В густом жару тревога и тоска проступят сквозь болезненную тень. Ты точно знаешь: смерть уже близка — она идет, в дыму и в темноте. На миг очнуться, веки разомкнуть, увидеть отблеск алого меча, и ослепительную вспышку — путь, в закатных догорающий лучах. Все понимая, погляди в глаза, не вскрикнув, не моргнув, не застонав. И молнией сразит тебя гроза, которую ты пробудил от сна.

Ты знал войну, охоту, гнев и боль, кровь, слезы, смех и песни диких стрел. И голова, положенная в соль, не перестанет на врага смотреть, и ненавистью будет дух пылать. Отчаянием. Почему так жаль твоей свободы сокрушенной плач и ярости твоей упорный жар?

Когда еще повсюду смертью веет
и в зимней тьме сокрыт весенний свет,
струится сок, живее и теплее,
по венам и артериям ветвей,
приносят с северо-востока ветры
далёких флейт прохладную пыльцу,
и вспыхивают искрами рассвета
его слова в тональности тайцу.
Холодный сад, наполненный тревогой,
и утешенье в сказочных речах:
он говорит изысканно и много,
и стынет в чашке недопитый чай.
Мир обретает призрачную ясность —
колеблемое дно густой реки.
И горлицей влюбленной станет ястреб,
перепелами станут хомячки.
В течении мифических преданий
насмешливая плещется игра —
сквозь слово проступает мирозданье,
и тает в полумраке тусклый страх.
Ты тянешь нити хрупкого досуга,
забыв о наставлениях отца,
когда в рассказах преданного друга
струятся тайны позабытых царств.
Зачем тебе великое правленье,
победы и людской восторг зачем,
когда разлито в воздухе весеннем
благоуханье сладостных речей?
Ты неженка, изящный недотрога,
наряженный в расшитую парчу.
На миг застыл у твоего порога
тревожный недоверчивый личунь.
Уже текут, пронизывая дымку,
рассветные слепящие лучи.
Не сохранить и не спасти любимых,
и будущую боль не излечить.
Ты ощущаешь колебанья века,
ведомый убывающей луной.
И снова кулики, ныряя в реку,
ракушками улягутся на дно,
Трава гнилая станет светлячками,
затянет ряска воду — не глотнуть.
Тебя шлифуют — драгоценный камень,
и выправляют твой неровный путь.
И лишь личунь, крадущийся по саду,
в тревожный, зыбкий предрассветный час,
напомнив слов утерянную сладость,
остудит в чашке позабытый чай.

Внезапно, вмиг, закончится зима,
осядет, опадет, отяжелеет,
промокшего крыла широкий взмах —
как свиток, шелка старого темнее.
Тушь по стволам, питая их, течет,
мерцанием становится свеченье,
из влажного картона переплет,
штрихи иголок — хрупкое плетенье.
Еще не убран траурный наряд,
и белых фонарей дрожит бумага,
но встрепенулся лес, очнулся сад,
и складки ткани наполняет влага,
и тлеют благовония весны
прозрачным паром над землей сонливой.
Под белоснежной тканью дремлет сныть,
яснотка, и мокрица, и крапива,
пастушья сумка, семь весенних трав —
изнеженному принцу суп весенний.
Напитанный водой одежды край
рисует тонко линии растений.
Но стянет месяц сычуаньский шелк,
тяжелую парчу шуршащих складок,
и выпустит побеги корешок,
завьется стебель — свеж, прохладен, сладок.
Зима пройдет, как отступает боль,
и смерть закончится, и будет воскресенье.
И снега, пуха, облака клубок
земли коснется невесомой тенью.
И будет жить ушедшая зима
в стеклянных крыльях стрекозы, в тумане,
и ворохом рассыпанных бумаг,
и белым шелком вечных свитков станет.

Шаохао

Застыла ночь отравленной рекой. Не спится. Я глотаю горький ком: ты за морями, очень далеко. Я все же сильно по тебе скучаю.
Кладу в курильницу горячий уголек, смолы душистой сахарный кусок и раздуваю медленные чары твоих любимых благовоний. Но холодная не отступает ночь. Мне кажется, что я всему виной: не защитил, не смог тебя наставить.

Ты в запредельной стылой темноте идешь по лестницам недвижных тел к великой власти и великой славе. Перешагнув невидимую грань, ты сам себе построил мертвый храм, где жертвенная кровь твоих же ран мешается с дымами благовоний.
Я знаю, ты ничем не дорожишь: ты презираешь смерть, не любишь жизнь, но музыка в душе твой дрожит, и цитра-цинь измученная стонет.

