни.
Не отрывая от него взгляда, кошка нетерпеливо шевельнула хвостом. И кивнула.

Йенс и сейчас живет в «Оазисе для сокрушенных сердцем». Его — и брата Клеменса — маленький бизнес процветает. В затерянную среди полей и лесов гостиницу приезжают не туристы, а бедолаги, потерявшие близких, изнуренные тоской, завязшие в отчаянии, как мухи в густой смоле. Они приезжают, чтобы обратиться кошками, охотиться на мышей и птиц, гулять по ночам, бродить по округе. Стать пустыми и свободными, забыв боль, оставив позади потерю, победив страх. А потом... Порой они возвращаются, иногда — остаются. Йенс никого не гонит. Он знает, чтобы переболеть нужно время. Кошки остаются, а люди уходят в новую жизнь, к новым радостям и печалям.
Мистика | Просмотров: 212 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 26/08/20 21:19 | Комментариев: 9

Щенка мне подарили на пятый день рождения. Крохотный песик, черный с редкими белыми пятнами, похожий на негативный снимок долматинца, неуклюже ковылял по комнате, путаясь у всех под ногами, тяпнул за палец дядю Люка и чуть не уронил бабушку.
- Это твой новый друг, - смеясь, говорила мама. - Он будет тебя любить, вот увидишь. Собаки, они очень преданные. Как же нам его назвать? А ну мальчики, давайте скорее придумывать имя.
А папа между тем расставил на кухне пластмассовые миски. В одну налил воду, а в другую насыпал маленькие коричневые сухарики, пояснив, что это собачий корм.
- Лаки! - закричал я.
- Хорошо, - улыбнулась мама. - Значит, будет счастливым.
Забыв про гостей — этих скучных взрослых — я до вечера играл со щенком. Даже не заметил, как за окном стемнело и все разошлись. Лаки как будто понимал меня с полуслова. По команде приносил шапку, газету, тапочки. По команде садился, вывалив ярко-розовый, словно лакированный, язык. Протягивал мне мохнатую, с острыми коготками лапу и при этом смотрел так умильно, казался таким уютным, что хотелось подхватить его на руки и тискать, как мягкую игрушку.
Мы так умаялись за день , что свалились, как усталые солдаты, я — в постель, а Лаки— на вязаный прикроватный коврик. Но и в полудреме, сквозь вязкий частокол ресниц, я поглядывал то и дело на своего щенка. Будто не верил, что он – мой, и будет моим завтра, послезавтра, всегда.
Я проснулся посреди ночи. Горела настольная лампа, роняя на пол желтоватый свет. Примостившись у откинутой крышки секретера, сидел незнакомый взрослый человек и что-то писал. Его лицо, бледное, как луна, было сосредоточенно и печально. Неровная челка падала на лоб, скрывая глаза.
- Вы кто? – спросил я застенчиво, глубже зарываясь под одеяло.
Незнакомец обернулся и настольная лампа отразилась в его зрачках.
- Я твой сон.
- Неправда, я не сплю. Зачем вы мне врете?
- Почему ты решил, что я вру? – улыбнулся парень, тепло и в то же время отстраненно — будто разговаривал не со мной, а с черепашкой ниндзя на стене.
- Когда я сплю, у меня не дрожит коленка.
- А, вот оно что. Ну, хорошо. Вру, - легко согласился он. - Но если скажу правду, ты все равно не поверишь.
- Поверю! – меня разбирало любопытство. - Пожалуйста, скажите!
Я и в самом деле готов был поверить во что угодно. Если ночью в твоей комнате очутился некто чужой — не родственник и не друг семьи, значит, самое странное с тобой уже случилось. Значит, ты по ту сторону реальности, там, где сбываются сказки, а бабушкины страшилки становятся явью. Но, как ни удивительно, я его совсем не боялся. А ведь незваный гость мог оказаться вором, бандитом или убийцей, который возьмет и зарежет меня или задушит подушкой. Бандиты они такие.
Незнакомец усмехнулся.
- Я твой щенок.
- Лаки? - переспросил я растерянно, только сейчас заметив, что коврик собачонка пуст. - Где Лаки?
