Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
Рубрики
Поэзия [45092]
Проза [8974]
У автора произведений: 106
Показано произведений: 1-50
Страницы: 1 2 3 »

Ещё один оазис, такой же, как и все остальные: пальмы, зелёное озерцо, питаемое крохотным родником, пробившимся из трещины в рыжей скале, стрекозы, бабочки, печальная музыка сверчков... Сколько таких благословенных местечек попадалось на пути нашего племени! Но ни на одном мы не осели, ни одно не казалось нам достаточно хорошим для жизни. Нас манила даль, мы шли на зов настоящего райского сада, безбрежного, посаженного для нас самим Всевышним. Этот сад виднелся на горизонте и особенно отчётливо был виден в полдень. Самые зоркие из нас даже различали в нём отдельные деревья, а на их ветвях - большие оранжевые плоды.

- Оазисы - это постоялые дворы, - любил повторять Раги, наш священник, - они даны нам для отдохновения по пути к обетованному саду. А пустыня - испытание нашей веры, доверия к божьему слову.

Когда же утомлённых людей охватывало уныние, они поднимались на ближайший холм или бархан, откуда сад был виден во всей красе, слегка подёрнутый горячей дымкой, - и дух народа укреплялся, и с новыми силами продолжали мы движение по пустыне веры, время от времени встречая оазисы - зелёные бисерины покоя, нанизанные на прочную нить надежды.

Двенадцатилетний мальчик, я не знал ничего, кроме этой дороги через пустыню. Мать родила меня, едва успев слезть с верблюда, и я выскользнул из неё прямо на песок. А моей повивальной бабкой был знойный ветер. Я рос на спине верблюда, а на стоянках играл с такими же, как я, детьми дороги. Меня научили вере в Бога, зовущего свой народ в обетованный сад, и я, как и взрослые, с тоскою вглядывался в даль, угадывая в мареве очертания зелёных пастбищ, многоводных рек и синих лесов. Я умел читать свиток мечтаний и видеть то, что видели взрослые, доверившиеся обещанию Всевышнего.

И вот мы вошли в очередной оазис. Не хуже и не лучше других. Место, где отдохнут наши глаза, уставшие вглядываться в горизонт.

- Пойдём купаться! - Я подбегаю к своему другу, ровеснику по имени Саюм, но, увидев его бледное лицо, отшатываюсь в ужасе.

- Иди один, - строго говорит мне Аре, его отец. - Саюм болен.

- Выздоравливай, - бормочу я и, понурив голову, бреду на берег озера.

Теперь и Саюм. За последние три года умерли почти все наши дети. Один и тот же недуг: сначала у ребёнка бледнеет лицо, становясь похожим на скорбящее ночное облако, уткнувшееся в грудь луны, затем у страдальца отнимаются ноги и руки, а потом... Потом родители закапывают его в сухой, горячий песок.

Значит, скоро и Саюм покинет нас. Я остался один среди взрослых, которым нет до меня никакого дела. Они, конечно, заботятся о своём отпрыске, кормят меня, а мать и бабка шьют и штопают мою одежду, но этим исчерпываются наши родственные отношения. Эти измождённые дорогой люди даже говорить со мною перестали. Чего бы я ни спросил, в ответ получаю либо окрик, либо молчание. А иногда и подзатыльник. Все их помыслы - о саде обетованном, все их разговоры - о том, как они устали и как милостив Бог, ведущий их по стезе истины.

Я разделся и по колена вошёл в тёплую зелень озера. Но идти дальше не могу: перед глазами дрожит бледное лицо Саюма, мокрое от слёз. От моих слёз. Они стекают мне на подбородок и звонко капают в зелёную воду.

Теперь моя очередь заболеть, я последний ребёнок в унылом племени. Моя смерть отнимет у меня всё, исчезнет эта пустыня, остановится заблудившееся в ней время, а мой одержимый мечтою народ скоро забудет моё лицо, а затем и моё имя...

Я опустился на корточки и разрыдался. Я не хочу умирать, и я не хочу больше идти к саду, который, сколько к нему ни идёшь, не становится ближе. Наверное, прав был Арун, утверждавший, что наш Бог насмехается над нами.

- Никогда не достичь нам горизонта, - кричал он в исступлении. - Никогда, вы слышите? Потому что нет его, горизонта, просто нет. Его выдумали жрецы для того, чтобы их считали вождями, знающими, как добраться до заветной линии, где земля встречается с небом, а человек - с Богом. То, к чему мы идём - всего лишь сон наяву. Опомнитесь, люди, перестаньте глядеть на мир глазами жрецов! Бог дал нам оазисы, но нашей гордыни тесно и неуютно на маленьком пятачке - подавай ей бескрайние райские просторы...

Жаль мне Аруна: на моих глазах мужчины побили его камнями за неверие и попытку ввести в соблазн народ божий. Убили и оставили на съедение шакалам. Тогда я впервые зарыдал, как девчонка, обжёгшая пальцы тлеющей головешкой. О, как я жалел этого парня! Он был такой красивый и такой неприкаянный. Всё размышлял о чём-то да беседовал сам с собой. И меня научил многому, например, читать книгу звёзд и слушать песни ветра. Он всегда глядел на меня с такой улыбкой... такой... не знаю, как сказать... Его улыбка была сильнее моих печалей, она убаюкивала мои боли... Его убили, чтобы он не мешал нам идти дальше. Он усомнился в нашем личном боге - значит, и в нашем бессмысленном пути, в никчёмной нашей жизни.

Я подумал, что будет даже лучше, если я заболею и меня зароют в песок. Не хочу больше видеть этих людей с каменными сердцами и песчаными душами. Не пойду больше никуда! Провалитесь вы все! Эта дорога отнимает у меня друзей - пусть уж она и мою жизнь заберёт! Я истлею и стану страшным скелетом, а моя душа улетит на поиски Аруна и Саюма...

- Тебя кто-нибудь обидел? - услышал я за спиной звонкий голос.

Я вскочил и обернулся: на берегу стоял мальчик, такой же, как я, но не измученный бесконечным путешествием. Его нежное лицо не было изуродовано пылевыми вихрями, его губы не потрескались от зноя, в его глазах светилась радость. Я сразу понял, что он не верит в нашего бога, ведущего людей по дороге смерти, - он знает бога, дарующего и хранящего жизнь здесь, в этом оазисе.

- Ты кто? - пробормотал я, протерев заплаканные глаза, чтобы лучше видеть незнакомца в белоснежном балахоне.

- Я Асан, - пожал он плечами.

- А я Алим. Твой народ живёт здесь?

- Мой народ? - удивился мальчик. - Пока в этом городе нас двое: я да мой приятель Оссо.

- В каком городе?

- В этом. Я называю его Соловьиным Гнёздышком.

Оглядевшись вокруг, я усмехнулся:

- И эти пальмы ты называешь городом?

- Пойдём со мной - увидишь.

- Может, сначала искупаемся? А то мой друг заболел, а мне одному скучно.

- Почему бы не искупаться в этом чудесном море?

- В море? В каком море?

- Странный ты, Алим. Стоишь по колена в море и спрашиваешь, в каком.

- Но... - И тут я подумал, что не стоит спорить с этим странным мальчишкой: если оазис кажется ему городом, а озерцо - морем, то это не моё дело. Может быть, такая у него игра.

Вбежав в воду, Асан, и без того светящийся радостью, стал похож на восторженное солнышко. Он принялся с громкими возгласами и смехом прыгать, кувыркаться, а затем набросился на меня, и я упал, но не остался в долгу и положил его на лопатки. Так мы барахтались и бесились до тех пор, пока не устали.

- А теперь пойдём ко мне домой, - сказал Асан, когда мы отдышались.

И мы пошли.

- Ты испачкал свою одежду, - сказал я, стряхивая с его балахона песок.

- Ерунда, - отмахнулся он. - Ночью луна выбелит всё. А если ты долго будешь глядеть на неё, она отстирает и твою душу. Ни одной злой мысли не оставит, ни одного чёрного или серого желания.

Я вкратце рассказал Асану о своём народе и о саде обетованном, в который мы никак не можем попасть.

- Они не дойдут до этого сада, - сказал Асан.

- Арун тоже так говорил. За это его убили.

- Они и тебя убьют, если ты попытаешься открыть им глаза.

- Не думаю. Они меня не слушают и даже не замечают.

- Не замечают потому, что ты ребёнок.

- Да. К сожалению, Арун не был ребёнком.

- Ты в этом уверен?

- Вообще-то нет... В последнее время я мало в чём уверен.

- Значит, ты уже пришёл туда, где небо встречается с землёй.

- Откуда ты это взял?

- Когда человек приходит к концу всех дорог, он ни в чём не уверен. Небо перетекает там в землю, земля становится отражением неба - поди, разберись, что к чему. А потом к этому чуду привыкают. И обживаются. И обретают уверенность.

Мы шли. Я ждал, что оазис вот-вот кончится, но он, вопреки здравому смыслу, всё тянулся и тянулся, доброжелательно кивая нам пальмовыми листьями. Наконец впереди показались первые строения. Вдаль убегали улицы, сжатые по бокам домами.

Никогда раньше не видел я домов, а уж городов - и подавно. Только слышал о них от бабушки.

- Значит, это и есть твой город?

- Почему мой? - Асан обнял меня одною рукой за шею, как будто мы с ним были старинными друзьями. - Этот город - для всех, кто хочет от сомнений перейти к знанию.

- Знанию? О чём?

- Да обо всём. Например, о том, что нет впереди горизонта, а за горизонтом тебя не ждёт Бог.

- А где он ждёт?

- Это ты у него сам спросишь, когда поймёшь, кто он такой.

- Но он же взрослый, не будет он меня слушать. А то ещё цыкнет или пощёчину даст, как это делает мой отец...

- Бог - взрослый? - рассмеялся Асан. - Да был бы он взрослым - брёл бы сейчас по пустыне вслед за каким-нибудь скучным караваном, веря только в то, что сам себе наобещал.

- Наверное, ты прав.

- Ну, как тебе город?

- Большой. И тихо здесь, и никто не заставляет меня тащиться в райский сад... Всё хорошо, вот только я проголодался.

- Пойдём! - Асан схватил меня за руку и потянул за собой вверх по узкой, извилистой улочке. - Вот, сюда, милости прошу, здесь живёт Оссо, он печёт такой хлеб - пальчики оближешь! Сто лепёшек зараз слопаешь. А чай - просто чудо! Эй, Оссо! Встречай гостя!

Мы вошли в прохладный сумрак небольшого дома. Окон в помещении не было, и лишь отверстие в потолке бросало на пол размытый круг света. Я огляделся: ничего, кроме стола, а на столе - стопка лепёшек и две пиалы с зелёным чаем.

- Садись, Алим! - Асан подтолкнул меня к столу и бросил мне подушку. При этом он так звонко рассмеялся, что мне показалось, будто в помещение вбежала целая сотня смеющихся Асамов. Я ловко поймал подушку и уселся на неё.

- А где Оссо? - спросил я, навострив уши: не послышатся ли шаги сердитого взрослого?

- Оссо здесь, - небрежно бросил Асан, протягивая мне лепёшку.

- Где здесь?

- С нами, где же ещё?

- Что-то я его не вижу.

- А Бога ты видишь?

- Нет.

- И не веришь в него?

- Не знаю...

- Если бы верил, знал бы, почему умирает твой друг Саюм и почему ты остался в живых.

- Почему?

- Чтобы Саюм, который здесь никому не нужен, ушёл за горизонт, где небо стало землёй, а земля - небом, а ты остался здесь, где небо только краешком коснулось тебя и заколдовало всё вокруг.

- Но зачем?

- Зачем, зачем! Чтобы веселее было жить! Чтобы взрослые не разрушали твоей радости, а душа Саюма не терзалась больше безнадёжной надеждой и не старела от веры в миражи. Вот зачем! Теперь понял?

- Понял, кажется. Но как же моя мама? Как бабушка, отец? Им же надо объяснить всё это, чтобы они остановились... Чтобы поселились в городе и обрели здесь счастье... И Бога...

- Попробуй. Хотя я уверен, что у тебя это не получится. Они просто не увидят Соловьиного Гнёздышка, для них это не город, а сущий пустяк, не достойный внимания...

- Но нельзя же просто смотреть, как люди идут в пустоту и она высасывает из них последние крохи радости.

- Нельзя.

- Значит, я должен попытаться. - Я запнулся, теребя в руках лепёшку. - Вот только как?

- Словами, как ещё? Ты ешь, а то остынет. - Асан стал с жадностью кусать хлеб и запивать его чаем, и я с не меньшим аппетитом последовал его примеру. А он продолжал говорить с набитым ртом:

- Готов ли ты к тому, чтобы твои родители бросили в тебя камни, как в Аруна?

- Нет! - Я подавился и закашлял. - Нет, конечно! Кому охота, чтобы в него швыряли камни? Я даже пощёчину получить не готов. О чём ты говоришь!

- Тогда сделаем это вместе.

- Вместе?

- Да, вместе пойдём к твоему племени и скажем им о городе, который ждёт их прямо здесь, а не где-то там, в сказочных далях. Хотя бы попытаемся. Может быть, на этот раз кто-нибудь из них проснётся. По правде говоря, я не жду от этого дела ничего хорошего, но ради тебя, ради очистки твоей совести готов рискнуть. Согласен?

- Ну, ладно, - неуверенно кивнул я. От страха перед побитием камнями мне расхотелось есть, да и белый свет стал мне не мил. Но как отказаться от предложения Асана? Он ведь может обозвать меня трусом и вообще перестанет дружить со мной.

- Послушай, - сказал я, когда немного успокоился, подумав, что, скорее всего, к утру легкомысленный Асан забудет о своём намерении поговорить с моим племенем, а я сделаю вид, что забыл напомнить ему об этом. - Послушай, а ты, случайно, не джинн?

- Нет. Оссо - джинн в седьмом поколении, а я...

- А давай попросим его, чтобы исцелил Саюма!

- Нет, - замотал головой Асан, - джинн не может идти против воли Создателя. Хлеб испечь, лучший сорт чая на базаре отыскать - это куда ни шло, а исправлять то, что делает Бог, - значит, сомневаться в его любви. Так и волшебной силы лишиться недолго, а кончится такое непослушание тем, что разжалованный джинн пристанет к унылому племени вечно идущих слепцов. Не переживай ты за Саюма, ничего плохого с ним не случится. Он поступит в школу ангелов или джиннов и будет помогать детям всегда оставаться детьми, даже в старости.

До самого вечера Асам рассказывал мне волшебные сказки, а когда взошла луна, мы поднялись на кровлю дома глядеть на небо. Мы лежали, всматриваясь в лунную белизну, и все страхи и сомнения исчезли, и я почувствовал себя чистым и лёгким, как мотылёк. И не взлетел только потому, что у меня не было крыльев. Зато я понял, что такое быть ангелом и почему ангелы такие светлые и воздушные.

Спали мы в настоящих хоромах, которым мог бы позавидовать турецкий султан, а, проснувшись утром, подкрепились холодным, сочным виноградом и пошли к моему народу с благою вестью. И я, омытый накануне лунным светом, больше ничего не боялся.