Нет, невозможна вечная зима: чай, музыка, знакомый аромат, моя молитва смогут лед сломать ненужного, тяжелого величья. Я не устану о тебе просить и верю: у тебя достанет сил, чтоб, красную стряхнув с подола пыль, вернуться на беспечный Остров Птичий.

Яюй

Жошуй течет сквозь сумрачные дни, тягучее безвременье хранит укорененный в вечности тростник, напитанный густой водой бессонной — твоей тоски отчаянной оплот. Теченье пятна черные несет, забвеньем темным омывая всё и поглощая возгласы и стоны.

В речном песке, в груди твоей родник студеной памяти сучит тугую нить, и только так ты можешь оценить прошедших дней утраченное счастье, которое ты не умел стерпеть и потерял. На дне Жошуй теперь боль сожалений, не пьянея, пей, неумолимой вечности подвластен.

И душу на подвижном тихом дне заткут узором ниточки корней, на приоткрытой веером луне кисть тростника послание напишет, и лестницу опустит небосвод в густую бездну смолянистых вод, и тот, кого ты ждешь, к тебе придет, и вы вдвоем умчитесь выше, выше.

Чуньюй

Потерянный, непонятый никем, ты — палочка в Божественной руке — рисуешь иероглиф на песке, как в детстве научил тебя наставник. В нем жизнь и свет, тоска по небесам, Всещедрого Владыки дивный сад и милости медовая роса, лежащая на ароматных травах. В нем боль — как плети яростный удар, осколки металлического льда, который просто унесет вода, собою душу горькую наполнив.

Ты линию уверенно ведешь сквозь гарь, туман, изменчивую ложь, сквозь пустоту и холод лишних слов к высокому небесному престолу — далекий путь на много-много дней. Насмешки и побои не больней, чем застарелый лед на самом дне усталых глаз, чем безответность слабых, жестокость сильных, алчность и порок, чем безразличье лицемерных строк.

Безмолвной рыбой раскрывая рот, ты можешь лишь смириться с этим рабством, закрыть собой хоть раз, подставив грудь, и с ними до конца пройти их путь, бездомному ребенку протянуть кусок засохшей просяной лепешки и, больше не имея ничего — пыль, камни, необъятный небосвод и голос в сердце, ясный и живой, ты отряхнешь оставшиеся крошки, и подлетевший голубь их склюет, и россыпь точек, отзвук дальних нот он унесет тому, кто ждет, тоскуя, рисуя тот же символ, тот же знак. Тебя, блуждая, ищет в тонких снах, в Дитайчжизяна торопливых струях. За сотни ли ты чувствуешь его, и длится ваш безмолвный разговор, и линии просвечивают сквозь пространство четырех земных пределов. В холодных путах ливней и снегов не нужно встреч, иных не нужно слов, лишь только бы спускаясь в страшный ров, твоя любовь по-прежнему горела.

В тугом клубке запутанных дорог того, кто нищ, потерян, одинок, притянешь за разрушенный порог: «Иди сюда, а то совсем продрогнешь!» Тебе, прижавшись, путник у огня доверит сон свой зябкий охранять.

Ты угольком напишешь на камнях единственный заветный иероглиф.

Баоюй

Румяна, пудра, вышитый платок,
отглаженное шелковое платье…
Все говорят: у вод один исток
и только два суть повода для плача —
скорбь об ушедших или о живых
неловкая тревожная забота.
Коснется пепел спутанной травы,
на лбу проступят бисеринки пота.
Курильницы тягучий тонкий дым,
сор жертвенных монет и запах руты —
нетвердые дрожащие следы,
мучительные призрачные путы —
прекрасных вышивок запутанная тень,
жасминовая пыль душистой пудры:
касанье душ, прикосновенье тел
в прозрачном сне, приснившемся под утро.
И розовой водой наполнен рот,
и все еще зудит и ноет ранка.
А жизнь сладка, и капелька забот —
твои великолепные румяна
касаются девической щеки
туманным шелком, отсветом волшебным,
и, полная тоски, рисует кисть
летящие цветы на ткани неба.
Бродя в саду своих прекрасных снов
среди глициний, хризантем, бегоний,
ты осенью монеты жжешь, весной
вновь лепестки опавшие хоронишь.