- Я же говорил — не поверишь. Эх, ты... А между тем, я и есть твой Лаки. Надо же выдумать такую дурацкую кличку. На самом деле меня зовут Кристиан... Кристиан Штольц. Понимаешь, работа у меня такая — превращаться в собаку, маленьких мальчиков, вроде тебя развлекать. Другой не нашлось, а где я только не искал, - он покачал головой, словно недоумевая. - Экономический кризис, безработица... Не умирать же семье с голоду? У меня жена болеет. Недавно сын родился... Вот, - он что-то извлек из кармана и показал мне издали — тусклый бумажный прямоугольник, должно быть фотокарточку, но лица я не разобрал. - Мой Андреас. Красивый мальчик, правда?
Он коротко вздохнул, а потом рассмеялся и махнул рукой.
- Да что я тебе рассказываю? Не бери в голову. Ты всего навсего малыш. Спи и забудь о том, что слышал. Родители купили тебе щенка — вот и радуйся. Не беспокойся, я буду тебе другом. Честно, буду. Только смотри, не проболтайся, что знаешь про меня. Иначе все испортишь. Спи, - повторил он настойчиво.
От звука его голоса у меня начали тяжелеть веки, настольная лампа замерцала и уплыла куда-то в сторону двери и дальше — под потолок, а мысли перепутались, как бабушкины разноцветные клубки.
- Но Лаки, - пробормотал я, барахтаясь в мутном полусне, точно неумелый пловец в глубоком озере. - Я думал, он настоящий.
- Настоящий пес, - донеслось издалека, точно с другого берега, - это грязь, блохи, лишай. Покусы и царапины, из которых может развиться сепсис. Угроза бешенства. Испорченные вещи. Это постоянная опасность, что что-то пойдет не так, ведь животное нельзя полностью контролировать. Ему не влезешь в голову, оно непредсказуемо, как сама природа. Какие родители согласятся подвергнуть ребенка опасности?
Он что-то еще говорил о собаках и людях, родительской любви, о жене и сыне.
Проснувшись утром, я обнаружил щенка в своей постели. Лежа на боку и вытянув лапки, он спокойно дышал через нос и словно улыбался — умиротворенно и как-то совсем по-детски. Он выглядел совершенно счастливым. Даже слюни пускал во сне. Не пес, а маленький братик. Так и хотелось его пощекотать или чмокнуть в блестящий кожаный нос. А на крышке секретера белел сложенный вдвое листок. Осторожно выбравшись из кровати, я взял бумажку в руки и развернул. В глазах зарябило от мелких фиолетовых буковок. Я не мог прочитать написанное, не умел, поэтому просто скомкал письмо и сунул в ящик с игрушками.
Будь я старше — хотя бы подростком, а не глупым дошколенком — ни за что не принял бы эту историю за чистую монету, посчитал ее мороком, детской фантазией, сновидением. А поверив, что сделал бы? Испугался до озноба? Ведь это очень страшно — жить под одной крышей с оборотнем. Или разозлился на родителей, устроил скандал, за то, что вместо долгожданной собаки подсунули неизвестно кого? Трудно сказать. В пять лет даже самое невероятное принимаешь, как должное, потому что доверяешь миру и не ждешь от него подвоха. Кто как нe маленькие дети умеют примирять непримиримое? Мой щенок — одновременно еще и человек? Отлично! Значит, с ним можно поговорить. Рассказать, как провел день и что случилось в садике. Прочесть стишок или басню. А песик так внимательно слушал, положив голову на передние лапы, и тихонечко, как мне тогда казалось — восхищенно подтявкивал. Да, я на полном серьезе считал, что мой щенок любит поэзию. А потом вы отправитесь гулять, и собачонок будет исполнять команды, бегать за мячом, приносить палку. Станет преданно смотреть в глаза и вилять хвостом, как и положено собаке. В тот момент я не видел в нашей дружбе противоречий, а со временем постарался забыть о них, затолкал поглубже в подсознание.
Столько лет минуло с той ночи, что жутковатое ощущение реальности сгладилось, зарубцевалось, как старая царапина. О наших с Лаки задушевных беседах я вспоминал со стыдом и смутной досадой, как о глупой, но увлекательной игре для малышей. И хотел бы поиграть, но не позволяет возраст. Большие мальчики не верят в сказки. И все-таки...