Племя уже собралось уходить: шатры были свёрнуты и погружены на спины верблюдов, догорающие костры едва дымили, а жрец Раги, стоя перед людьми, сидящими верхом, громко читал подорожную молитву.

Когда молитва кончилась, заговорил Асан:

- Послушайте меня, отцы и матери мои, братья и сёстры! Отвернитесь от обманной картины, которую вы считаете вратами в рай. Нет там ничего, кроме пустыни и оазисов. Ваша земля здесь! Останьтесь, будьте хозяевами этого города! - Он обвёл рукою окрестности.

- Алим! - злобно зарычал на меня жрец. - Кого ты к нам привёл? Ты пал так низко, что связался с врагом человеческим!

- Да он, наверное, из другого племени! - выкрикнул Уру, сын жреца, вечно всем недовольный парень, готовый подозревать в измене и собственную мать. - Скорее всего, его народ хочет добраться до сада раньше нас и застолбить лучшие участки.

- В любом случае, он богохульствует! - объявил свой приговор разгневанный священник. - Побить еретиков камнями! Чего вы ждёте, народ божий?

Уру и двое его приятелей спешились, и в нас полетели камни. Я увернулся от камня, но споткнулся о кочку и упал. А на меня повалился Асан.

- Всё, хватит с них, оставим их здесь подыхать с голоду, - послышалось ворчание жреца. - Поторапливайтесь! А ты что, Аре? Да оставь Саюма, он всё равно не жилец. Надо спешить. Обетованный сад уже совсем близко, к вечеру, даст Бог, войдём во врата блаженства. Эй, Аре, кому сказал, оставь своего выродка! Смотри, он уже не дышит.

Я боялся пошевелиться. На мне лежал Асан. Жив он, или они убили его? Боже, как я мог считать этих негодяев своим народом! Боже, спаси хотя бы Асана. Он ведь такой хороший, и он знает тебя, Господь мой! Почему ты не забрал меня? Почему отнимаешь у меня друзей?

Прошло немало времени, прежде чем я осмелился поднять голову. Племя ушло. Я глянул вдаль: последний верблюд входил в миражное марево.

У Асана была пробита голова, но он был жив. Я сидел рядом с раненым другом, не зная, что мне делать.

- Оссо! - крикнул я в отчаянии. - Хоть ты помоги этому ангелу! Я не в силах сделать это, я всего лишь слабый ребёнок!

Вдруг поднялся сильный вихрь. Он подхватил Асана и унёс его в город по имени Соловьиное Гнёздышко. А я встал и, оглядевшись, увидел лежащего на земле Саюма. И опрометью бросился к нему.

Он был бледнее полной луны, но ещё в сознании. Он глядел на меня с тоскою в больших чёрных глазах, и я заплакал.

- Погоди умирать, дружок, - причитал я, теребя его грязный, дурно пахнущий балахон. - Я тебе помогу. Асан и Оссо не хотят лечить тебя, они боятся нарушить божье повеление. Пусть так. Но я-то ничем не обязан Богу, плевать мне на все его правила, когда у меня на руках страдает умирающий друг! Я сам исцелю тебя, я отдам тебе часть своей жизни, лучшую долю своей души. Если будет нужно, я откажусь даже от места в раю - лишь бы ты жил и играл со мной, как раньше. Вставай, Саюм, вот так, видишь, ты ещё можешь ходить. Ухватись за меня, обопрись. Пойдём, я отведу тебя в город.

В роскошных султанских покоях нас поджидал Асан. Его голова была замотана белой тряпкой. Он лежал на постели с балдахином и, загадочно улыбаясь, глядел, как я из последних сил затаскиваю в комнату совсем обессилевшего Саюма. Не знаю, как сам я не свалился от изнеможения, но мне всё-таки удалось положить его на кровать.

- Зачем ты принёс его? - спросил Асан, принюхиваясь.

- Чтобы спасти.

- Он умрёт.

- Замолчи! Он не умрёт!

- Да? - усмехнулся Асан. - Только потому что ты так хочешь?

- Да, потому что я готов отдать ему часть себя.

- Часть, но не всего.

- Надо будет, и всего отдам. А ты что, злишься, что у меня есть друг, которого я люблю сильнее, чем тебя?

- Ничего я не злюсь. Просто мне кажется, нагляделся ты вчера на луну - и совсем забыл о том, что ты просто человек.

- Плевать мне на то, кто я. А вот ты, вместо того, чтобы помочь мне, лежишь здесь и повторяешь слова Раги, нашего жреца.

- Это же не мой друг, а твой - ты им и занимайся.

- И займусь. А ты попроси Оссо приготовить ему целебных мазей и отваров.

- Хорошо, попрошу. - Асан сел на кровати. - Ох, как голова болит! Эй, Оссо!

- Да не просто целебных, а чего-нибудь поволшебнее! - грубо настаивал я, забыв о том, что совсем ещё недавно считал противного Асана лучшим своим другом.

- Как скажешь. Оссо, лучших лекарств, будь добр. Докажем же этому глупцу, что все усилия его напрасны. Бог не потерпит такого своеволия. Он смиренных любит, кротким помогает.

- Смиренных, кротким! - передразнил я злого мальчишку, дрожа от возмущения. - Передай своему Богу, что я не за себя прошу, а за Саюма. Между прочим, он самый смиренный в мире человек.

Удивлённо глядя на меня, Асан качал головой, а я, сняв в больного грязную одежду, натирал его мазью, которую подал мне невидимый Оссо.

- Грудь посильнее натри и лицо, - говорил Асан. - И дай ему выпить этой чёрной гадости. Это жёлчь змея, того самого, что искушал Еву. Да не бойся ты, пусть пьёт, я шучу, это экстракты разных корешков. Какие вы все серьёзные, шуток не понимаете.

- Знаешь что, шутник, шёл бы ты отсюда, не мешай! - разозлился я.

- Ладно, пойду пока, распоряжусь о праздничном обеде.

И Асан ушёл. А я втирал в кожу Саюма разные мази и по капле вливал ему в рот чёрное лекарство. И наконец, уставший и разморённый зноем, уснул рядом с ним.

Проснулся я в вечерних сумерках и сразу стал щупать неподвижное тело друга.

- Нет, только не умирай! - закричал я. - Ты жив? Жив! Бог любит тебя, Саюм! Пусть он возненавидит меня - лишь бы любил тебя! Ты родился, чтобы жить, я это знаю.

Я не спал до самого утра, ни на минуту не отходя от больного, и то плакал, видя, как тяжело он дышит, то радовался, когда он, открыв глаза, спрашивал, где мы и скоро ли настанет утро.

А когда совсем уже рассвело, Саюм сказал, широко улыбнувшись:

- Как мне хорошо, Алим! - И, вытянув руки, блаженно потянулся. На его лице снова пылал красивый загар, а в глазах отражалось утреннее солнце.

- Ты здоров! - закричал я, не помня себя от радости. - Оссо! Передай своему господину, что мой друг поправился!

Асан вошёл в комнату, зевая и потирая кулаками заспанные глаза. На его голове не было повязки. Как же быстро зажила на нём рана! Я подскочил к нему и сгрёб его в объятия.

- Саюм жив! А ты мне не верил!

- Не верил, не верил, - ворчал Асан, позёвывая. - А ты? Верил ли ты Богу?

- Конечно! Только ему. Если бы я послушался тебя, маловер ты несчастный, Саюм обязательно умер бы.

- Хвастаться решил? - усмехнулся Асан. - Присвоить себе чужую заслугу?

- Я не хвастаюсь, а радуюсь. Кстати, где твой обещанный праздничный обед? Целые сутки во рту маковой росинки не было.

- Я тоже голоден, - сказал Саюм.

- Тогда вставай, лежебока! - пробурчал Асан. - И за мной!

- Но он же болен... - Я осёкся, удивившись, с какой лёгкостью Саюм вскочил с постели.

Плотно позавтракав, мы втроём пошли купаться.

- Прости меня, - обратился я к Асану, когда мы выходили из города.

- За что?

- За то, что накричал на тебя вчера.

- Ерунда, Алим. Это ты прости меня.

- За что?

- Что сомневался в тебе.

- Значит, мир и дружба?

- Навечно!

И вот мы вышли к... нет, не к озеру - а к настоящему морю! Саюм и я остановились на берегу, поражённые увиденным, а Асан, скинув себя белый балахон, с радостным гиканьем бросился в мерно шумящие волны.

- Что встали, как два испуганных козлёнка? - крикнул он нам, вынырнув из воды, которая своей мягкой голубизной спорила с красотою неба.

Лицо Асана вспыхнуло таким ярким светом, что мы зажмурились.

- Кто он? - прошептал испуганный Саюм.

- Кажется, я понял, - ответил я. - Эй, Асан, значит, ты и есть Бог?

- А ты сомневался в этом? Ничего, прощаю тебя и за это, ты же мой друг. Что вы оторопели? Да бросьте! Это же верх неразумия - бояться меня! Идите ко мне!

Мы разделись и осторожно вошли в тёплые волны.

- Давайте веселиться, друзья! - Асан обнял нас обоих. - Мы будем играть, а Оссо будет рассказывать нам сказки, пока нет у нас других дел. А то ведь скоро сюда придёт ещё один караван, предстоит много работы, надо будет спасать детей.

- А взрослых? - спросил ничего не понимающий Саюм.

- Нет уж! Хватит с меня вчерашнего. - Потрогав то место на голове, куда угодил камень, Асан состроил недовольную мину. - Даже мне не по силам спасать идущих к смерти.
Рассказы | Просмотров: 24 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 27/10/21 16:49 | Комментариев: 2

Я ведь тоже когда-то поверил
в сладкую песню о добром небе,
но оно не спустилось ко мне с распятия.
«Ещё не время!» - крикнул мне ангел,
качаясь на маятнике луны.
«Что такое время?» -
спросил у своей неприкаянности часовщик,
живущий в моём сердце.

А помнишь,
как, расковыряв отцовские часы,
любознательный мальчик
выломал из них стрелки?
Но это не помогло ему выйти из лабиринта времени.

Сквозь пальцы Бога, протянувшего мне руку помощи,
утекли тонны сухих, колючих мгновений,
стёрших на стене моей памяти
барельефы улыбающихся друзей.

Из храмов,
разрушенных дождями сомнений
и ураганами отчаяния,
вышел эсперанто пугливого изгоя.

Я раскрыл перед людьми книгу своей боли,
но никто их тех немногих,
заглянувших в неё,
не понял в ней ни слова.

А я всего лишь звал их с собою
искать страну безвременья,
планету негаснущего счастья.

И я понял,
что время не лучисто-чистая речка,
уносящая солнце за солнцем,
не море,
в колыбели жизни качающее бледную невинность луны,
а коварная пружина,
хоть и вынутая в детстве из сломанных часов отца,
но всё ещё живая.

Время - коса ДНК,
расплетаемая трясущимися пальцами старости.

Я понял,
что стал точкой на звёздной карте,
началом луча,
пытающегося пронзить эпоху.

Неужели я тоже очутился здесь,
посреди белого циферблата,
в эпицентре ослепительного холода?
Я же не шестерёнка,
не дервиш,
не ведьма,
чтобы кружиться на месте,
раскинув руки стрелками,
вечно догоняющими друг друга
и не создающими ничего,
кроме опьяневших вихрей.

А ещё я научился смаковать вид и вкус одиночества.
И песня моей тоски придумала себе забавный припев:
«Чья это бродячая печаль
оставила мне на снегу цепочку следов?
Идти по ним или оплакивать их,
оставаясь неподвижным центром вселенной,
сердцем,
вокруг которого
вьются снежинки мгновений?»

Мне так страшно!
Снег - это начало смерти,
он не освещает тёмных углов,
он пожирает светлые надежды,
сжавшиеся в комок луны.

Кто виноват в том, что даже слёзы мои дрожат от страха?
Кто вылепил время из ужаса былых обид?
Они ухватили за ноги ребёнка,
убегающего прочь от реальности.

«Поздно!
Поздно!
Поздно!» -
стонут колокола
под ударами
равнодушных минут.

Порой я вглядываюсь в пустоту моих горизонтов,
за которыми прячутся отголоски прошлого, -
и тогда начинаю догадываться,
что время - слёзы сталактитов,
стекающие на увядшие губы памяти,
капли кислоты, разъедающие всё,
что я прижимаю к сердцу.

Одиночество - это город старика,
опустошённый вирусом времени.
Да и сам я здесь - осколок вечности,
не нашедший места в мозаике звёздной красоты.

А земля - всего лишь время,
смятое в отчаянном кулаке неба.

Жаль, что я так и не изобрёл часов,
идущих не вперёд, не назад,
а в глубину радости...
Верлибры | Просмотров: 17 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 26/10/21 22:44 | Комментариев: 0

Согбенная тень моего одиночества
лижет сладкую грудь майского ручейка.
Бедная моя душа,
что ты способна дать тому,
кто всё ещё далёк от весны?

Мне неизвестно, кто я, откуда и куда шёл,
я только знаю, что присел отдохнуть у звенящей струйки жизни.
Я больше не хочу знать ничего,
кроме мудрых песен новой весны,
и просто смотрю, как летит ко мне белая бабочка,
лёгкая, как доброе слово.

Эй, создание, сотканное из воздушного шёлка!
Лети прямо ко мне в душу!
Она сегодня так широка, щедра и лучится приятною пустотой.
И воздух в ней свеж и дрожит бликами необычной музыки,
ведь душа запела не от какого-то былого или грядущего счастья,
а оттого, что моя любовь сегодня бездонна!

Я чувствую в груди прохладные прикосновения журавлиных криков
и тёплую колею,
по которой катится беспокойное солнце.
Я чувствую нежность бегущего по моим жилам ручья.
А ещё где-то в глубине песни я ощущаю дрожь лепестка фиалки,
которая смотрит на меня так внимательно,
что у меня на глазах наворачиваются слёзы,
самые светлые за всю мою жизнь.
Верлибры | Просмотров: 30 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 14/10/21 21:43 | Комментариев: 0

В заброшенном Эдеме - поздняя осень.

Ветхая хижина (та самая, где счастливы были двое, пока не ушли искать бесконечную весну) ждёт возвращения беззаботных хозяев. Она ещё на что-то надеется, храня их запахи, помня их простодушные мечты.

В хижине пусто и мрачно. Такая мёртвая пустота бывает лишь в покинутых сердцах, в позабытых душах.

А вокруг одинокого домика под дождём, под обычной моросью (потому что ничего необычного не может быть в покинутом людьми раю) суетится садовник ветер. Он сгребает в кучи палую листву и состригает с древа жизни остатки увядших надежд на вечность: ничто не должно мешать новым побегам и цветам. А они проснутся весной. Вот только когда настанет весна, никто здесь не знает.

Появляется Творец. Он медленно подходит к хижине, закрывает зонт и с печальным вздохом входит в сырой полумрак. И останавливается в изумлении: на полу, на соломенном тюфяке сидит мальчик лет четырнадцати-пятнадцати.

- Что ты здесь делаешь? - спрашивает его Творец.

- Я Каин, - отвечает мальчик.

- Я знаю, кто ты. Я спросил, что ты здесь делаешь.

- Я боюсь, - прошептал мальчик.

- Кого?

- Я боюсь себя. Змей сказал мне, что я должен буду убить своего брата. Но я не хочу убивать его. Он, конечно, бывает невыносим со своей нудной праведностью, но я люблю его.