Цзя Цян/ Лингуань


Влажных роз изумрудные тени
испещрили промокший песок —
тонкой шпильки взволнованный пленник,
ты вступаешь в изысканный сон,
тот, где музыки птичьи напевы,
переливчатый пламенный шелк,
и причуды измученной девы:
ароматных румян порошок,
нити линий изломанной позы…
С губ помаду слизнувши легко,
превращаясь в прохладные розы,
мокрый жемчуг и шелк лепестков,
в яркой солнечной клетке ты тоже
дрессированной пташкой поешь.
Белоснежной касаешься кожи —
облаков, опрокинувших дождь
вглубь ущелья, что тучи закрыли
сонным шлейфом от буйства стихий.
Там трепещут под кончиком шпильки
роз изломанных стебли, штрихи —
росчерк шпильки поспешный и точный,
танец, ария, шепот и стон,
и теней изумрудные клочья,
и усыпанный розами сон…
А, промчавшись ступнями босыми
по садовым дорожкам с утра,
ливень смоет цветочное имя,
повторенное тысячу раз.

…И в тонком сне пришедшая весна
цветы и пыль смешала под ногами.
Но память о зиме, замшелый камень,
лежит на дне стремительного сна,
и это наважденье не прогнать.
В зеленых прядях тонкого руна
застыли пальцы солнечного света,
и на запястье золотая метка —
луна, старея, оставляет знак
под вышитыми неба рукавами,
шелк лепестков горит в оконной раме
не в силах скрыть проход между мирами,
колышется, дрожит, не тает тень,
саднит, скользя по сколотому краю,
ложатся за торжественным сечжаем
следами на банановом листе,
прохладным блеском черепашьих тел
забытые мифические знаки,
сквозь прорези, порезы цзягувэнь
сочится древний иномирный день,
придонный камень начинает плакать,
как персика божественная мякоть.
Казни, сечжай, того, кто виноват,
клейми текучей огненной печатью,
тоски узором на небесном платье,
нарушенным теченьем естества.
…Под рукавами легкими скрывать
след красной нити, метку золотую,
что пылью и пыльцой весна рисует —
невидимые знаки и слова.
Магическую цепь не разорвать…

Цзя Юнь/ Сяо-хун

Вон, в цветочных и облачных клочьях,
слыша вздохи и трепетный стук,
потерявшие где-то платочек
на Осином застыли мосту.
А под мостиком рыбы резвятся,
птичий щебет наполнил тростник.
Разноцветный лубок иллюстрации,
оживая, коснуться манит.
И гудит ненастроенной цитрой
света сонного солнечный рой,
и платочка наивная хитрость
прилипает к рукам чешуей,
как фольга золотистая бликов
к темным прядям душистых волос…
И дощечками узкими скрипнув,
рассыпается сказочный мост.
Лучше было платочек не трогать,
не ступать на узорный мосток —
никогда не найти им дорогу,
не вернуть пресловутый платок.
Унесет их нахлынувшей ночи
ледяная густая река,
и утопит в изорванных клочьях —
лоскутках, лепестках, облаках…

Цинь Чжун

Летят снежинки жертвенных монет
камелий белоснежных лепестками.
Рассеянный неясный зимний свет
ложится не спеша на мертвый камень
полотнищами траурных шелков,
и ветер гроздья фонарей качает.
Но вы уже от смерти далеко —
играете остывшей чашкой чая.
По нежным пальцам словно мед течет,
и в покрывалах мрака сладок шепот,
и поцелуи обжигают рот…
Споткнется ветер, старой рамой хлопнет —
и стаей птиц взовьются облака,
закружатся над Колдовской вершиной …
Ты молча растворишься в лепестках,
в холодном мельтешении снежинок:
подобно сну живое естество —
рассеется, развеется, исчезнет,
раскрошится лекарственной травой
в сухом прикосновении болезни.
Уже освободили теплый кан,
переложили на циновку, на пол.
И шлет своих служителей Янь-ван
с цепями и крюками в черных лапах…
Тихонько окликает Баоюй
и ускользает отголоском, тенью…
…незавершенный выдох, поцелуй,
незавершенное прикосновенье…

Название можно трактовать в таком ключе, например.
В китайской культуре считалось, что неженатые или незамужние люди не смогут обрести покой в загробном мире, так как они не выполнили свои семейные обязанности. Согласно конфуцианству, эти самые семейные обязательства не заканчиваются со смертью. Неженатые или незамужние люди считались «не завершившими свой путь» (未完成使命), что могло привести к страданиям в загробном мире. (ttps://web.telegram.org/a/#-1001249205231)

Колдовская гора, или Гора шаманов, гора У-шань, с которой связана легенда о Фее горы У-шань (Яоцзи или Юньхуа), которая явилась Сян-вану во сне и они полюбили друг друга… Вот эти вот тучки и дождик стали символом любви, потому что Фея горы У-шань сообщила, что она утром собирается тучками над вершиной, а днем проливается дождем.