Получалось так, что — собака или человек — он оказался единственной живой душой, с которой бок о бок я прошел по дороге взросления. Одноклассники и соседские ребята считали меня скучным и не хотели дружить. Родители много работали, а я болтался сам по себе, часами выгуливая пса вдоль городского пруда — длинного, на полторы автобусные остановки, окруженного душистыми липами. От весенних ароматов кружилась голова, и вновь просились на волю стихи, медовые, как липовый цвет, и мимолетные, точно рябь на воде. Их единственным ценителем стал, конечно же, Лаки. Я шел и бормотал вполголоса, а он семенил рядом, не отставая и не забегая вперед ни на шаг, чутко навострив уши и, казалось, ловил каждое слово. Когда я останавливался, пес останавливался тоже и заглядывал мне в лицо, словно умоляя продолжать. Его удивительные глаза — один теплый, как агат, а другой бледно-голубой, как льдинка — отражали просеянный сквозь листву свет. Не думаю, что мои вирши были хороши. Честно говоря, я их совсем не помню. Стихи, как бабочки-поденки, жили один день, мельтешили в сознании яркими крыльями, а с закатом солнца падали в черную воду забвения. Мне и в голову не приходило их записывать. Романтичный одиночка-фантазер, замкнутый в своем удобном мирке, я не нуждался ни в читателях, ни в других слушателях. Мне хватало собачьего внимания.
Так продолжалось до тех пор, пока в шестнадцать лет на меня не обрушилась настоящая беда. В один из муторных и долгих зимних вечеров мама не пришла с работы. Только на следущий день мы с отцом узнали, что произошло. Ее, мою любимую мамулю, лишили жизни нетрезвые подростки из-за дешевой сумочки, в которой и денег-то было всего ничего, да из-за шубки из искусственного меха, так похожего на лисий. Отец, сам едва держась на ногах, метался между кабинетом следователя, банком и похоронной конторой. А я сидел на полу в обнимку с Лаки, рыдая от неутолимой боли, не зная, как жить дальше. В тот день я впервые назвал своего пса человеческим именем — Кристиан.
- Пожалуйста, - умолял я его, - давай прекратим эту глупую игру. Превратись обратно, скажи мне хоть что-нибудь! Ты ведь можешь, я знаю. Я помню наш разговор той ночью, одиннадцать лет назад!
Он молчал и грустно смотрел на меня разноцветными глазами. Обычно настороженные уши сочувственно поникли. Добрый пес, опечаленный моим горем, седой от старости — его темную спинку точно присыпало манной крупой. Но мне нужен был человек-друг. Все мое существо жаждало слов участия и поддержки, мудрого утешения, крепкого дружеского объятия, а не собачьего служения, не безгласной преданности животного. Я хотел, чтобы кто-нибудь крепко прижал меня к себе и, возможно, поплакал вместе со мной. Разделенная беда — половина беды.
Наивная детская фантазия обратилась уверенностью, и я поверил — по-настоящему поверил, что он это сделает ради меня!
- Кристиан, - прошептал я в отчаянии, - ну? Ну, что же ты... Неужели ты не понимаешь?
Лаки понурил голову и ткнулся влажным носом в мою раскрытую ладонь. Что ж, как ни горько мне было, я не винил его. Наверное, если ты годами бегал на четырех лапах и вилял хвостом, то не сумеешь так просто выпрямиться и заговорить на человеческом языке. А может, позабыл он свой «мутабор», все-таки одиннадцать лет — не шутка.
Меня до сих пор мучает неясный стыд. Казалось, я нарушил договор — пусть и не мной заключенный — и тем самым что-то необратимо сломал. Как тонка, как эфемерна реальность — легче газовой занавески, иллюзорнее тумана. Ткни ее — пальцем или неосторожным словом — и вот уже в мироздании зияет дыра, в которую утекают радость, здоровье, а то и сама жизнь твоих близких. Лаки заболел. Странное неврологическое расстройство скрутило его и сожрало всего за каких-то два года. Сперва судороги, эпилепсия, паралич задних лап... Последние пару недель он не вставал с подстилки, лежал, сдавшийся и обреченный, и только протяжно, со стоном вздыхал. Он ушел перед самым Санкт Мартином, когда ноябрьские холода улиткой вползали в сердце, выстужая кровь и затягивая душу хрупкой корочкой льда.