- И ты удрал из дома, чтобы не искушать судьбу?

Мальчик кивнул и опустил большие, красивые глаза, чёрные, глубокие, как отражение ночного неба в спящем озере.

- Ну, что ж, - Творец удивлённо покачал головой и тоже сел на тюфяк, - оставайся здесь. Будешь помогать мне заботиться о саде. Сам видишь: после того как твои родители ушли, он зарос сорняками. А мой друг ветер слишком стар и слаб, ему одному не справиться. А мне некогда, других дел непочатый край. - Творец задумчиво покачал головой и мечтательно улыбнулся. - Вообще-то, Каин, ты правильно поступил. Если останешься здесь, история пойдёт более ровными путями. И Ною меньше хлопот, не нужно будет спасать живых тварей от потопа. А Иуда Искариот станет лучшим другом Иисуса, самым верным его апостолом. - Творец призадумался. - Но одно меня беспокоит: не надоест ли тебе райская жизнь, как надоела она твоим родителям? Ведь ты здесь будешь совсем один. Нехорошо быть человеку одному.

- Но я буду не один, - возразил мальчик, - со мною будешь ты.

- И ты знаешь, кто я такой?

- Пока не знаю. Но я вижу: твои глаза светятся добротой. Большего мне от тебя не нужно. К тому же в этом саду живёт такой забавный ветер. Он мне сказал, что здесь моя родина. Да я и сам чувствую: это мой дом. Я отсюда никуда не уйду.

- Я рад. - Погладив Каина по голове, Творец поднялся на ноги и вышел из хижины. И широко улыбнулся, думая о будущем и глядя на разорванные тучи, сквозь которые впервые за столько мрачных лет проклюнулось весеннее солнце.
Миниатюры | Просмотров: 278 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 13/10/21 15:50 | Комментариев: 4

Еловый лес мрачным кольцом сжимает озеро,
словно хочет выдавить из него тёмное небо.

Даже солнце боится всматриваться в загадочную душу воды
и смущённо выглядывает из-за дуба,
в чью листву вливается ржавчина осеннего заката.

На моё озеро опустились лебеди,
целая стая белоснежных печалей,
и я заплакал, услышав их жалобные стоны.

Вот, она, лебединая песня!

Что это, если не зов северной пустыни,
тщетно ищущей берег своего безмолвия?

Что это, если не прощальные крики,
бьющиеся о зеркало одиночества?

Что это, если не стенания сердца,
провалившегося в смертную муку?

Что это, если не молитвы луны,
которая отчаялась вылететь из колодца ночи?

Что это, если не рыдания снежного ангела,
заблудившегося между двумя небесами?

Завтра лебеди продолжат свой скорбный путь к югу,
чтобы там тосковать по холодному ветру родины.
А я останусь дышать безмятежностью осени,
веря в то, что Бог Печального Неба
глядит на меня из тёмной тишины озера,
а значит, отражается в моих глазах.
Верлибры | Просмотров: 700 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 01/10/21 12:22 | Комментариев: 13

Я всего лишь тот, кто глядит,
как ветер тянет по небу
крутолобое стадо грозы,
рассекающее зной рогами молний.

Мрачные быки сверкают глазами на красную тряпку заката.
Буря дробит копытами кости беспомощных теней,
бьющихся у ног ольшаника,
взбесившегося от страха.

Тонконогий табун ливня скачет по озеру,
мотая огненными гривами.

А я всего лишь тот, кому страшно.
И холодно.
И некуда спрятаться.
Я орёл, пригвождённый дождём к юдоли смирения.
Я лесное животное,
чья душа дрожит под мокрою шерстью.
Я травинка, терзаемая дыханием рыдающего Бога.

Что это? Конец света?
Или начало ещё одной тьмы?
Скорее бы уж развязка...

Но вот пронеслось беспокойное стадо -
и остались небеса,
застывшие у пропасти,
полной тускнеющего тумана.

И осталась земля,
чистая, как могила,
омытая слезами скорбящей матери.

И осталась красная птица,
опускающая за горизонт огненные крылья
и глядящая прямо мне в сердце.

А я?
Я всего лишь тот,
с кем прощается ещё один день,
возвращаясь в родную свою ночь.
Верлибры | Просмотров: 1034 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 15/09/21 23:19 | Комментариев: 11

Ещё одна дорога.
Сколько их уже было!
И все они перечёркивают прошлое,
разлиновывая одиночество синусоидами надежд.
Дороги - призраки рек,
пересохшие русла чьих-то стремлений.
Они не впадают в безбрежную жизнь,
они пеленают смерть.

Горизонт - это зеркало,
продолжающее дороги до бесконечности,
мираж, окропляющий увядшее сердце бродяги
росою тоски по обетованному счастью.

Эх, старик, если б ты знал,
что дорога - замкнутый круг,
циферблат часов,
ладонями ветра растирающих время в пыль,
ты бы остался дома,
ласкал память о жене,
дарил цветы мёртвой матери,
вечерами беседовал с тенью отца,
ты бы пас своих послушных овечек
у волшебной дороги,
зовущей алчное сердце
нырнуть в зазеркалье
и отведать красоты занебесья.
Ты бы не искал ногами счастливого города,
где вместо домов - объятия,
вместо дверей - распахнутые души,
а вместо окон - улыбки.

Иди, старик, осталось недолго.
Это последняя дорога;
верь, что между руками деревьев,
между пальцами трав
она непременно просочится
на колени обетованной любви.
Верлибры | Просмотров: 887 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 13/09/21 14:26 | Комментариев: 8

Был уже двенадцатый час ночи, а мне не спалось. Я лежал в постели и читал. Дядя Марк тоже не ложился. Утром он должен был уезжать в Вашингтон, к важному клиенту, а доклад ещё не был готов. Вот он и ходил из кабинета на кухню пить кофе и возвращался к своему компьютеру.

Как же хорошо! Завтра не надо идти в школу - наконец каникулы! Приглашу в гости Дольфа и его сестру Анджелу и наконец признаюсь ей во всём.

Ох, как это трудно, признаваться в чувствах, произносить слова, которые притаились у тебя в сердце. Ну ничего, я так улыбнусь Анджеле, что та сразу всё поймёт без лишних слов. Уж улыбаться-то я умею!

И всё равно мне страшно: а вдруг в этот раз не подействует?

Конечно, подействует! Как всегда. Главное - не сомневаться и верить в добро. А что ещё остаётся тому, у кого нет никакого опыта общения с девчонками - только верить.

Я был обычным четырнадцатилетним подростком, не очень умным, но и не дураком - средним. Учился неплохо, но не отличался особой тягой к школьным знаниям. Короче говоря, был таким же, как и все. Ну, может быть, среди одноклассников выделялся высоким ростом и чрезмерной худобой. Зато хорошо играл в баскетбол. И всегда был сам по себе, не вожак, но и не подчинённый. Волк-одиночка. И ещё одна важная подробность: я сознавал свою силу, не физическую, не моральную, а скорее, мистическую - силу своей улыбки, поистине волшебной, неотразимой.

Да, я умею очаровывать людей. Стоит мне улыбнуться - и под лучами радости оттаивают самые жестокие сердца. Сколько себя помню, я всегда был любимчиком соседей, воспитателей, учителей, да и всех, кто обращал на меня внимание. А когда умирала мама, она попросила принести ей двухлетнего Рона, то есть меня, чтобы именно мою улыбку забрать с собою на тот свет.

Даже Курт Джексон, гроза всех слабаков в округе, меня не трогал.

Однако, обладая этой волшебной силой, я не задирал нос, не бахвалился своей исключительностью, а, как и был в раннем детстве обычным мальчиком, причём застенчивым и робким, таким и остался. Даже признаться в любви не мог. Только смотрел с мечтательной грустью на прекрасную Анджелу, краснел от стыда и бледнел от страха.

Вот опять дядя Марк загремел каблуками по дубовому паркету коридора. На этот раз поспешно и слишком громко. Бежит в свой кабинет. Что случилось?

А вот он уже возвращается...

Вдруг послышался удар. Как будто кто-то резко, со всей силы щёлкнул по микрофону, подключённому к мощным колонкам. Я вскочил с постели и собрался было выбежать, проверить, что происходит, но внезапно дверь распахнулась - и в комнату ввалился дядя. И тут же упал на спину. Его белая рубашка на груди пропитана чем-то красным: неужели кровь! Я застыл на месте, а он смотрит на меня как-то странно и протягивает мне пистолет.

- Возьми! - хрипит он. Из его рта вытекает красная струйка. Мне становится плохо, голова кружится, а ватные ноги не в состоянии оторваться от ковра - Бери, тебе говорю! И спрячься в шкафу. Скорее же!

Его рука падает на пол, его тело вздрагивает раз, другой...

Из коридора донеслись чьи-то голоса и шаги. Они-то и привели меня в чувства. Наклонившись, я схватил выпавший из дядиной руки пистолет, тяжёлый, холодный, и спрятался в шкафу, среди висящих костюмов и курток. Едва я успел закрыть за собой дверцу, как раздался незнакомый мужской голос:

- Чёрт тебя возьми, Дэйв! Что ты наделал! Сто раз повторял тебе: клиента убить только после удачной операции! Он сам должен был открыть сейф. Кто теперь скажет нам код? Да и ключ где искать? Вот ты тупая скотина! Всё дело угробил!

- Что ты опять на меня взъелся? - ответил другой, видимо, тот, кого первый назвал Дэйвом. - Он же целился в меня. Что я должен был, по-твоему, делать?

- Спрятаться за углом, тупая башка! К тому же чем он целился? Где его оружие?

- Но у него был пистолет...

- Боже, зачем только я с тобой связался!

- Ладно, Билл, не кипятись. И не смотри на меня так - я боюсь, когда ты такой... Послушай, а может, документы у него в столе...

- Как же! Такие вещи в столе не хранят. Знаешь, что с нами сделает Пабло?

- Успокойся, братишка. Давай лучше обыщем кабинет.

- Ладно уж, так и сделаем... Постой, Дэйв, но ведь спальня Вебера дальше по коридору.

- Ну, да. И что?

- Тогда кто здесь лежал? Взгляни на кровать.

- И в самом деле... Может, его сын?

- Нет у Вебера сына. Не нравится мне всё это. С самого начала не заладилось. Ох, и попали же мы в переплёт!

- Успокойся, Билл. Пабло тебя не тронет. Ты же его одним взглядом...

- А ты? Чем ты его победишь? Да и я не смогу увернуться от пули, пущенной снайпером мне в затылок.

- Тогда убей его, прежде чем он нас достанет. Главное, успокойся.

- Хорошо... Всё, я спокоен. Итак, Дэйв, я иду в кабинет, а ты обшарь пока Веберу карманы. Может, что найдёшь.

Послышались удаляющиеся шаги. А у меня, как назло, зачесалась нога, правая лодыжка, да так сильно! Вероятно, от нервного перенапряжения. Осторожно согнув колено, я указательным пальцем почесал зудящее место. И медленно выпрямил ногу. Но - вот незадача! - наступил на резиновую игрушку Тома, пуделя, недавно умершего от старости. Дядя Марк собирался завести другую собаку. Наверное, поэтому и оставил игрушки Тома. А может быть, берёг их как память о своём любимце. Или просто забросил их в шкаф и забыл. Какая разница! Главное, что одна из них предательски запищала у меня под ногой.

Дрожа от страха, я крепче сжал в руке пистолет и приготовился вскинуть обе руки. Как учил меня отец, а потом и дядя. Правда, отец не позволял мне стрелять из настоящего оружия - только из пневматического пистолета по пивным жестянкам, но я был мальчиком любознательным и упросил-таки дядю Марка показать мне, как пользоваться настоящим оружием.

Дверь шкафа распахнулась, и я вздрогнул всем телом, увидев перед собой Дэйва, высокого, полного мужчину лет сорока.

- Вот это сюрприз! - сказал он. - Ты кто?

- Рон, - прошептал я.

- Значит, Рон? И ты всё видел и слышал?

Я кивнул. Всеми силами пытался я заставить свои губы растянуться в спасительную улыбку, но они онемели. «Ну, хотя бы чуть-чуть, ну, пожалуйста, - упрашивал я своё одеревеневшее лицо. - Этот бандит увидит мою улыбку, подобреет и отпустит меня...»

- Отдай пистолет, - сказал Дэйв. - Слышишь, отдай немедленно, это не игрушка.

Он протянул ко мне руку в чёрной кожаной перчатке. Эта перчатка показалась мне страшной, как будто выглянула из чёрных глубин ада. Я отпрянул и, скорее инстинктивно, чем сознательно выбросил вперёд обе руки и нажал на спусковой крючок.

Выстрел был таким громким, что мою голову пронзила огромная чёрная молния. В ушах противно зазвенело, а из желудка толстой, тяжёлой змеёй поднялась тошнота.

Несмотря на дырку в груди, Дэйв не упал. Он сделал шаг вперёд, протянул ко мне обе руки и стал похож на зомби из фильма о ходячих мертвецах. Страх во мне перерос в панику. Пистолет больше не подчинялся моей воле. Он превратился в озлобленную собаку, набросившуюся на чужака. Выстрел гремел за выстрелом, но я уже ничего не слышал - просто смотрел, как дёргается прошиваемое пулями огромное тело Дэйва, как его чёрная куртка пропитывается густой, блестящей кровью.

Наконец Дэйв опустил руки, сел на корточки и только после этого повалился навзничь. И застыл с согнутыми, завалившимися на одну сторону ногами.

- В чём дело? - послышалось из коридора.

В комнату вбежал другой бандит, Билл. Он был невысокого роста, худ, с красивыми, но резкими чертами лица. И лет на десять моложе Дэйва. Одет он был, как и тот, во всё чёрное.

Он взглянул на меня не злобно - скорее, с удивлением и любопытством, но его глаза заставили меня съёжиться - в них не было ничего, кроме тёмной, холодной пустоты. Я был парализован ледяным, инфернальным гипнозом. Я продолжал держать пистолет в вытянутых руках, но стрелять уже не мог - он словно примёрз к моей омертвевшей коже.

- Опусти оружие, - спокойно, даже не властно, а как-то буднично, по-домашнему приказал мне Билл.

И я повиновался.

- Паршивец, - злобно произнёс он, - ты убил моего брата. - Я с тебя живьём шкуру сдеру, щенок! Я тебя...

Его угрозы прервала прорезавшаяся вдалеке полицейская сирена.

- Чёрт! - воскликнул он и, подбежав к окну, осторожно приоткрыл штору. - Похоже, Вебер всё-таки успел нажать тревожную кнопку. Чёрт! Чёрт! Чёрт! - Он глубоко вздохнул - вероятно, для того чтобы успокоиться, и повернулся ко мне. - Значит, экзекуция подождёт. Придётся, парень, взять тебя в заложники. Иди сюда и отдай мне пистолет.

Выйдя из шкафа, я переступил через труп Дэйва и приблизился к Биллу. Я не боялся его, но не подчиниться ему почему-то не мог.

- Умный мальчик. - Он принял у меня из руки пистолет. Затем схватил меня за руку и потянул за собой, прочь из комнаты, по коридору, вниз по лестнице, в страшную, кладбищенскую тишину холодной, неприветливой ночи.