Янь-ван в китайской мифологии — владыка загробного мира. В официальном культе он также является главой пятого судилища ада.

Цзя Жуй

Ночами ветер западный осенний
гоняет в небе псов и пестрых кур…
Пылает плоть преступным вожделеньем
сквозь слабость и смертельную тоску.
Жар проступил сквозь ледяные тени
пахучим вязким потом на груди —
в полубреду, в мечтах о наслажденье
ты в зеркало волшебное глядишь:
сурово смотрит смерть, но руки тянет
немая жажда сладостного зла.
Пилюли, позабытые Лю Анем —
и с облаков звенит собачий лай:
ты мечешься в своих виденьях душных
в глухую ночь и в безнадежный день,
но только жалкой маленькой лягушке
не лакомиться мясом лебедей.
В сырой одежде на постели липкой
болезненно ты напрягаешь слух:
мерещатся и вздохи, и улыбки —
лег на траву сухой куриный пух.
Промозглый день не радостен, не светел:
такой конец себе ты выбрал сам.
Насмешливый по саду ходит ветер.
Собаки лают в серых небесах.

鸡犬皆仙 jī quǎn jiē xiān «Куры и собаки следуют за святыми» — получить что-то по протекции. Лю Аню был открыт секрет эликсира бессмертия. Он приготовил его и вознесся, а остатки съели собаки и куры и тоже взлетели на небо.
Но я использую этот образ скорее в том смысле, что некто пытается получить нечто незаслуженно и это выглядит так же нелепо, как куры и собаки, летающие по небу. К этому же относится выражение про лягушку и мясо лебедя. Ну а куриные перья и чесночная шелуха — символ суетности и бессмысленности земных забот.

Так хочется придумывать себе
волшебный сад, роскошных зрелищ полный —
без суетливой беготни, и без
обязанностей, и без чувства долга.
Качается бамбук, вода журчит,
пурпурная трава едва вздыхает
у ручейка, в листве горят лучи —
искусная цепочка золотая,
а на ладони крошечный замок
лежит густым полупрозрачным бликом.
Попался в сети ветер и замолк,
окутан сна жемчужной повиликой.
И время, превращенное в слова,
на дивной яшме каплями застыло.
Читая знаки, хочется зевать
и немо звать, во сне теряя силы.
О прежних снах развеянных скорбя,
в руке сжимать траву, замок и яшму…
Так хочется придумывать себя,
но просыпаясь, рассыпаться страшно.

...я прошу прощения, что будет так много текстов, о я перечитываю "Сон в красном тереме" и не могу удержаться от того, чтобы не поделиться впечатлениями...

Посвящается персонажу ненаписанного романа:)

Летит сквозь солнце сосен тихий гул,
себя рисует ветер на снегу,
и облачная кисть на небосводе
под ветряной нефритовый гремок
в прозрачной легкой технике помо
холодные мелодии выводит.
И ранняя несмелая луна
ракушкой перламутровой со дна
бумагу неба тонко разрезает.
На свитке мироздания она —
божественной печати светлый знак —
изменчивая, точно жизнь земная.
И нежный звон, и быстротечный свет
рождают ослепительный ответ
и прогоняют голубые тени.
И сквозь летящий ветер, быстрый снег
по солнечному полю без теней
идешь без сожалений и сомнений.
И ранняя несмелая луна,
что в чистых небесах едва видна,
в твоих ладонях острой льдинкой тает.
Тебя выводит из земного сна
божественной печати тайный знак —
в воротах неба скважина резная.

Зачем ароматные травы
Так увядают рано?

Цюй Юань.


Я запутался в нитях и лентах сплетенных путей,
в белых стеблях соломы и в листьях увядшей травы,
ясный день в небесах, только сердце лежит в темноте,
утопая в трухе пересудов и пыльной молвы.
Перезвон тростника и серебряный лунный камыш,
мой лучистый цветок, песня радуги в синем снегу.
Я услышу тебя сквозь искристую звездную тишь,
но коснуться тебя сотни темных веков не смогу.
Часть предвечного света, пылающий солнечный луч,
наслаждаюсь тобой, но в курильнице тлеет печаль.
Ты распутаешь быстро глухую сплетенную мглу,
растворив темноту в предрассветных прозрачных лучах.
Ты пройдешь благодатным сиянием, гребнем коснувшись волос,
разойдется туман, открывая начавшийся день,
ты безмерно далек. Ляжет тяжесть несказанных слов
дополнительным грузом на тяжесть несделанных дел,
посвященных тебе, — не подняться над мертвой землей,
не забыть, не взлететь, не пройти по зеркальной воде.
Белоснежной смолой годы странствий окутает лед,
потому что тебя на пути я не встречу нигде.
Лишь в ночной тишине, в лебедином прозрачном пуху
снегопада луны, из пронизанной звездами тьмы
ты, сходя с высоты, в песню шэна вплетаешь эрху,
вспоминая, как в прежние дни были счастливы мы.