Помню, я затаился на скамейке под вешалкой, терпеливо вслушиваясь в свистящее дыхание пса, и ждал конца. В голове крутились мысли — что-то неважное, воспоминания, обрывки стихов, образов, чувств. И вдруг — озарение. Одна единственная правильная фраза из миллиарда возможных вспыхнула яркой кометой над моим внутренним горизонтом.
- Лаки, - произнес я, волнуясь, - или Кристиан... кто бы ты ни был. Не умирай. Просто уходи. Ты прожил свой собачий век, да, он короток, но человеческая жизнь длиннее. Неизмеримо длиннее. Так уходи и живи ее. Лаки, я освобождаю тебя.
Вероятно, я задремал, как тогда, в детстве, потому что внезапно увидел его — высоким и худым, стоящим у порога. Он держался за ручку двери и говорил мне «спасибо».
А потом я очнулся и понял, что прошло уже несколько часов, потому что собачье тело успело застыть. Скорченный, с торчащими лапами и вмиг потускневшей, неживой шерстью, он казался очень маленьким, мой бедный Лаки, бесформенным и невзрачным, как брошенное на пол пальто.
Я похоронил его в глубокой луже под кустом сирени. Постоял немного под мелким дождем, склонив голову и поеживаясь от текущих за шиворот струй. Вот, собственно, и все. Думайте, что хотите. Ведь не может подобная история произойти на самом деле, правда, не может? И я бы считал ее бредом, если бы не один случай.
Я учился в университете, на третьем курсе, когда однажды, у книжного развала познакомился с пареньком. Мы оба заинтересовались томиком Кафки послевоенного года издания. Парень - студент филолог, я — будущий журналист. Мы зачем-то разговорились — о литературе, том, о сем, мало ли о чем могут поболтать два молодых человека. Парня, как оказалось, звали Андреас Штольц. Как бы между прочим, я спросил его об отце. Папа был полярным летчиком, рассказал Андреас, и пропал во время одной из экспедиций. Но они с матерью еще долго получали деньги на свой счет — от его имени. Очень кстати, потому что мать сильно болела и не могла работать. Без этих денег они бы просто не выжили. «А звали его случайно не Кристиан?» - вертелось у меня на языке. Но я промолчал. Пожелал Андреасу удачи и ушел. Кажется, он все-таки купил Кафку. Во всяком случае, на следующий день книга исчезла с лотка.
Сказки | Просмотров: 194 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 18/08/20 01:36 | Комментариев: 8

В тесной комнатушке собралась группа адептов чего-то там, анонимные искатели истины или приверженцы нью-эйдж. Иными словами, пятеро сумасбродов во главе с гуру, учителем или — возможно — психологом. Как его ни назови, а он — главный затейник, призванный навешать лапшу на уши остальным чудакам.
Они сидели по-турецки, на бархатных подушечках, а психолог — сам себя окрестивший Феликсом — в золоченом кресле, похожем на трон. Таким образом, гуру оказывался на две головы выше своей паствы, что очень его радовало. У Феликса от рождения были короткие ноги, и, как всякий низкорослый мужчина, он с детства мучился комплексами.
- Вы стремитесь познать истину, вот почему вы здесь, и ждете в этом помощи от меня, - говорил он, протягивая к слушателям руки ладонями кверху, точно взвешивал каждую фразу на невидимых весах. - На самом же деле истина у вас внутри, надо только отыскать путь к ней. Человек подобен кочану капусты. Внутри у него — божественное зерно, а снаружи — неисчислимые слои листьев. Привычки, знания, навыки, социальные установки и стереотипы... Плоды воспитания и все то, что мы с вами впитываем из информационного пространства. Да, Эмма?