Он крепко сжимал мою руку, но я и не пытался вырваться. Я отупел, сердце казалось мне куском шевелящейся ваты.

Мы свернули в переулок. Я больно ударился пальцами левой ноги обо что-то твёрдое и вспомнил, что, кроме пижамы, на мне ничего нет. И мне тут же стало холодно и стыдно.

Наконец мы подошли к легковому автомобилю, припаркованному в тени дерева. Билл открыл заднюю дверцу и втолкнул меня внутрь. А сам сел на переднее сидение. И тут же обернулся ко мне. Было темно, и всё же я видел его глаза и ощущал их неодолимую силу.

- Только без брыканий. Ты меня понял?

Я кивнул.

- Отлично. Тогда поехали. А вот и фараоны пожаловали. Какие шустрые!

Мимо с отчаянным воем пронеслась полицейская машина, за нею - другая, третья. Билл проводил их взглядом и завёл двигатель.

***

Мы ехали долго. Сначала по шоссе, потом свернули на дорогу, ведущую в горы, петляли по лесистым холмам, пока не проникли в самые дебри. Часа полтора тряслись по едва заметной просеке.

Наконец, когда солнце уже пронзило холодную плоть тумана, мой похититель заглушил мотор и обернулся ко мне:

- Я буду рубить кусты и ветки, а ты сноси их к машине. И не думай удрать. Всё равно далеко не уйдёшь. Ты меня понял?

- Понял, - послушно буркнул я, опустив глаза.

В лесу было холодно и сыро. Мои босые ноги, погрузившись в мокрую от росы траву, почти сразу окоченели. Меня пробила дрожь. Видя моё жалкое состояние, Билл снял с себя куртку и протянул мне:

- Надень, парень. Кстати, как твоё имя?

- Рон... Рональд Вебер. - Я надел куртку, пахнущую чужим теплом и потом.

- Значит, у Максимилиана Вебера всё-таки есть сын?

- Он мой дядя.

- А где твой отец?

- За границей. На задании.

- Где именно?

- Это государственная тайна.

- Он что, агент ЦРУ?

- Это тоже тайна.

- Ясно. Чёрт побери, вот я влип! С одной стороны - Пабло со своими головорезами, а с другой - ЦРУ... Да, задачка...

Когда мы набросали на автомобиль достаточно веток и еловых лап, Билл повесил на плечо большую чёрную сумку, которую заранее вынул из багажника, и, не говоря ни слова, пошёл по едва заметной тропинке. А я, как преданная собака, побежал следом.

Мы спустились в ложбину, поднялись по крутому склону и наконец вышли на ровную поляну, посреди которой стояла бревенчатая хижина.

Дверь отворилась, и к нам вышел низенький старичок с длинной бородой, одетый в старый овчинный полушубок и штаны землистого цвета с большими светлыми заплатами на коленях. Обут он был в домашние меховые тапочки без задников.

- Уильям Коул! - воскликнул старик. - Снова ты ступил на мою землю своими нечестивыми ногами. Я же просил тебя подальше держаться от меня. И ты обещал...

- Обещал - и что из того? - Пожав плечами, Билл небрежно бросил на землю сумку. - Ты же знаешь, я ничего не делаю без веских причин.

- Что на этот раз? - спросил старик немного дружелюбнее.

- Провалил дело. Моя жизнь висит на волоске. Мне нужно логово, где меня не станут искать.

Старик укоризненно покачал головой.

- Уильям, Уильям, сколько раз повторять тебе, что ты заблудился. Знаешь же, что попадёшься - и всё равно лезешь...

- Пока ещё ни разу не попался.

- Но это не благодаря твоему адскому искусству, а только потому, что ты ещё не исчерпал отмеренной тебе удачи. Помяни моё слово...

- Довольно болтовни! Ты должен помочь мне.

- Ничего я тебе не должен, Уильям. Ты оказался плохим учеником. Ты употребил во зло мою науку.

- Старый дурак! Ты так и не понял, что добро не может быть употреблено во зло. Если я зол и пользуюсь твоими методами, стало быть, доброго в них нет ни грамма - сплошное зло. Так что, если ты не хочешь считать себя служителем сатаны, тогда не можешь не признать, что и я служу светлому делу. Это же логика. Ты сам говорил, что логика - основа мироздания.

- Не бабочки логики вылетают из твоих уст, а нетопыри софистики. Мудрец, почитающий логику, пройдёт незамеченным сквозь плотные шеренги врагов, ручьём просочится сквозь сомкнутые на его шее пальцы.

- Может, оно и так, - с досадой махнул рукою Билл, - но сидеть, подобно тебе, в лесу и считать себя святым Робинзоном - это не по мне. Я жажду действия. А кто действует, тот и открывает врагу слабые места. Сегодня, например, я потерял брата. Этот сопляк его убил. - Он кивнул в мою сторону.

- И ты взял мальчика в заложники? - ухмыльнулся старик. - Ты так ничего и не понял, Уильям... Любимый мой ученик...

- Ну, что, учитель, спрячешь нас?

- И не подумаю. Зло должно быть наказано. Отпусти парня и сдайся полиции. А я подумаю, как вытащить тебя из-за решётки... Не хочешь - я всё сообщу властям, это будет акт милосердия...

- Сам напросился, старый пень! - Билл вынул из ножен, висящих у него на поясе, длинный нож, блеснувший на солнце юркою рыбой, подскочил к старику и быстрым, не лишённым изящества движением перерезал ему горло.

Я отвернулся. Меня била дрожь. Слёзы хлынули из глаз. Я хотел возненавидеть своего похитителя, отомстить ему, но вместо ненависти чувствовал только бессильную жалость к себе, к дяде Марку, к убитому мною Дэйву, к старику, зарезанному непонятно за что, и к самому Биллу. Увы, не научился я ненавидеть - я умею только бояться. И побеждать страх улыбкой.

***

Билл вынес из хижины лопату и приказал мне рыть яму, а сам, взяв ведро, отправился к ручью за водой. Затем мы бросили в яму труп, и Билл забросал его землёю.

После обеда Билл постелил на пол овчину и растянулся на ней, а мне велел лечь на кровати хозяина.

Спали мы до вечера. Проснулись уже в сумерках. Билл разжёг очаг и принялся нарезать на столе копчёное мясо, а я сидел на кровати, тщетно пытаясь вызвать на своём лице хотя бы неискреннюю улыбку. Однако губы кривились то в одну, то в другую сторону, как будто решили убедить меня в том, что я больше не хозяин самому себе.

- Кем ты хочешь стать? - неожиданно произнёс Билл.

- Миротворцем, - ответил я, подумав, что мой похититель не такой уж и злой.

- Кем? - переспросил он и с любопытством повернулся ко мне.

- Миротворцем.

- Это как? Военным, что ли?

- Нет. Тем, кто несёт людям мир. Как в Новом Завете: «блаженны миротворцы»...

- Кто твой учитель? - настороженно оборвал он меня.

- У меня много учителей. Кого вы имеете в виду?

- Как это много?

- Ну, учитель физики, математики, литературы...

- Да не о школьных учителях я спрашиваю!

- А о каких? - И тут я невольно улыбнулся, вспомнив недавний смешной случай: как учитель математики, пятидесятилетний мистер Эймер, стоя у доски, чихнул и, когда вынимал из брючного кармана носовой платок, оттуда выпала пачка презервативов. Класс, разумеется, взорвался хохотом... Почему я вдруг вспомнил этот случай? Не знаю. Но именно это воспоминание помогло мне наконец-то улыбнуться. И я так обрадовался! Вот теперь мне удастся смягчить сердце жестокого бандита!

Однако произошло то, чего я не ожидал: заметив мою улыбку, Билл изменился в лице, как будто за моей спиной увидел бизона, несущегося прямо на него.

- Что с вами, мистер Коул?

- Боже, как же ты меня напугал! - Он протёр кончиками пальцев глаза. - Думаю, это проделки старика: он мстит мне с того света... Ох, как разболелась голова! Я, пожалуй, прилягу, а ты садись за стол, поешь мяса.

Он лёг на свою овчину и повернулся на бок, лицом к стене.

- Но что вы увидели, мистер Коул?

- Ничего, не твоё дело. Помалкивай, без тебя тошно.

***

На следующее утро Билл взял арбалет старика и ушёл на охоту, а мне велел прибраться в хижине. И снова я безропотно подчинился. И даже более того: я старался выполнить задание как можно тщательнее, и не потому, что боялся злодея, - просто я хотел показать ему, что не считаю его врагом. Я должен был настроить этого мрачного человека на положительные эмоции.

«Я заставлю его полюбить меня, - думал я, растирая мокрой тряпкою грязь, въевшуюся в грубо отёсанные, некрашеные половые доски. - Нет, он не убьёт меня, это же очевидно! Несмотря на то, что я застрелил его брата, он относится ко мне не как к кровному врагу. Разве я его заложник? Вряд ли. Конечно, я был нужен ему, чтобы вырваться из города, но в лесу держать заложника бессмысленно. К тому же он рисковал, похитив сына агента ЦРУ. И всё равно не отпустил меня. Либо он никого и ничего не боится, надеясь на свою неимоверную духовную силу, либо не в состоянии расстаться со мной. Но почему? Почувствовал наше с ним родство? Но какое же родство может быть между добром и злом, между улыбкой смирного подростка и холодными глазами заблудшего изгоя?»

Билл вернулся, неся на плече мёртвого оленёнка.

- Зачем вы убили его, мистер Коул? - воскликнул я, когда он вошёл в хижину и сбросил на пол свою ношу. - Это же детёныш!

- Чтобы мы с тобой не умерли с голоду, - смущённо проговорил он, отведя глаза в сторону. - И вообще, не твоё это дело, Рон. Кого хочу, того и убиваю. Захочу - тебя пришью и даже не моргну.

- Нет, мистер Коул, меня вы не убьёте.

- Думаешь, испугаюсь?

- Нет, не в том дело. Вам будет меня жалко, и в последний момент ваша рука дрогнет. Я вас знаю: вы хороший.

- Для кого я хороший? - презрительно рассмеялся Билл.

- Нельзя быть хорошим для одного, а плохим для другого, - горячо возразил я. - Выборочно можно быть лишь удобным. Если человек добрый, то вообще добрый, для всех.

- Ты забыл поговорку «всем мил не будешь».

- Правильно, мистер Коул, всем не будешь удобным, зато хорошим будешь.

- И всё же кто твой учитель, парень? Ты что-то знаешь, ты ведь один из нас.

- Один из вас? Кого вы имеете в виду? Себя и того старика?

- Его звали Эри. Он был моим учителем. - Билл задумался. - Ладно, это уже не важно. Ты умеешь свежевать туши?

- Нет.

- Тогда я сделаю это сам, а ты засолишь мясо. Я заметил, ты не вегетарианец...

- Нет, что вы? - И я улыбнулся. И вновь, как и в прошлый раз, Билл вздрогнул, а в его глазах застыл не просто испуг, а смертельный ужас. Он прижал ладони к вискам и со стоном опустился на корточки.

- Мистер Коул, что с вами? - Я окончательно убедился в том, что мои невинные улыбки действуют на Билла удручающе и, вместо того чтобы заряжать его положительной энергией, пронзают сильной болью.

- Опять этот Эри! - хрипло отозвался Билл, потирая руками виски. - Это он, негодяй! Он всё ещё здесь и время от времени кусает меня, как бешеная собака...

- Боюсь, вы ошибаетесь насчёт мистера Эри.

- Откуда тебе-то знать?

- Я знаю. Дело в том... - Я осёкся, потому что подумал, что, сказав Биллу о своих улыбках, всё только испорчу. Ведь если он узнает, что именно во мне причина его боли, тогда уж точно не избежать мне смерти.

- Что ты замолчал?

- Вы будете смеяться надо мной.

- Не буду, выкладывай, что знаешь.

- Всё это от вашей злобы, мистер Коул, - увёл я разговор в другую сторону. - Злость задушит вас. Потому что в глубине души вы добрый.

- Перестань нести чушь о доброте. Доброта - это всего лишь сопливое желание слабаков прозябать в безопасности. - Он медленно встал и взглянул на меня задумчиво и печально. - Даже удивляюсь, почему говорю эти банальные вещи...

- Они не банальные, - возразил я, - а неверные.

- Ещё один Эри свалился на мою голову. Всё, хватит трепать языком, пора браться за дело.

***

Прошла неделя, подходила к концу другая. Каждый день Билл отправлялся на охоту и никогда не возвращался с пустыми руками. То кабана подстрелит, то индейку, то зайца. Я с радостью отметил, что детёнышей он больше не приносит.

Я улыбался всё чаще, и всякий раз от моих улыбок Биллу делалось плохо. Причём после каждого приступа он становился всё слабее и безвольнее. И вскоре вовсе потерял надо мною власть. Я мог спокойно уйти от него, но оставался потому, что надеялся пробудить в нём доброе начало.

Он стал доброжелательно беседовать со мною, больше не называл меня щенком и прислушивался к моим рассуждениям.

- Мистер Коул, - обратился я к нему как-то вечером, когда он лежал на своей овчине, глядя на огонь в очаге, - не могли бы вы рассказать мне об Эри?

- Мне стыдно, - тихо отозвался Билл.

- Вам стыдно, потому что зарезали его?

- Да, но не только поэтому. - Он тяжело вздохнул. - В последние дни со мной происходит что-то странное. Я потерял душевный покой. Мне стыдно за своё прошлое. Похоже, старик во многом был прав. Нет, не насчёт добра и зла - всё это чепуха. Мир един, и любое разделение на верх и низ, бога и дьявола, добро и зло искажает цельную картину. Прав Эри был в другом. Боюсь, ты этого не поймёшь... Или всё же поймёшь? Ты же один из нас, Рон, хоть и не знаешь наших тайн.

- А как вы узнали, что я один из вас?

- Я понял это, когда ты отдал мне пистолет. Обычные люди, подчинившись моей силе, дрожат от страха, они подавлены. А ты был послушен, но спокоен. Ты вёл себя со мною как равный. Я тоже когда-то не знал, кто я, но Эри помог мне... Нет, начну, пожалуй, издалека, так тебе будет понятнее.

С раннего детства я знал о своей способности подчинять людей своей воле. Стоило мне посмотреть человеку в глаза - и он уже готов был выполнить любую мою просьбу. Это умение управлять людьми пугало меня больше, чем радовало. Я-то хотел быть любимым всеми, даже незнакомцами, а меня боялись. Кто хоть раз подпадал под чары моих глаз, в дальнейшем старался избегать общения со мной. Поэтому я был одинок. Время от времени мне удавалось завязать дружбу с одноклассником или случайно встреченным в городе мальчиком, но не проходило и недели, как наши отношения прерывались. Достаточно было одного моего властного взгляда - и друг превращался в безвольную жертву моих вроде бы невинных желаний.

Представляешь себе, Рон, в каком жутком вакууме приходилось мне искать живительного воздуха любви! Я ведь не стремился причинять людям боль - я ждал от них тепла, а они бежали от моей тёмной силы, как от проказы. И в конце концов, обиженный непониманием, я начал обвинять их во всех грехах. Меня раздражали их глупость, пошлость, равнодушие. Я записал всех, даже своих родителей, в разряд глухих и слепых посредственностей. Мои герои жили в далёком прошлом. Я полагал, что мог бы найти общий язык только с Колумбом, Галилеем, Сократом, Александром Македонским и прочими великими сверхчеловеками и вершителями судеб. В настоящем же я находил лишь слабых, податливых, трусливых обывателей.