В песках и травах солнечной земли, в узорных зарослях серебряной полыни, где дети на воду спускали корабли, и те, расправив паруса, уплыли. Где стаи птиц таятся в камышах, и на закате воздух полон звона... Я замерла, застыла, не дыша, но мотылька, что трепыхался сонно, малька, что подплывал к моим ногам, я всё-таки случайно упустила в прохладный ветер, реку, птичий гам, в сухой песок, хрустальные светила, что тихо смотрят с неба по ночам, едва даря земле немного света. Теперь ты с ними навсегда, ты часть предвечного Божественного лета. Теперь с тобою Божья благодать и милость растворенная повсюду - часть замысла, песчинка ли, звезда, душа - частица мирового чуда.
Нам было только две луны дано, и вот уже растаяла вторая, закатный сок, десертное вино несёт река, и мелких рыбок стая резвится у поверхности воды, кораблик лунный крошечный качая. Смотри, как эти лёгкие следы, круги и волны потихоньку тают. Но след твой никогда мне не забыть: протянется он золотой дорожкой, лучом узорной солнечной резьбы, речного камыша прохладной дрожью, и полумертвой утренней луной, подстреленной, упавшей в воду птицей, ракушкой перламутровой на дно она смиренной памятью ложится.
А мотылька, кузнечика, малька, мою неудержимую частицу несёт живая светлая река туда, где Солнце каждый день родится.

Акации качаются, звенят
и сладким стоном наполняют сад,
и капает на землю мед горячий;
и Хуайцзян — волшебная река
теряется в соцветьях, облаках,
и в голубых ладонях солнце прячет —
жемчужину, беря в прохладный рот,
катает ветер Грозовых ворот,
и, прорастая, флейта ветру вторит.
Обычный мир, что населен людьми,
течение уносит в древний миф —
бездонное нефритовое море.
И вянущие травы, и дожди,
и звонкий юй, и ласковую ди,
и легкий шелк — прозрачный отсвет алый,
жемчужные акации цветки
и камушки вэйци в сетях доски
прибьет волнами к теплому причалу.
И вязь старинных знаков сохранит
сокровищница сонная страниц
морскими желудями в складках рифа —
сквозь панцирь тротуаров и дорог
из трещины рождается росток
историзацией невоплощенных мифов.

Река Акаций — Хуайцзян — текла на северо-востоке от гор Куньлунь, в четырехстах ли от дворца Хуан-ди. Там неподалеку были висячие сады сюань-пу.
Юй — музыкальный инструмент вроде ксилофона.
Ди — поперечная флейта.
Вэйци — это го.

"Плавучий мост снов" - название последней главы "Повести о Гэндзи"


Ты обречен теперь блуждать впотьмах,
преследуя растаявшие тени.
Так вводит в заблужденье аромат,
влекущий вереницу заблуждений.
И в чем твое отличье от других
сейчас, когда ты сам погряз во мраке?
В туманной дымке не видать ни зги,
и остается только звать и плакать.
Какая с нею вас связала нить?
Что может ненадежней быть и тоньше…
И после смерти мост она хранит —
плавучий мост печали и бессонниц.
Сетями ловит свежая листва
дождя и ветра спутанные струи.
И выскользнет душа из рукава,
лишь у моста Удзи замрет, тоскуя.
Замену никогда не отыскать,
не овладеть прозрачным отраженьем —
уносит вдаль холодная река
твою надежду соприкосновенья.

«Подобие человека» — «хитоката» — бумажная кукла, которую бросали в воду во время обряда очищения, эти куклы должны были принимать на себя грозящие человеку болезни и беды.


Ищешь эхо в горах,
все зовешь, не услышан никем.
И на смену отчаянью страх
белой куклой плывет по реке,
по холодным волнам…
Погружаясь в бездонный кошмар,
отражение сна
безнадежно стремишься поймать.
Но реальность зыбка,
как водою колеблемый мост,
и подобье уносит река,
а подол от тумана промок.
Ветер рвет фонари,
тают блеклые солнца лучи,
остывающий утренний рис
нестерпимо горчит.
Угасающий звук,
бледный отсвет, усталая тень
вновь зовут наяву,
трепеща и ропща в пустоте.
И в преддверье беды
замирает испуганный сад,
и костра погребального дым
тонкой струйкой летит к небесам.