Эмма — женщина средних лет, худощавая, в очках с тонкой проволочной оправой — сидела прямо, словно проглотила шест. Она жадно ловила слова учителя и, судя по всему, ничего не собиралась говорить. Услышав свое имя, она вздрогнула и смутилась, как школьница, вызванная к доске.
- Суеверия.
Феликс улыбнулся.
- Совершенно верно. Предрассудки, вера в сверхъестественное, в потусторонние силы, вроде магнетизма или полтергейста. То же самое можно сказать и про любые официальные религии — узаконенные суеверия. Не важно. Главное в том, что и наши тела — те же капустные листья. Они суть ни что иное, как фантазии божественного зерна, похороненного так глубоко внутри личности, что сама личность о нем порой даже и не догадывается. А что представляет из себя это зерно, кто знает?
Никто не знал.
- Может быть, вы, Марк?
Смуглый, похожий на индуса парень в тенниске с логотипом «фольсксваген-гольф» смущенно почесал за ухом.
- Э... божественная любовь?
- Да бросьте. Что для вас значат эти слова? Ничего, правда? Вы и понятия не имеете, что это такое, но повторяете, как попугай. А все обстоит гораздо проще. Вы рассмеетесь, когда узнаете, насколько просто устроена реальность. Помните, как написано в Библии — вначале было слово. Во-о-от! Слово! С него все и начинается — любой объект материального мира. Оно и есть искомое божественное зерно. Если можно так выразиться — та самая кочерыжка, которая грезит капустными листьями. Ну что, поняли? А теперь, прежде чем мы перейдем к практической части — у кого есть вопросы?
Слушатели нетерпеливо зашевелились.
- А какое слово? - поинтересовался интеллигентного вида молодой человек.
- А вы как думаете, Ян? Если бы оно у всех было одно и то же — все люди выглядели одинаково, не правда ли? Из одного слова не получится текста. Посмотрите, какое разнообразие вокруг — характеров, лиц способностей. Неужели, вы можете допустить, что все это вырастает из одного единственного слова?
Молодой человек неуверенно пожал плечами.
- Так значит, мир — это текст? - спросил Марк.
- Именно! - энергично подтвердил учитель. - Звучит парадоксально, и тем не менее, это так! А теперь, друзья мои — внимание. Мы с вами отправляемся на поиски капустной кочерыжки. Вперед к самим себе! И долой листья — эти ненужные, искусственные наросты на вашем истинном я! Начнем с вас, Марк. Прислушайтесь к себе. Какое слово вам нравится больше других? Находит отклик в душе? Кажется красивым, родным, исполненным гармонии? Не значение слова, а само слово — не путайте.
Паренек задумался. Посмотрел сперва в левый угол комнаты, где густо цвела паутина, мигнул, пошевелил губами. Затем перевел взгляд в правый угол и, наконец, сказал:
- Ну, мне, например, нравится слово «печка».
- «Печка»? Замечательно! Ну, а вы, Лаурин?
Откликнулась грустная девушка, с глазами, как у комнатной собачонки.
- «Нырок». Это птичка такая. Маленькая черная уточка.
- Очень хорошо. Эмма?
- «Поленница дров», - стесняясь, ответила худощавая женщина.
- Это два слова.
- Тогда — «дрова».
- Чудесно. «Дрова» - отличное слово! Теперь вы, Кристиан. Смелее!
Кристианом оказался крупный мужчина в серой толстовке и джинсах. Держался он, впрочем, так, словно привык ходить в костюме и галстуке.
- А прилагательные можно?
- Нет.
- Ну, в таком случае... хм... пусть будет «самшит».
- Вы уверены?
- Уверен.
- Ну что ж, Ян, вот мы и добрались до вас.
Молодой человек напрягся и вытянул шею, словно пытался разглядеть свое главное слово, написанное на дальней стене.
- «Карабинер».
- Что? - изумился Феликс.
- «Карабинер», - повторил Ян и залился краской. - Вооруженный карабином испанский солдат.
- Я же сказал — значение не важно, - нахмурился учитель. - И не надо всех держать за идиотов. Мы знаем, кто такой карабинер. Что ж... ладно. А сейчас, друзья, переходим к самому интересному. Я помогу вам освободиться от ненужной шелухи, назвав каждого — каждого из вас — его настоящим именем. Смотрите все на меня!