Я не искал ни материальных выгод, ни славы, ни власти. А больше всего ненавидел мелкие страстишки и презирал всех, кто тратит свою жизнь на зарабатывание денег или ворует. Первых я называл муравьями, вторых - крысами. Я мечтал о великих подвигах, но не для того чтобы обессмертить своё имя, а чтобы слить свою душу с чем-нибудь вселенским, божественным.

Но однажды (мне было тогда семнадцать) я пережил сильнейшее потрясение, заставившее меня забыть все прежние мечты и терзания. Дело в том, что я влюбился. Впервые в жизни.

Той осенью наша семья переехала в Великобританию. Мы поселились в пригороде Лондона. Мне там не понравилось, я даже подумывал, не удрать ли из дома, не вернуться ли в родной Чикаго. Сила внушения позволила бы мне беспрепятственно сесть без билета хоть на корабль, хоть в самолёт. Я загорелся этой идеей и, наверное, осуществил бы её, если бы не был побеждён обычной девчонкой, одноклассницей по имени Элис. Однажды я остановил на ней внимательный взгляд - и тут же весь мой мирок рухнул к её ногам, а воля моя была раздавлена любовью, как жук на лесной тропке, попавший под башмак туриста.

Я забыл о величии, о сверхчеловеках, я стал таким маленьким, беспомощным и глупым по сравнению с огромной своей любовью! И потерял способность воздействовать на людей. Наверно, именно поэтому у меня наконец-то появился настоящий друг, Реджи Хендриксен. Он был на год старше меня, высокий, широкоплечий. Он увлекался Шопенгауэром и Ницше, и ему нравились мои рассуждения.

Однажды, после занятий, провожая меня до дома, Реджи сказал тоном заговорщика:

- Элис приглашает тебя вступить в наше братство.

- Какое братство? - ошалело промямлил я.

- Братство называется... - Реджи умолк и, помявшись, сказал: - Нет, пожалуй, рано тебе знать тайное имя. Но радуйся: Элис настаивает на том, чтобы мы тебя приняли. При одном условии, конечно: что ты будешь держать язык за зубами. Это очень серьёзно. Болтунов мы жестоко наказываем.

- Не бойтесь, молчать я умею.

- Надеюсь. Приходи завтра в шесть вечера ко мне домой, я отведу тебя в храм.

- Какой храм?

- Увидишь.

***

- Представляешь себе радостное нетерпение, охватившее меня? - продолжал Билл свой рассказ. - Я не знал, что ждёт меня в загадочном братстве, но ничего плохого не предвидел. Увы, не умел я заглядывать в будущее. Да и сейчас не умею. Даже Эри не смог научить меня этому простому искусству. Слеп я, безнадёжно слеп...

Храм оказался подвалом в доме Элис. У неё не было матери, а отец позволял ей разные невинные шалости. В том числе, отдал ей в полное распоряжение подвал. Стены его были чёрными, и, спустившись туда, я решил, что попал в секту сатанистов. С разочарованием я подумал, что мне предлагают участие в пустых забавах скучающих недорослей.

Конечно же, ничего мистического в храме не оказалось. Сперва двое парней завели меня в комнатушку два на два метра, где велели мне раздеться догола. Они завязали мне глаза широкой чёрной лентой и, держа за руки, куда-то повели. Шли мы недолго, вряд ли я проделал более двадцати шагов босыми ногами по каменному полу, но за это короткое время успел проникнуться торжественностью ритуала и подумал, что и в детских играх можно найти нечто увлекательное, если их бессмысленность скрыть удачными декорациями.

Наконец мы остановились, и я услышал монотонный, но выразительный мужской голос:

- Раб обывательщины Уильям Коул, отрекаешься ли ты от всех её предрассудков и трусливых правил? Да или нет?

- Да, - ответил я.

- Готов ли ты принять любовь такой, какой ей угодно явиться тебе, и не ожидать от неё ничего, что ей самой не присуще? Да или нет?

- Да.

- Готов ли ты сбросить с себя агрессивность обезьяны и стыд человека во имя богини любви? Да или нет?

- Да.

- Готов ли ты молчать обо всём, что услышишь в этом храме, увидишь, ощутишь носом, языком или на ощупь? Да или нет?

- Да.

- В знак смирения и преданности богине и Братству Незаходящего Солнца выпей чашу сию, полную крови и слёз тех несчастных, что пали жертвами безлюбия.

Кто-то сунул мне под нос бокал. Я испугался, что там будет настоящая кровь, но, почувствовав цитрусовый запах, успокоился - это оказался апельсиновый сок.

Когда я осушил бокал, мне позволили снять с глаз повязку. И я не просто изумился, но похолодел от стыда: передо мною неплотной шеренгой стояли нагие парни, высокие красавцы. Их было четверо: те двое, что привели меня со связанными глазами, третий - Реджи, а четвёртого я видел впервые. За их плечами, в углу, виднелась широкая кровать, застеленная чёрной простынёй, а на кровати лежала Элис, тоже голая, и глядела на меня с наглой, похотливой улыбкой.

Вот так, Рон, ангел в одночасье превратился в разнузданную блудницу. И я понял, какого рода мессы проводятся в этом храме. Мне захотелось злорадно рассмеяться в красивые лица парням, а Элис наградить презрительным плевком. Но я поступил иначе: просто развернулся и направился к выходу, едва сдерживая сдавившие мне горло слёзы.

- Ты куда? - окликнул меня один из юношей.

Я не ответил. Тогда кто-то сзади схватил меня за руку. Я резко обернулся и заговорил словно не своим, каким-то сухим, металлическим голосом, попеременно впиваясь глазами в лица парней:

- Мою одежду, и побыстрее, слизняки похотливые!

- Ты не можешь уйти, пока не окончено богослужение, - сказал Реджи.

- Могу! - Мне показалось, что мои глаза превратились в острые ножи, способные пронзить сердце каждого, кто станет у меня на пути. Способность повелевать людьми вернулась ко мне. Я даже стал сильнее. Видел бы ты тех голых жрецов блудливой богини! Они были похожи на перепуганных кроликов. Один из них принёс мне одежду и даже помог надеть куртку, а Реджи с раболепной улыбочкой отпер передо мною входную дверь.

После этого гнусного случая во мне окончательно укоренилось стойкое презрение ко всем людям. Моя новорождённая любовь была оскорблена - и кем! Глупой девчонкой, не ведающей, что такое настоящее чувство! Она растоптала мою душу!

Я должен был отомстить Элис, покарать её, очистить попранную святыню от осквернения. По натуре я человек действия; решения принимаю быстро, не колеблясь и не терзаясь размышлениями. Мой лозунг: «сказано - сделано». Бог сказал: «Да будет свет» - и стало так.

На следующий день я отправился к ней.

Дверь мне открыла служанка. За её спиной появился полный мужчина, её отец.

- Я пришёл поговорить с Элис, - сказал я.

Мужчина отстранил служанку и, протянув мне руку, представился. Уж не помню, как его звали, да и не хотел я больше знать имён мелких людишек, осознав наконец, что у меня с ними нет ничего общего. Я чувствовал себя великим, непревзойдённым сверхчеловеком, рушащим на своём пути досадные преграды, которые строят суетливые двуногие муравьи. Я глянул в глаза этому жалкому существу и строго спросил:

- Где ваша дочь?

Он опешил, помялся с виноватой улыбкой и, пригласив меня войти, провёл на второй этаж, в комнату Элис.

- Дорогая, к тебе гость, - елейным голоском пропищал он. Так противен был мне этот немолодой уже отец семейства, под действием моей силы лишившийся всякого самоуважения, что я грубо оттолкнул его и, войдя в комнату, захлопнул дверь.

Элис сидела за письменным столом. Она вскочила и смерила меня тревожным взглядом.

Идя к ней домой, я надеялся, что буду наслаждаться её унижением, однако удовольствия не получилось - эта безвольная блудница не вызывала во мне ничего, кроме раздражения и непреодолимого желания размазать её по полу.

- Подойди ко мне, - приказал я.

Элис повиновалась с заискивающей полуулыбкой.

- Я обвиняю тебя в убийстве моей любви, - спокойно произнёс я. - Ты приговариваешься к смерти.

Я вынул из кармана складной нож, нажал на кнопку и быстрыми, резкими движениями стал вонзать его в шею Элис.

Она была ещё жива, когда я покидал её дом. На первом этаже с озабоченными лицами стояли отец и служанка. Они в ужасе глядели на мои испачканные кровью руки, а я прошёл мимо, не обращая на них внимания, словно это были не люди, а пластиковые манекены.

Вернувшись домой, я умылся и сел в гостиной на диван ждать дальнейших событий.

Наконец явились полицейские. Я сам открыл им дверь. Их было двое.

- Так, - сказал один их них, - значит, ты и есть Уильям Коул?

- Вы ошибаетесь, господин фараон, - ответил я, глядя ему в глаза. - Я Джон Смит, пенсионер из Аргентины. Кстати, вы, наверное, ищете убийцу некоей стервы по имени Элис? И вам, скорее всего, понадобится орудие преступления? Ведь так?

Оба полицейских кивнули. А я продолжал глумиться над ними, и не потому, что эти издевательства доставляли мне удовольствие, - таким образом я срывал злость на всём этом искривлённом, извращённом мире, выхода из которого не мог найти.

- Тогда вот вам. - Я вынул из кармана нож. - Видите, он весь красный. Но это не кровь - это клюквенный сироп. Возьмите же, что уставились на меня! - Я сунул нож в руки одному из копов. - Оближите его, вот так, правда сладкий? Ну, ладно, джентльмены, некогда мне с вами лясы точить, у меня ещё уйма дел. Дайте мне пройти! - Я оттолкнул копов так же грубо, как час назад оттолкнул отца Элис. Они послушно отошли в сторону. Один из них жадно слизывал кровь с моего ножа, а другой виновато смотрел себе под ноги. К дому подъехала ещё одна полицейская машина. Из неё выскочило несколько человек. Я подошёл к ним и сказал:

- Джентльмены, я принц Уэльский, мне срочно нужно попасть в одно место. Вот вы, офицер, - я похлопал по плечу высокого, плечистого парня, - будьте добры, отвезите меня.

Он с готовностью сел за руль, а я - на заднее сидение и под аккомпанемент сирены отправился прямиком в аэропорт. Когда мы уже были на месте, я велел полицейскому уснуть и спокойно дождался рейса на Вашингтон. Войдя в самолёт, я схватил за руку первого попавшегося пассажира и, заставив его встать, заявил, что ему необходимо пройти таможенный контроль. И попросил стюардессу проводить опешившего мужчину на выход.

***

- Вот так просто я покинул место преступления, - продолжал Билл. - В Вашингтоне жил мой брат Дэйв в квартире своей подружки. Но я так и не добрался до их дома.

Выйдя из здания аэропорта, я хотел было сесть в такси, как вдруг услышал за спиной скрипучий старческий голос:

- Уильям Коул, ты потерял нить судьбы. Ты не только убил человека, но даже не раскаялся в этом. Ты гибнешь, Уильям.

Секунд на тридцать я застыл от изумления, затем медленно оглянулся: в трёх шагах от меня стоял невысокий, костлявый старик с длинной бородой, одетый в ярко-оранжевый халат, подпоясанный чёрным кожаным ремнём. На голове у него была широкополая соломенная шляпа, что-то вроде мексиканского сомбреро, только с полями, загнутыми вниз. Он глядел на меня бесстрашно, ни на мгновение не отводя от моего лица светло-карих глаз.

- Вы кто? - спросил я, чувствуя, как в груди у меня крепнет ледяной страх перед чем-то неведомым, обладающим необоримою силой.

- Моё имя Эри, - ответил старик. - Я ждал тебя.

- Откуда вы меня знаете? Следили за мной?

- Не следил, но ощущал твои беспорядочные вибрации. Они расползаются по всему миру, засоряя и без того загаженную атмосферу.

- И что вам от меня нужно?

- Мне ничего не нужно от тебя, Уильям, а вот тебе без моей помощи, похоже, не обойтись. Ты свернул на неверную дорогу, и она ведёт тебя прямиком в пропасть.

- Какая дорога, какая пропасть! - отмахнулся я. Мне не хотелось подчиняться старику. Я вообще никому не желал уступать. - Уж как-нибудь обойдусь без вашей помощи.

- Не обойдёшься, Уильям. Ты убил невинную девочку...

- Она уничтожила мою любовь!

- Ты убил невинную жертву и готов убить любого, кто хоть чем-то не понравится тебе. В этот раз ты вышел сухим из воды. Но придёт время собирать камни. Ты будешь жестоко наказан...

- Кем?

- Властями. Или таким же, как ты, сильным. Да, Уильям, таким же, как ты. Встретив меня, ты, конечно, уже понял, что не один на земле такой особенный. Нас мало, Уильям. И нам трудно приспособиться к миру обычных людей. Выживают только те из нас, кто сумел найти свою сущность.

- А где искать эту свою сущность?

- В себе, разумеется. В своей душе. Ты, наверное, думаешь, что душа - это нечто однородное, как вода в стакане. Но это не так. Душа многослойна, как гамбургер. Мудрецом становится лишь тот, кто исследовал и активировал все слои. В одном из них как раз и скрывается твоя истинная сущность. Та, которая нужна Богу. Можешь ли ты утверждать, что нашёл в себе тот заветный слой?

- Нет, я впервые слышу о нём.

- Вот так, Уильям, ты обычный невежда, решивший, что стал сверхчеловеком, хотя не знаешь ещё, что такое человек. Не видя себя, ты глядишь вокруг, и тебе кажется, что ты видишь мир. А созерцаешь лишь отражения в тёмных окнах домов, где тебя никто не ждёт. Мир - это гармония, а не место преступления. Пойдём со мной, Уильям, и я помогу тебе найти себя.

Я молчал. Чтобы убедиться, что передо мною человек, равный мне, я попытался подчинить волю старика своей, но он даже бровью не повёл. Он был неуязвим. Мои жалкие мысленные приказы разбивались о его мудрость, как порывы ветра - о колокольню. И мне пришлось признать его превосходство. Он просто глядел на меня с печальным упрёком, как отец глядит на ребёнка, расписавшего каракулями соседский забор. И я сдался. И пробормотал, опустив глаза:

- Хорошо, я согласен, сэр.

- Не сэр, а просто Эри. Или Учитель. Как тебе будет удобнее. Теперь мы вместе. Я тебя не предам. Если же и ты будешь верен мне до конца, станешь властителем пространства и времени. А теперь - в путь, сын мой!

Он ещё что-то сказал, но я не понял смысла произнесённых слов. Я будто погрузился в тёплый туман сладкого сна. Не помню, на чём мы с ним ехали, долго ли были в пути. Я очнулся лишь перед этой хижиной. Возможно, Эри перенёс меня сюда каким-то волшебством.

Так начались годы моего обучения, вернее, поиска своей сущности. Трудные годы...

Билл умолк.

- Мистер Коул, - обратился я к нему, подложив в очаг дров и сев за стол, - вы так и не нашли её, своей сущности, не так ли?

- Увы. - Он застонал и ударил ладонью себя по лбу. - Вот я осёл! Теперь-то я понял, что ничего я не нашёл. Три года медитаций, астральных путешествий, три года освоения азов магии - и всё коту под хвост! Эри ждал, когда же я проснусь, а я не мог, понимаешь, Рон, просто не мог! Моя гордыня жаждала действий, великих свершений, а старик предложил мне прозябание в лесу, нудное своё отшельничество. Я научился выживать в дикой природе, я умел владеть собой в самых опасных обстоятельствах, мог переноситься сознанием в любую точку планеты, с лёгкостью отождествлял себя с любым живым существом, я стал врачевателем, толкователем снов, я поверил в Бога, даже видел несколько раз его свет, сладостный свет Истины... Да, многому научил меня старик - одного я так и не постиг - искусства смирения.

Наконец я не выдержал и, поругавшись с Учителем, ушёл в большой мир, где снова оказался внутри пустого шара - в вакууме одиночества и непонимания.

Изредка я возвращался к старику, чтобы найти у него утешение и поддержку, ведь он был единственным во всём мире человеком, кому я не был безразличен. Но, вероятно, ему надоело возиться с непутёвым учеником, и однажды он прогнал меня, как назойливого побирушку, заявив, что больше не хочет иметь дело с исчадием ада. Он сказал, что, будучи в глубине души добрым, я умудрился отождествить себя со злом и на это бессмысленное дело потратил весь свой талант.

- Я буду помогать тебе, - сказал он, - только в том случае, если ты выбросишь из головы маниакальную идею изменить мир.

И я ушёл, чувствуя себя побитым щенком. И жестокость во мне выросла в высокое, раскидистое дерево, окончательно заслонившее небесный свет.

К сожалению, Эри не сумел научить меня терпимости. Я по-прежнему не знал, как примириться с людьми. Мало того, я не понимал, зачем мне любить этих жалких червей. Теперь-то, учась у тебя, Рон, я сознаю, что цинизм, ирония, пессимизм и презрение - симптомы болезни, но совсем ещё недавно мне казалось необходимым развивать в себе именно эти качества.

Я упрекал Эри в том, что ему не хватает главного - честного взгляда на мир. Я ушёл не просто от него, а от этой половинчатости. И вернулся к себе прежнему, но обогащённому опасными знаниями.

Стать равным Богу - вот какую цель поставил я перед собой. И в голове моей созрела идея: очистить мир от двуногих муравьёв и крыс, чтобы остались только такие, как мы с тобой, Рон, люди сильного духа, сверхлюди.

Я начал создавать разрушительные секты, засеивал ноосферу идеями ненависти, вражды и войны. По всему миру учреждал группы самоубийц и некрофилов. У меня появились ученики, увлечённые идеей конца света. Попутно я помогал диктаторам и мафиозным кланам. Вот почему я связался с Пабло, работающим на колумбийцев.

Один банкир заподозрил свою молоденькую жену в измене и решил обратиться к частному детективу. Свой выбор он остановил на твоём дяде. И тот добросовестно выполнил задание. И выяснил, что у жены банкира действительно есть любовник, тот самый Пабло. Обманутый муж решил разобраться с этим бандитом как деловой человек, то есть поторговаться, выкупить у него право на супругу. Как раз в то время Пабло проворачивал крупную сделку и боялся, что о ней пронюхает полиция. Он понятия не имел, что накопал о нём твой дядя, но, на всякий случай, решил выкрасть у него все данные, которые тот раздобыл во время слежки, а потом запугать или убить его. Для этой операции он нанял меня, так как я уже не раз оказывал ему разные услуги.

Я подключил к заданию брата. Он давно уже сидел без работы и упросил меня взять его на выгодное дело. Я согласился. А зря. Видишь, как всё вышло...

***

Вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящих дров да шумными вздохами Билла. Я чувствовал его боль как свою собственную и хотел сделать всё возможное, чтобы его сердце перекачивало не яд разочарования, а горячие потоки радости. Поэтому я не мог не спросить его:

- Мистер Коул, вы раскаиваетесь в том, что сделали?

- Я ненавижу себя за это. - Билл глядел на меня. В его холодных глазах дрожали тёплые отблески - отражение пляшущего в очаге огня. - Да, уж поверь, ненавижу! Я презираю себя. Я ничтожество, обычный мизантроп и убийца. Не знаю, есть ли выход из тупика, в который я сам себя загнал. Не уверен, что смогу измениться. Для этого нужно сначала понять истину, хотя бы найти ключ от двери, за которой томится моя сущность. А я даже и не приступал к поискам. Рон, мальчик мой, может быть, ты знаешь, что такое истина?

- Знаю, мистер Коул. Но, боюсь, вам мой ответ не понравится.

- Почему?

- Даже прикосновение истины к темноте вашей души причиняет вам боль - какими же адскими муками отзовётся она в вашем теле, когда вы впустите её в своё сознание...

- Но я должен узнать её - иначе я пропаду. Дай мне этого горького лекарства - пусть оно выжжет во мне гордыню! Я готов, Рон, говори! - Он сел и посмотрел на меня с мольбой и надеждой.

- Я не могу этого сказать...

- Почему, Рон?

- Потому что это не слова, а простая улыбка. Моя сила - в улыбке, мистер Коул. И я вижу, я чувствую, как плохо становится вам, когда я улыбаюсь. Если вы готовы страдать, я подарю вам хоть миллион своих улыбок - лишь бы вытянуть вашу душу из преисподней.

Билл отвернулся к очагу, помолчал и, снова взглянув на меня, произнёс дрожащим от волнения голосом:

- Теперь я всё понял. Вот, оказывается, что так ослабило меня. А я-то грешил на мёртвого старика, думал, это он мстит мне за свою смерть... Что ж, пусть так. Я согласен пройти сквозь чистилище. Похоже, терять мне больше нечего. Давай, мальчик, развей эту удушающую тьму! Пора выйти из порочного круга. Мне нужна истина. Только она сделает меня по-настоящему могущественным. Я понял, Рон: сверхчеловек должен нести свет, а не тьму! Твоя улыбка - свет миру, а значит, и мне.

- Хорошо, да будет по вашему желанию, мистер Коул. - И я улыбнулся.

Билл сжал обеими руками голову и с громким стоном повалился на своё ложе. И застыл. Вскочив на ноги, я замер в нерешительности.

- Мистер Коул!

- Ничего, Рон, всё в порядке, - прохрипел он, отняв руки от головы. - Просто мне очень больно. Неужели Эри был прав, и мир делится на добро и зло? Нет, слишком это просто... примитивно... глупо... Тогда и Бог должен быть либо добрым, либо злым, либо разделённым на две части. Но если Бог добр, то кто же сотворил зло?

- Боюсь, вы ищете ответ не там, - робко возразил я.

- Не там? - Он взглянул на меня. В его глазах я не увидел холода - их переполняла тоска изгнанника, ностальгия эмигранта, печаль подсудимого, услышавшего пожизненный приговор. - А где мне искать?

- Думаю, в молчании, в тишине. Не знаю, как сказать... Я ведь даже не ученик - я просто люблю людей...

- Всех?

- Этого я тоже не знаю. Но то, что я люблю вас, мистер Коул, это точно.

- Поэтому ты не покидаешь меня?

- Да, сэр.

- Не понимаю. - Он задумался. - Даже после того, как я взял тебя в заложники и сказал, что намерен убить, как бешеную собаку?

- Вы не хотели убивать меня, как не хотели убивать других людей. Ваша истинная сущность противится жестокости. Она жаждет любви, а вы кормите её философией.

- Но я не верю в любовь. Вернее, в любовь как в нечто самостоятельное, в некий сверхзакон. Любовь для меня - наваждение, наркотик.

- Значит, Бог, по-вашему, наркоторговец? Мистер Коул, простите меня за прямоту, но вы просто боитесь себя. Вам кажется, что в своих глубинах вы найдёте всё тот же мир, который презираете за его несовершенство. Знаете, в одной книге я вычитал одну притчу. К учителю пришёл ученик и сказал ему: «Никак не могу поверить в возможность внутреннего совершенствования, в очищение и просветление». «Что же тебе мешает?» - спросил учитель. «Внешний мир, - ответил ученик. - Он такой несовершенный, порочный. Стоит приглядеться к нему - и вся эта нечистота проникает в сознание, в сердце. В таких условиях не то что развиваться - сохранить чистые помыслы и то невозможно. Любая мысль обрастает полипами лжи, любое чувство надевает броню эгоизма». «Значит, ты не человек, а дырявое ведро, я правильно тебя понял?» - сказал учитель. «При чём здесь ведро?» - удивился ученик. Тогда учитель взял из кухонного шкафа бутылку воды, вышел во двор и, окунув бутылку в грязную лужу, вернулся. Откупорив её, он велел ученику: «Пей эту грязную воду!» «Но она чистая!» - возразил ученик. И тут он всё понял. Понимаете, о чём я, мистер Коул?

- Наверное, ты прав, - ответил Билл. - Но где она, эта моя сущность? Я не вижу её. Слишком темно. Помоги мне, Рон! Сядь ко мне ближе и ещё раз улыбнись. Улыбайся долго, постоянно! Пусть боль пронзает тьму, убивает её, выпуская из сердца чёрную кровь!

- Вы уверены?

- Да, чёрт возьми, я уверен! Я должен увидеть себя. Я докопаюсь до Истины и тогда смогу научить ей других. Я изменю мир, но не борясь с никчёмными людишками, а наполняя его светом. И ты поможешь мне, мальчик. Мы вместе изгоним несправедливость, несовершенство и посредственность! Улыбнись же! Я готов!

Я выполнил его просьбу - и тут же пожалел об этом: на этот раз он лишился чувств. Я тряс его за плечо, брызгал ему в лицо холодной водой, но он не приходил в себя.

Наконец, измученный тревогой за его жизнь и угрызениями совести, я лёг рядом с ним на пол и уснул.

Проснувшись на рассвете, я с ужасом обнаружил, что Билл мёртв. Он лежал на спине, уставившись в потолок остекленевшими глазами, а на его губах застыла улыбка. Улыбка доброго человека, поверившего обещанию Бога подарить ему много-много счастья. Вот такая чудесная улыбка осталась от бессмысленной жизни человека, считавшего себя сильным, а на самом деле безропотно подчинившегося злу!

Я сидел рядом с Биллом, не зная, что мне делать. Он был совсем уже холодный, и всё же несколько часов я ждал, не воскреснет ли он, ведь трудно было поверить, что живая улыбка может лежать на мёртвом лице.

***

Я похоронил Билла рядом с могилой Эри и долго плакал над холмиком рыхлой земли, вспоминая события последних двух недель, начиная с той страшной ночи, когда в дом дяди проникли грабители. Как сильно изменился я за это время! Сколько всего успел понять!

Но какой ценой приобрёл я знания! Я стал убийцей: застрелил Дэйва, а потом погубил его брата. Конечно, я не хотел никого убивать, но ведь убил! Сначала, пытаясь спасти свою жизнь, а позже - спасая душу Билла.

Во всём случившемся я виню только себя. Даже то обстоятельство, что я был тогда всего лишь неразумным подростком, не снимает с меня вины.

И, пожалуй, главное, что я понял: смертельным оружием может стать всё, что угодно, даже доброе слово, даже улыбка ребёнка. Почему так? Не знаю. Задайте этот вопрос Богу. Возможно, он ответит именно вам.
Рассказы | Просмотров: 464 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 08/09/21 15:45 | Комментариев: 4

В его глазах - кладбище безответных чувств.
В его груди - агония неспетых песен.
В его прошлом - попытки запереть в сердце ускользающий свет.
В его будущем - лунное серебро
под ржавчиной холодных рассветов.
Или закатов
(их не отличить друг от друга,
все они пахнут одной и той же тоской).
В его настоящем - то же, что в прошлом и будущем.
Вот почему неведом ему вкус вечности,
привкус Бога на кончике молящегося языка.
Он не говорит: "Отче!"
Он не кричит: "Друже!"
Он шепчет: "Я..." - и этот звук
(потому что это не слово, а всего лишь звук)
ртутною лужей растекается под ногами.
А он видит в ней себя и ничего, кроме себя,
и мир теряет глубину формы и высоту содержания
и становится коротеньким отзвуком, перебегающим по плоскости,
не оставляя следов,
отражением отвергнутой любви,
отторжением приблудной радости.

"Эврика! - наконец восклицает мыслитель.
- Мир - это безбрежное ничто!"
И он берёт комок глины,
и лепит младенца,
и кладёт его в ясли,
и надевает колпак звездочёта,
и начинает выстругивать крест.
Верлибры | Просмотров: 281 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 04/09/21 22:17 | Комментариев: 2

Он так стар и так одинок,
и никому нет дела до его желания жить.
Сердобольная соседка пьёт на кухне чай,
терпеливо ожидая, когда же наконец...

Под ним уже разверзлась пустота,
и он обеими руками
схватился за крылья ангела,
наклонившегося к кровати,
чтобы его утешить.
Ангелу больно,
но нельзя лишать уходящего последней надежды.

Комната наполняется холодным огнём
и запахом инея.
Потолок рассыпается на тысячи звёзд,
и они сыплются,
сыплются,
сыплются,
застилая ночь пушистым светом.
Старик разжимает пальцы
и левой ладонью гладит ангела по щеке.
- Как же ты вырос, сыночек, -
шепчет он.
Руки его падают на одеяло,
осыпанное звёздами.
А две улыбки всё ещё цветут
на безупречной белизне смерти.
Верлибры | Просмотров: 365 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 28/08/21 20:26 | Комментариев: 2

Совсем ты озябло, моё сердце.
Из пушистой пряжи осеннего вечера
свяжи себе тёплую шапку.
Что ещё я могу предложить тебе?
Мои любовные вздохи больше тебя не греют.
Я построил дом из цветов,
но это ненадёжное убежище -
лепестки давно осыпались,
и в гости ко мне
стали без спросу заглядывать звёзды,
а ветер и вовсе
поселился между страницами моей поэзии.

В колодец моих глубоких мыслей
свисают вечерние паутинки.
Они красивы, но что в них проку,
если никто, кроме меня,
не ласкает их печальными взорами?

Яблоки рифм попадали -
и остались голые ветки строк.

Солнце уже не обжигает крылья моей фантазии,
парящей над унылыми пейзажами осеннего реализма.

Так что прости меня, сердце!
А пока прикройся фатою печали
и, чтобы хоть как-то развеяться,
из луж моих слёз вылавливай случайные улыбки,
те, что друзья мне бросают,
уходя навсегда.
Верлибры | Просмотров: 884 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 22/08/21 21:19 | Комментариев: 10

Моя песня боится начаться.
Неужели я порвал все струны?
Но ведь я их не трогал,
я лишь пытался уничтожить прошлое,
разрывая в клочья черновики беспомощных мечтаний.
Какая же сила заставила меня молчать,
когда уходил от меня мой друг?
И почему до сих пор самая главная песня
никак не вырвется из тесной пещеры
моего окаменевшего голоса?