Он хлопнул в ладоши — неожиданно звонко, точно ударил в пустой медный таз, и от этого простого звука у слушателей внутри что-то вздрогнуло, как взведенная часовая пружина. Все взгляды обратились на учителя — и прилипли к его лицу.
- «Печка»! - громко произнес Феликс и посмотрел Марку в глаза.
Слабая вспышка света — и похожий на индуса паренек исчез. Вместо него на бархатной подушечке белела табличка. Учитель взял ее в руки и показал остальным. На бумаге крупными печатными буквами было написано: «печка».
Группа оцепенела.
А Феликс уже перевел свой гипнотический взгляд на Лаурин.
- «Нырок»!
Вспышка, и грустная девушка обратилась в длинную полоску картона.
- «Дрова»!
Эмма дернулась от неожиданности, распалась на цветные искры и пропала.
- «Самшит»!
«Что-то здесь не так, - подумал Ян. - Ведь они были людьми. О чем-то мечтали, кого-то любили, к чему-то стремились. Кому-то были дороги... А теперь? Если это истина, то она какая-то бессмысленная. Освободились от всего лишнего, распотрошили кочан. И что получилось в результате? Бумажка. Бездушный клочок бумаги вместо человека. Ни радости от него, ни проку. А человек-то, выходит, и есть эти самые капустные листья, клубок суеверий, штампов, заблуждений, страхов и надежд... а вовсе не выхолощенная идея, не бирка с дурацкой надписью».
В тесной комнатушке он остался наедине с учителем.
- «Карабинер»! - Феликс требовательно взглянул Яну в глаза.
Ничего не произошло.
- «Карабинер»!
Молодой человек заерзал.
«А ведь он убивает нас! - вдруг испугался Ян. - Он хочет меня убить!»
Не дожидаясь третьего раза, он вскочил и бросился наутек. Вслед ему неслось раскатистое карканье:
- Кар-рабинер! Кар-рабинер!
Он петлял по безлюдному зданию, отыскивая путь в хитросплетении узких коридоров, и думал на бегу:
«А здорово я его провел с карабинером!»
На самом деле его любимое слово было...
Миниатюры | Просмотров: 207 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 04/08/20 13:37 | Комментариев: 8

Стояла то ли поздняя весна, то ли ранняя осень – в общем, какое-то тёплое межсезонье, потому что точно помню, что я и Рыжее Чудище потели в лёгких куртках нараспашку. Прохожие вокруг щеголяли кто в ветровках, кто в свитерах, а кто и с коротким рукавом. Солнце припекало по-летнему бесцеремонно. Мы с женой слонялись по воскресному блошиному рынку, между фургончиками и столиками со всяческим хламом и секонд-хэндом, и привычно перебранивались. Она говорила по-русски, а я отвечал по-немецки – но и на разных языках мы прекрасно понимали друг друга. Чудище пело свою любимую песню:
– Пойми ты, наконец, я художница! Моя жизнь подчинена искусству. Если шедевр нужно писать кровью – я буду писать кровью. Всё равно чьей.
– Угу, – тоскливо огрызался я. – Моей, вот чьей. Рисуешь моей кровью, вот только что ты там лопочешь про шедевры?
– По-твоему, значит, я бездарна? А персональная экспозиция в Саарланд-халле? А статья в Саарбрюккен цайтунг? – Чудище медленно и грозно закипало, как забытый на плите суп. – Я в Москве Сурок закончила, на Солянке выставлялась, а для тебя моё творчество – это просто так, игра в бирюльки?
Я умолк, сражённый не столько её доводами, которые знал наперечёт, сколько малопонятным русским словом «бирюльки». То, что Сурок – это художественный институт имени Сурикова, я уже знал. Чудище умело ввернуть в разговор что-нибудь этакое. На самом деле оно у меня талантливое и пишет не кровью, а серебряными паутинками по углам, солнечным желе на немытом линолеуме, золотыми опилками на балконе, грязными разводами на занавесках и кофейными – на скатерти. Оно безалаберное, но не злое, моё Чудище.