Тишина - это тот же мрак,
она даже чернее и глуше дождливой осенней ночи.
Безмолвие одиночества -
это комната, где лежит покойник.

Но что же мне делать,
если струна любви,
растянутая до предела,
вдруг лопнула с таким звоном,
что оглушила меня,
и теперь даже крики воронов
кажутся мне шёпотом сухой травы?

О, не покидай меня!
Ты ведь моя любимая музыка!
Вот тебе мои слова -
спаси же их от удушья!
Или ты больше не узнаёшь меня?
Смотри, это я,
скорбящая душа,
твоя чёрная родина.
Только во мне светятся твои слёзы,
и пусть я оглох, но я слышу,
как они капают,
разбиваясь о моё сердце.

Только не молчи!
А если не можешь не молчать,
то делай это так,
чтобы я знал, что ты рядом.
Пусть не суждено мне встретиться с ушедшим другом,
но темнота должна быть звонкой.
Я верю в жизнь после расставания.
Я знаю, что в глухоте разлуки, -
где луна кажется черепом истлевшего счастья,
как будто кто-то вздёрнул на виселицу беспомощную ночь, -
должна воссиять песня,
даже если надежда погибла,
вдребезги разбившись о надгробие радости.
Верлибры | Просмотров: 708 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 20/08/21 15:25 | Комментариев: 6

Ножи соловьиных трелей
вонзаются в синюю грудь ночи,
и её раны сочатся серебряной кровью.

Луна, ты смиренное сердце тишины.
Ты касаешься моего безумия -
и я чувствую себя распятием на позабытой могиле,
стыдливо прикрывшейся мхом и бурьяном.

Неужели я всё ещё жив,
охранник никому не нужной тоски,
сторож кладбища, куда не приходят живые,
рыцарь невозможной любви,
обратившей мои распахнутые объятия в крест,
певец нерожденного счастья,
истлевающего в животе моей родины.

Я уже наполовину небо,
но всё ещё чувствую стигматы земли.
Долго ли мне оставаться распятием,
на котором умирает мой Бог?
Верлибры | Просмотров: 2294 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 11/08/21 18:17 | Комментариев: 28

- Я хочу умереть...
- О нет!
- Все умирают, даже ангелы,
обманутые любовью...

Ты подтянул
к дрожащему подбородку
саван лунного света
и спрятал
под голубоватыми облаками век
лихорадочную красоту своих глаз.

А я сидел у твоей постели,
как на краю ослепительной бездны,
и не верил тебе,
просто не мог поверить,
потому что никто,
слышишь, никто из рождённых
не хотел бы остаться один на один
с молчаливым Хароном,
глядя, как приближается берег вечной тоски,
покрытый туманом непроглядного одиночества.

Ты так сжился с мыслью о смерти,
что от тебя повеяло холодом и пустотой.
Между нами проползает змея темноты,
а лампочка на потолке - всего лишь угасающая звезда.

Я глянул в окно:
как тоскливо стало в мире лунного света!
На дворе метель.
Она выметает из города мёртвые мгновения
и просроченные души.

А ты молчишь.
Почему ты не прогонишь меня?
Я больше так не могу,
я боюсь твоих раскрытых глубин!

А в палату проскользнула
и скромно стоит у стены
(я ощущаю её кожей и онемевшим разумом),
безразличная к шуму улицы
и стонам непогоды,
пришедшая за тобой тишина.
Верлибры | Просмотров: 1057 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 07/08/21 18:07 | Комментариев: 8

Два часа за рулём. Как же я устал! Нет, не крутить баранку устал я, а долго находиться вместе с семьёй. Обычно я неделями не появляюсь дома. Работа у меня такая, собираю в горах образцы минералов, а затем с одержимостью маньяка исследую их в лаборатории университета. Это моя настоящая жизнь. А семья - лишь приложение к страсти учёного. Удаётся, правда иногда видеть и слышать их всех вместе за завтраком, когда часовая стрелка торопит бежать на работу, или за ужином, когда мысли в голове наскакивают друг на друга, переплетаются умирающими змеями и проваливаются в сумрак полусна.

Жена, конечно, недовольна моим образом жизни, дети же, как мне кажется, давно смирились с тем, что у них всего половина отца, да и та скорее похожа на заблудившегося в мозговых извилинах пациента психиатрической клиники, пережившего ретроградную амнезию. На любой их вопрос, на любое замечание я отвечаю долгим задумчивым взглядом, не понимая, что от меня хотят, а затем бурчу что-нибудь невпопад.

Очень мне не нравится, что мои родные не хотят ничего знать о красоте минералов и процентах сульфидов или хлоридов в образце древней осадочной породы. Единственное, что зажигает в их глазах свет любопытства, это упоминание о присутствии в том или ином месте золота или платины. Почему всем так интересны именно эти, по сути, скучные, туго вступающие в реакции металлы? Никогда этого не понимал. Ценность золота я считаю явно завышенной. Куда увлекательнее изучать железо или магний в вулканических породах или в окаменевшем иле, которому уже полмиллиарда лет.

Да, трудно понять мою семью, нелегко общаться с людьми, далёкими от смысла всей твоей жизни, от храма твоего божества. Но обычно, когда приходится слушать болтовню сразу троих - дочери, сына и жены, я знаю, что ещё несколько минут этой пытки - и я улизну на работу или, если меня терзают вечером, лягу спать. Но сегодня не повезло мне особо: нужно везти семью к матери Энн, моей тёще. Всё-таки уговорила меня моя супруга взять отпуск и провести его в пыточной камере семейного быта.

Я не преувеличиваю. Сами посудите: на заднем сидении Питер (ему всего семь) и Джулия (ей уже девять) то поют дикие песни какой-то безумной рок-группы, то вдруг начинают драться, царапаться и реветь так, как не ревут обезьяны, не поделившие фиговое дерево. А сидящая справа от меня Энн то и дело оборачивается к ним и истерическим голосом требует тишины и порядка. А я кручу баранку, чувствуя себя рабом, привязанным к креслу водителя. Когда же Энн обращается ко мне, я стараюсь лишний раз не глядеть на неё. Почему? - спросите вы. - Ты же, Дональд Картер, её муж. А вы бы хотя бы мельком взглянули на мою супругу - тогда бы вы согласились со мной: созерцать это воплощение дородности - занятие малоприятное.

Почему же ты, Дональд, женился на ней? - спросите вы. А я отвечу вам так: когда-то она была худенькой до прозрачности, кожа да кости, то есть в моём вкусе. После же появления на свет Джулии её начало распирать в бёдрах и бюсте, а когда она родила Питера, то в объёме стали расти все её внешние, и, полагаю, также внутренние, органы. Она стала ходить, как утка, завёрнутая в десять одеял, у неё появилась одышка, а видеть её голой невозможно без содрогания, тошноты и молитвы.

Вы думаете, я не пытался поговорить с нею, убедить её в том, что лишний вес вредит не только её здоровью, но и моим эстетическим пристрастиям, да и детям она своим обжорством показывает дурной пример? Ещё как пытался! То мягко, с осторожностью кота, подбирающегося к мышиной норке, то решительно, вооружившись научными доводами, то гневно, взывая к её совести, - ничего не помогает. Вот я и зациклился на работе. Геохимия стала моим убежищем от семьи, где жена плюнула на себя и меня, а дети - на попытки матери привести их к общему знаменателю послушания. И я понимаю этих маленьких разбойников: как можно слушаться человека, который не властен над своим чудовищным чревоугодием?

Я, конечно, тоже виноват в их разболтанном поведении: наверное, они улавливают моё презрительное отношение к Энн и, подражая мне, тоже в глубине души презирают её. А ведь эту женщину жалеть надо. Впрочем, кто сказал, что мне её не жалко? Жалко, а как же? Ведь я привык к ней, да и любил когда-то. Но её нежелание идти навстречу не только мне, но и своему гибнущему здоровью способно погасить самое пылкое чувство. Хотя, если честно, мои чувства давно ушли из семьи и поселились в верном моём альпенштоке и в лабораторных колбах и пробирках.

Мне кажется, Энн такая потому, что её отец был алкоголиком и, несмотря на мольбы жены одуматься, не оставлял своей пагубной привычки, мучая себя и всех родственников до тех пор, пока не сгнила его многострадальная печень. Не хотел он слышать никого, оглушённый мерзкой своей страстью. Вот и моя супруга вынесла из несчастного детства упрямство самоубийцы. А я и Питер с Джулией - всего лишь заложники её равнодушия.

Но довольно об этом. Хотя о чём же ещё размышлять, когда уши твои терзают двое баловников и их безвольная мать? Не о птичках же, не о цветочках. Приходится, сжав зубы, чтобы не вылить на жену всю скопившуюся в сердце жёлчь, крутить проклятую баранку проклятого семейного «форда», кредит за который, кстати, ещё не выплачен.

До Монте Бланко ещё полтора часа езды. Выдержать бы, не сорваться. Детей я не осуждаю, мне ясна причина их непослушания: почти полное отсутствие отца и слишком много нервной, но слабой матери. Энн я тоже понимаю, но никак не могу смириться с её лишним весом. Я сказал «лишним»? Ха-ха! Даже настроение поднялось от этой невольной шутки. Не лишним, а супер-гипер-чрезмерным! Нет такого прилагательного, каким я мог бы описать её колышущиеся телеса. А видели бы вы её живот! Ей на пляже можно загорать в чём мать родила, всё равно никто под этим обвисшим пузом ничего не разглядит. А ноги! У слонихи они тоньше и стройнее. Вот и представьте себе, что я чувствую, когда ей хочется приласкать меня в постели. Поэтому ночевать предпочитаю в лаборатории.

Всё, теперь точно хватит об этом. А то во мне проснётся человекоубийца. А ведь по природе я мягкий, добрый и даже застенчивый. За эти качества Энн меня и полюбила. По крайней мере, так утверждает она. Вот опять скатываюсь к размышлениям о ней.

Почему я не ухожу от неё? Кто его знает! Я совсем запутался. Слишком долго прятался от решительных поступков, ожидая, что всё само развяжется и рассосётся.

- Мама, папа, смотрите, заправка! - прервал мои размышления Питер, выскользнув из-под Джулии, пытающейся задушить его за то, что он обозвал её страшилой.

- У нас полно ещё бензина, - неуверенно ответил я, зная заранее, что Энн обязательно приспичит заглянуть в кафе. Или она заставит нас троих купить ей целый пакет всякой еды, так как трудно ей выбираться из машины - в последнее время у неё что-то разболелись ноги. Ещё бы им не болеть! Как-то я сказал ей, что она - штангист, который с утра до вечера таскает на плечах штангу, поднятием которой завоевал золотую медаль на олимпиаде. Вы думаете, её впечатлило такое сравнение? Ничуть! Она просто назвала меня сухарём, неспособным понять тонкие чувства ближнего.

Так оно и случилось: я вынужден был остановиться на заправке, и Джулии, Питеру и мне пришлось идти за покупками. Когда же мы снова тронулись в путь, я должен был слушать чавканье Энн, поглощающей мучное, жирное, сладкое и солёное и запивающей всё это яблочным соком.

Не успели мы отъехать от заправки на милю, как пришлось нам остановиться - дорога была забита длинной вереницей стоящих машин, выстроившихся в два ряда.

- Что за чёрт! - удивился я. - В честь чего здесь такая пробка?

- Наверное, впереди серьёзная авария, - пробубнила жена, впихивая в рот половину чизбургера, - то ещё зрелище!

Я воспользовался случаем и выскочил из автомобиля:

- Пойду узнаю, в чём там дело.

Джулия и Питер последовали моему примеру, несмотря на то что Энн закричала на них: «А вы куда?» - расплёвывая по салону куски пережёванного сэндвича. Но ни я, ни дети не обратили на её недовольство ни малейшего внимания. Питер схватил меня за руку, а Джулия, считающая себя взрослой, шла рядом, гордо подняв белокурую голову.

Однако спросить о происшедшем было не у кого - все автомобили оказались пустыми. Так что нам пришлось идти около четверти часа, прежде чем мы приблизились к людям, столпившимся по обе стороны дороги.

- Что случилось? - крикнул я в возбуждённо гомонящую толпу.

Худой, жилистый мужчина лет шестидесяти в гавайской рубахе, джинсовых шортах и ярко-красной бейсболке обернулся и ответил мне:

- Невероятное событие! Дорога кончается обрывом.

- И широкая пропасть? - спросил я.

- Пропасть? - Старик снял бейсболку, почесал затылок и снова её надел, всё это время не отрывая от меня задумчивых глаз. - Это не пропасть! Это край света!

- Какой ещё край света?

- А вот вы подойдите туда и убедитесь. Только детишек не пускайте, а то ведь, если упадут...

- Нет, папа, мы тоже хотим посмотреть! - заканючил Питер, повиснув у меня на руке.

- Ничего с нами не случится, - заверила меня Джулия.

- Ладно, пойдём, только чур держаться за меня. Ни на шаг не отходить.

Джулия ухватилась за другую мою руку, и мы стали протискиваться сквозь толпу. И вдруг я остановился, поражённый тем, что увидел: дорога действительно словно была обрублена гигантским топором, а дальше перед нами не было ничего, если не считать неба, голубого, безоблачного.

Холодея от ужаса, я заглянул вниз, но ничего, кроме отвесного обрыва, убегающего в небеса, не увидел. Казалось, будто кто-то отрезал ту часть планеты, на которой находились мы, а другую просто выбросил за ненадобностью.

- Вот это да! - воскликнул Питер, прижавшись ко мне. А Джулия молчала, но и в её глазах, когда она вопросительно глянула на меня, я прочитал страх.

- Ладно, пойдём обратно, - сказал я, не в силах объяснить себе причину этого невероятного явления. - Здесь опасно стоять. Вдруг земля дальше начнёт осыпаться.

- Но это невозможно, - простонала Джулия, когда мы, выйдя из жужжащей толпы, двинулись в обратный путь, к своему «форду».

- Невозможно, говоишь? - нервно хихикнул я. - Как видишь, всё возможно. Мы были свидетелями чуда. Хотя я тоже считаю всё это нелепым и невозможным.

К сожалению, на этом жуткие чудеса не закончились. Вновь нам пришлось остановиться, вновь я был потрясён и потерял всякую способность рассуждать здраво - перед нами зияла такая же пустота, какую мы оставили позади.

- А где наша машина? - жалобно проговорила Джулия, крепко обняв мою руку.

- А где мама? - пропищал Питер.

- Боже ты мой! - только это и смог я выдавить из себя и стал лихорадочно озираться по сторонам в поисках нашего «форда».

- Неужели... - сказала Джулия и заплакала. Глядя на неё, залился слезами Питер.

- Нет! Не хочу! Я боюсь! Где мама? - заверещал он.

- Не плачьте, - пытался я успокоить детей, хоть и сам дрожал, как заяц, перед самым носом которого вдруг возник голодный волк. - Сейчас мы всё выясним. Видимо, свою машину мы уже миновали и просто не заметили её.

Я не верил в то, что говорил. Детям, скорее всего, мои слова тоже не показались убедительными, и всё же они немного притихли и, когда мы шли обратно, вглядываясь в каждый автомобиль, они лишь тихонько всхлипывали, а Джулия время от времени шептала:

- Этого не может быть, не может и всё тут. Это, наверное, сон. Просто мы должны вовремя проснуться - и тогда...