– Ну, давай, выскажись, или язык прикусил? Даниэль? – наседала жена. – Нет, я не понимаю, кто и зачем станет покупать эти ржавые гвозди и дверные ручки! – затянула она новый мотив, на сей раз типичный именно для прогулок по блошиным рынкам. – А эти растоптанные калоши? Они не годятся даже для Красного Креста, неужели кто-то будет платить за них деньги? Удивительно! Откуда у бюргеров столько ненужного старья?
– Ты хочешь сказать, что у нас в подвале – меньше?
– Эту искусственную ёлку наряжала, наверное, бабушка Бисмарка!
– Да ну? – забавлялся я.
Чудище всегда дивилось ржавым гвоздям, чугунным утюгам, довоенным телефонам и пишущим машинкам, а ведь среди всего этого иногда удавалось отыскать действительно интересные вещи. Раритетную книгу, английский фарфоровый сервиз, деревянную фигурку ручной работы. Однажды я приобрёл для Гнома – всего за семь евро – настоящий кукольный театр: раздвижную полотняную ширму и целый ящик тряпичных марионеток. Нескладных и линялых, но с любовью шитых. В другой раз купил вязаную кошку с клубком. Голубоглазая и вёрткая, она прыгала по комнате, как живая, щедро обмахивая линолеум серым, с белым пятнышком на конце, хвостом. На самом деле невидимый магнит заставлял клубок бесконечно кувыркаться, а жёстко скреплённая с ним кошка волочилась следом. Гном, конечно, разделался с ней в полдня: сперва оборвал хвост, потом голову, затем и туловище отломил и куда-то забросил, а клубок с магнитом внутри ещё долго скитался по квартире – неутомимый и самодостаточный.
– Глиняные игрушки! – кричал долговязый, фольклорно одетый старик в коротких кожаных штанах, красных гетрах и шляпе с зелёным пером. – Доставьте вашим детям радость! Впустите в дом истинное волшебство! Покупайте игрушки от Курта Цукермана!
Мы с женой приблизились, и тут же нас окутал, накрыл с головой, как натянутое на лицо шерстяное одеяло, густой, сладковато-душный запах старины. Вокруг продавца теснились люди, а перед ним на пёстром платке были расставлены всяческие кувшинчики и плошки, плотно сбитые олени, большеротые жабы, гномы и овечки, зайцы с барабанами, куклы в когда-то ярких и пышных, а теперь выцветших до пыльной серости платьях. Краска на звериных мордах и спинах кое-где облупилась. Унылые кукольные физиономии и длиннопалые кисти казались обожжёнными загаром.
– Я Курт Цукерман, художник по глине. Мой отец делал игрушки, и мой брат, и его сын. А другого брата убили при обороне Берлина, в сорок пятом. Ему было тринадцать лет. Вот она, моя семья, моя возлюбленная семья! – он протягивал зевакам лоток с глиняными птичками-свистульками, в отличие от остальных фигурок не раскрашенными, грубо и словно наспех вылепленными. – Отдам в хорошие руки. Вот дочка, Моника, умерла в пять лет, от полиомиелита. Вот – Лизхен, жена. Тосковала, видите ли, по девочке, всю жизнь тосковала, а потом взяла и напилась таблеток. Но я её не отпустил, как бы не так. Ибо поклялась любить и заботиться в богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и здравии. Пока смерть... Э, нет, никакой смерти тебе, дорогая. Не захотела быть со мной добровольно, будешь сидеть, как соловей в клетке. Правильно, люди? Хельга Цукерман, моя матушка. Пятьдесят первый год. Гангрена, заражение крови... В одну ночь сгорела. А это Фрицхен... Эй, куда вы все?
От него начали шарахаться.
Мутным взглядом, точно рыболовной сетью, Курт Цукерман силился опутать редеющую толпу. Безрезультатно – кольцо любопытных быстро и как бы само собой рассеялось. Попались только мы с Чудищем.
– У вас добрые глаза, – обратился он к моей жене, и в интонации у него появилась удивительная мягкость. – Как ваше имя?
– Лора, – ответило Чудище, точно булавками пришпиленное к месту его колкими зрачками.
– Лора, милая... Я знаю, вы их не обидите. Вот, возьмите, – старик настойчиво придвинул к нам лоток. – Возьмите всех, бесплатно. Я не продаю своих любимых. Послушайте, только послушайте, как они поют! Никому бы не отдал, но у меня рак, мне жить осталось два месяца.
«Дед совсем чокнутый», – недоверчиво, одними губами пролепетала жена. К счастью, Курт, если и услышал, всё равно ничего не понял.
– Милая, у вас есть дети? – наклонившись к нам, интимно шепнул старик.
– Есть сын, Мориц. Ему скоро четыре... Мы зовём его Гномом, – не понятно с какой стати разоткровенничался я.
– Это хорошо. Моя Моника любит играть с ребятами. Ах, как любила, ещё когда жила! Такие фортеля выкидывала на пару с соседской малышкой, что мы с Хельгой не знали – смеяться или плакать. А модница была! С карманным зеркальцем не расставалась. Говорить только-только научилась, а уж то и дело спрашивала: «Папа, я красивая?» Как же не красивая! Глазищи зелёные, как молодой укроп, золотые локоны до плеч. Походка, как у взрослой – опытная. Хельга её баловала – платьица, шляпки... да и я, признаться, души не чаял. Вот так-то, дети. И вдруг – болезнь, от которой ребенок сначала не может встать на ноги, потом лежит неподвижно, а потом и дышать перестаёт. И ничего нельзя сделать. Я думал, с ума сойду от бессилия. Ну, не мог я её отпустить, умницу мою. Взял в горсть душу, тёплую, как воробышка, и пересадил в свистульку... Теперь со мной она, всюду, хоть и не прежняя, но моя. Вот послушайте.
Он поднес глиняную птичку к губам, дунул – и та засвистела тонко и переливчато, засмеялась, как маленькая девочка. Споткнулась, всхлипнула, капризно пробормотала что-то на детском своём языке, разлилась жалобной трелью.
– Человек – это, прежде всего, голос, – назидательно произнёс старик и протянул нам птичку-Монику. Я осторожно принял её в ладонь. Игрушка оказалась не просто тёплой – в этом как раз не было ничего странного, глина всегда нагревается на солнце, – но в ней ощущалась едва уловимая вибрация, хрупкое, как тиканье часов, биение жизни. – Голос, да. Всё прочее – второстепенно. Человек – это то, что он может сказать миру, не правда ли? Вот, матушка моя, ворчливая была, такой и осталась. Всё корит да советует – и куда бы я без её советов?
Самая крупная свистулька – полноватая, как курица-наседка, – заквохтала в руках старика, словно как прежде, пятьдесят лет назад, выговаривая непутёвому сыну.
Мы слушали их – одну за другой: строгую Хельгу, то печальную, то нежную, смешливого паренька Фрицхена, племянника Курта Цукермана, и бывшего фельдфебеля, хмурого молчальника Густава – его отца. Вот кто не привык бросать слов на ветер, но уж если открыл рот – извольте внимать и повиноваться.
Лора точно обратилась в соляной столб. В её глазах я прочёл ту же мысль, что терзала меня: «Как надо ненавидеть своих близких, чтобы заточить их в мёртвые предметы? Это не любовь, нет... не может быть любовь так слепа, так эгоистична».
– Вот, забирайте, всех забирайте, – суетился Курт, ссыпая игрушки с лотка в полиэтиленовый пакет. – У вас им будет хорошо. Теперь и умереть могу спокойно. Спасибо вам, дорогие.
Мы не смогли отказаться. Ошеломлённо поблагодарили старика и побрели прочь. Чудище молчало, глядя в землю и не удивляясь более ни калошам, ни гвоздям.
– Что вы, художники, с нами творите? – выдохнул я. – Это не просто кровавые шедевры... Это – ад для наивных душ.
– Хочешь освободить их? – резко спросила жена.
– Наверное, – промямлил я.
Глиняные свистульки в пакете позвякивали при ходьбе, стукались друг о друга, и казалось, будто они переговариваются тихими голосами.
Миниатюры | Просмотров: 188 | Автор: Джон_Маверик | Дата: 01/08/20 22:20 | Комментариев: 2
1-50 51-74