Что было бы «тогда», она не договаривала и всякий раз, оборвав свою мысль, крепче прижималась ко мне.

Так мы вернулись к людям, которые уже не стояли толпой, а расселись на опушке леса, причём расположились более-менее ровными рядами, вдоль которых ходил тот старик в красной бейсболке, который объяснил нам причину пробки. Он что-то спрашивал у каждого из сидящих и что-то записывал в блокнот.

- Там тоже обрыв! - крикнул я людям, указывая в сторону, откуда мы шли.

- Мы знаем, - ответил старик, подходя ко мне. - Кстати, разрешите представиться: Рон.

- Простите, это имя или фамилия? - не понял я.

- Скорее, псевдоним. Зовите меня просто Рон.

- А я Дональд Картер.

- Отлично, Дональд. Присоединяйтесь к нам. Я тут провожу опрос, чтобы понять причину постигшей нас... не хочется произносить слово «катастрофа»... Скажем так, причину неприятности.

- И как полученные вами сведения могут разрешить эту загадку?

- Об этом позже. А пока прошу вас ответить на несколько вопросов.

- Хорошо. - Пожав плечами, я сел на траву. Питер и Джулия расположились рядом.

- Это ваши дети?

- Мои.

- А где их мать?

- Боюсь, она осталась в машине, а машина - там, по ту сторону обрыва.

- Куда вы направлялись?

- В отпуск, к тёще.

- Спасибо за ответы.

Старик обратился к остальным людям (всего нас было человек сто, не меньше):

- Прошу вас не расходиться. Скоро явятся разведчики, и мы выясним, раскололась ли земля к югу и северу отсюда. По правде говоря, я и без них уверен, что и там такие же обрывы. Поэтому считаю необходимым продолжить расследование до их прихода. Итак, дамы и господа, поднимите руку, если ваш ответ на следующий вопрос будет положительный. А вопрос такой: стали бы вы рисковать жизнью ради своих близких? Или хотя бы отдали больному родственнику для пересадки орган, ну, например, почку, часть печени и так далее?

Я посмотрел на Питера, потом на Джулию и вдруг понял, почему не могу уйти от жены: из-за них, только из-за них! Пусть я редко их вижу, почти с ними не общаюсь, но они истинные мои сокровища. А, как сказано, там где сокровище твоё, там и сердце твоё.

И я решительно поднял руку, оглядев при этом сидящих на поляне людей: никто, кроме меня, руки не поднял.

- Так! - воскликнул Рон, и на его просиявшем лице расползлась довольная улыбка. - Спасибо всем вам за сотрудничество...

- А вы кто такой? - спросил его кто-то из сидящих.

- Терпение, дамы и господа! Сейчас я всё вам объясню. Я психолог, психотерапевт и магистр оккультных наук.

- Взрывная смесь, - заметил парень в заднем ряду, и многие встретили эту шутку смехом.

- Да, сочетание сильное. - Казалось, Рон ничуть не обиделся на замечание парня. - И именно мои знания в этих дисциплинах помогли мне понять, что же с нами произошло.

- И что произошло? - выкрикнула девушка в пёстром купальнике.

- Сейчас вы всё узнаете. Думаю, объяснения мои будут исчерпывающими и ни у кого не вызовут сомнений, поскольку это единственно возможные в данных обстоятельствах логические выводы. Итак, дамы и господа, мы выяснили, что все вы, попав сюда, оставили там, за пропастью, своих родных и близких. Только Дональд прибыл сюда вместе с детьми. Но и этому есть объяснение. Дело в том, что все вы равнодушны к судьбе родственников и друзей, оставшихся там. Никто из вас не выказал готовности пожертвовать ради них жизнью или здоровьем. Скажите, Дональд, вы же имели в виду своих детей, когда подняли руку, ведь так?

- Именно так, - ответил я.

- Готовы ли вы рисковать ради оставшейся в машине жены?

- Ну... - Я задумался. - Пожалуй что нет.

- Спасибо. Этого ответа я и ожидал. Вот что произошло с нами, дамы и господа: поскольку мы жили во лжи и самообманах, не любя, а зачастую ненавидя своих близких, то нас от них отрезали насильно.

- Кто мог отрезать от планеты целый кусок? - перебил Рона полный господин в ковбойской шляпе.

- Этого мы не знаем, - ответил ему Рон. - Да и узнать, скорее всего, никогда не сможем. Единственное, что должно быть нам известно, это наша разобщённость.

Из лесу вышли двое.

- А вот и разведчики с юга! - Рон махнул рукой, подзывая пришедших. - Ну как, далеко до обрыва?

- Полчаса ходьбы, - ответил один из них.

- Что и требовалось доказать. - Рон удовлетворённо потирал руки, торжествующим взором окидывая сидящих людей. Значит, я прав. Мы отрезаны от мира.

- И что нам теперь делать? - встревоженно спросила женщина средних лет в изящном костюме и шёлковом платочке.

- Делать выводы из прошлой жизни, из неудавшейся своей жизни. Да-да, дамы и господа, мы все неудачники, упустившие своё счастье. Мы не просто попали на остров среди пустого неба - мы получили шанс исправиться.

- Что вы несёте! - Парень, назвавший Рона взрывной смесью, вскочил на ноги и в растерянности оглядел собрание. - Мы что, бандиты, попавшие за решётку? И за что? Лично я всегда поступал по совести.

- Успокойтесь, молодой человек, - невозмутимо произнёс старик. - Прошу вас проявить ещё немного терпения. Сядьте. Вас, кажется, зовут Винсентом, я прав?

- Ну, - ответил парень.

- Так вот, Винсент, ваше возмущение неуместно в положении, в котором мы все оказались. Мы, конечно, можем разбежаться по этому клочку земли, а затем искать себе общество, друзей и любимых. Так мы делали там, в большом мире. Но если мы хотим не просто сохранить в целости наш остров, назовём его так, но и в будущем расширить его до состояния нормальной планеты, нам придётся постараться.

- Так объясните, наконец, что нам делать! - воскликнул Винсент, усевшись на своё место.

- Как раз этим я и занимаюсь. Пока мы чужие друг другу: не друзья, не любимые - мы создаём в атмосфере рыхлое психическое поле, бессильное повлиять на нашу судьбу и на этот мир. Но когда между людьми появляются связи: дружба, доверие, любовь - на положительном полюсе и ревность, зависть и ненависть - на отрицательном, возникает напряжение, называемое в физике разностью потенциалов. Да, именно так, дамы и господа, как и в физике, в психологии действуют похожие законы. Нам кажется, что наши мысли и дела не имеют большого значения, если это не великие научные открытия или не войны. Но это заблуждение. Мы с вами мощные динамо-машины, приводимые в действие противоречивыми чувствами. Кстати, ложь, с помощью которой мы привыкли решать свои трудности - сильнейшая сила. Она вступает в столкновение с любовью и доверием, да и просто с верой и порождает психические бури и ураганы. Впрочем, мощные возмущения ноосферы может вызвать любое проявление эгоизма на шее у любви, на поле попранного добра.

- Боже мой, сколько слов, а вывод нулевой! - сказал толстяк в ковбойской шляпе.

- А я всё поняла, - возразила ему молодая женщина с печальным лицом.

- И я! Я тоже! - послышалось со всех сторон.

- Я рад, что был услышан, - продолжал Рон. - И всё же для тех, кто не понял меня или сомневается, скажу: впредь, завязывая отношения друг с другом, старайтесь видеть в ближнем своём самого себя, не меньше. Мы не должны тесно общаться с друзьями и соседями, если не готовы принести себя в жертву ради них. Только так мы выживем. Если, конечно, не хотим быть свидетелями конца света. Не чувствуете себя в гостях у соседа как дома - держитесь от него как можно дальше. Назвали ближнего врагом - ищите врага в себе, он, наверняка, сидит там и управляет вашими мыслями, желаниями и действиями. Эгоизм в наших условиях - сильнейший яд, кислота, способная разъесть наше будущее и оставшийся нам клочок земли.

Внезапно встал солидный господин в дорогущем синем костюме и лакированных ботинках.

- Прошу внимания! - обратился он к собранию. - Я узнал этого субъекта, этого Рона. Кого вы слушаете? Его же пятнадцать лет назад судили за убийство жены. Его зовут Алексис Вудстоун, никакой он не психолог. Всю жизнь проработал уборщиком в каком-то министерстве. Я прав, мистер Вудстоун?

- И да, и нет, - невозмутимо произнёс Рон.

- Как это понять? - раздались голоса.

- А вот так. Да, меня судили, но я был оправдан. Моя жена покончила жизнь самоубийством...

- А по какой причине? - прервал его человек в синем костюме.

- Потому что я изменял ей.

- С кем же, позвольте узнать?

- Со своей падчерицей, то есть с её дочерью.

- Видите? - Человек в синем костюме явно торжествовал.

- Не спешите осуждать меня! - Рон не терял самообладания. - Дело в том, что мы с Анджелой полюбили друг друга. Я долго избегал её, но в конце концов она настояла на своём. После смерти матери она уехала, чтобы избежать позора... Она пережила мою жену ненадолго: у неё обнаружили рак. И я ухаживал за нею до самой её кончины. А потом женился во второй раз, на вдове, которую не любил. Поэтому я и здесь. Я тоже обманывал своих близких, я тоже неудачник. Но я всегда знал, ещё с детства, что наши неверные поступки разрушают гармонию, цельность ауры, что висит над нами. Много раз я видел её своими глазами, я видел, как ссоры, сквернословие и неверность пачкают, обесцвечивают её, превращая в грязевые вихри. И всё же, зная это, я продолжал лгать и способствовать разрушению гармонии. Когда же умерла моя падчерица, я стал изучать психологию и психиатрию, я стал интересоваться оккультизмом, религиями, историей духовного развития человечества. Я искал выход из темноты, и я нашёл его. И теперь не осуждаю никого, даже вас, Стивен Альтшулер! - Он указал на всё ещё стоящего человека в синем костюме.

- Как? - воскликнул тот. - Вы меня знаете?

- Лучше, чем вы себя, сударь. Но я никогда никому не расскажу правду о вас. Что было, то было. Все мы не без греха. Но не судить должны мы друг друга, а поддерживать, чтобы наши пороки перестали разрастаться в психосфере, превращая её в бушующее море, способное разрушить не только землю, но и вселенную. Скажите мне Стивен, неужели вам доставило удовольствие выставить меня перед людьми исчадием ада?

- Вообще-то нет...

- Тогда для чего вы стали обличать меня? Для самоутверждения за счёт моего падения? Так ведь?

Стивен молчал, потупив взор.

- Но сами вы попались в свою же ловчую яму, поняв, что и я кое-что знаю о вас. А я остался наверху и теперь протягиваю вам руку помощи и предлагаю дружбу.

Рон подошёл к Стивену и протянул ему руку. Помедлив немного, тот всё же пожал её.

- Так-то лучше, - продолжил старик. - Я рад, дамы и господа. Кажется, начало положено. Будем надеяться, что каждый из нас в итоге не останется на крохотном клочке земли посреди бескрайнего одиночества.

Мы ещё долго, до самого вечера, спорили и решали, что нам делать. Наконец вернулись разведчики с севера. Они сообщили нам, что более часа шли по просёлку, пересекли мост через ручей, обогнули большое озеро и остановились перед обрывом.

- Видите? - сказал Рон. - Всё сходится. Мы на продолговатом острове, выход из которого один - в любовь, абсолютную любовь. Так что, дамы и господа, делайте, как я вам сказал - и мы выживем. Уверяю вас, не только Всевышний может творить чудеса. Люди тоже способны на самые невероятные вещи.

Когда же дети и я строили в лесу шалаш, чтобы не ночевать под открытым небом, Джулия сказала:

- Этот Рон - такой странный. Но он мне нравится. Скажи, папа, он волшебник?

- Нет, не думаю, - ответил я. - Просто он понял, что без любви погибнет всё и не останется ни камней, ни воздуха, ни жизни, ни смерти - лишь первозданный хаос. То есть мир будет постепенно дробиться на всё более мелкие куски и в конце концов вернётся в руки к Богу сгустком элементарных частиц, то есть, иными словами, кучкой праха. Вот только вопрос, станет ли разочарованный Создатель лепить из него новую вселенную.

- Значит, всё зависит только от нас?

- Больше не от кого. Других помощников, кроме нас, у Бога нет. И нет других врагов.
Рассказы | Просмотров: 140 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 18/07/21 15:55 | Комментариев: 6

Послушай меня, берёзка!
Снег стаял - и я вернулся к твоей красоте
рассказать тебе то, что узнал,
вживаясь в песни метелей.

Я вернулся к тебе другим человеком.
Теперь я вижу, кто ты.
Слушай меня, дерево невинности!
Я говорю не голосом богатого торговца словами,
а сердцем бродяги-поэта,
которому ничего больше не нужно от мира,
кроме самой жизни.

Вот что я понял, берёзка:
печаль твоя - соль земли,
а радость - подарок весеннего неба.
Чёрные ноты на белом свитке -
твоя берестяная музыка,
льющаяся в небеса,
такая же, как и моя,
только наполненная смирением.
Поэтому имеющий уши её не услышит:
для этого нужны ветви,
жаждущие солнца и тьмы.

Алчными своими корнями
ты пьёшь горькую мудрость нашей с тобою земли.
А мои корни - глаза,
они впиваются в шумное море цивилизации,
в беспокойные волны истории,
в реки культуры,
что рождаются из незапамятных тайн
и вечно стремятся к идеалу,
ждущему их за недостижимым горизонтом.

Мои ненасытные глаза пьют истину
из озёр религий,
славных тёмной своей глубиной,
из пустынь пророков и философов,
из беззащитных детских улыбок,
из таинственных морщин стариков,
из красивых тел людей, деревьев и бабочек,
а также из одиноких сердец,
даже в самую мрачную годину полных света.

Так что, согласись, милая берёзка,
моя душа похожа на твою бересту,
а в крови моей, как и в твоём сладком соке,
растворена пьянящая воля к весне.
Вот почему мои слова кажутся тёмными,
как птицы, летящие к утреннему свету.

А знаешь, берёзка,
ведь души рождаются от слияния потёмок и солнца!
Именно тот,
в чьей сущности больше света, чем тьмы,
похож на дерево белой грусти,
а его стихи подобны рассветным теням,
что просыпаются в омытом луной перелеске
и тянутся к улыбке проснувшегося неба.

Как и ты, берёзка,
я то впадаю в холодную кому,
то оживаю, как Лазарь,
разбуженный зовом Любви.
Меня воскрешает тёплый ветер,
называемый у людей вдохновением.
Он приносит мне крики гусей,
летящих на сказочный север,
туда, где в лесах и болотах
прячется от суеты моя настоящая родина.

В эти мятежные дни только тронь мою душу острым коготком любви -
и польётся из неё горький,
процеженный сквозь боль,
а потому искренний шёпот.

Вот и ты воскресла, берёзка!
Я вынимаю из кармана перочинный ножик.
Прости меня,
я не могу поступить иначе -
ребёнок, живущий во мне,
он иногда бывает жестоким,
но позволь ему слизать каплю твоей жизни!
Он так долго не пьянел от чистой крови земли,
бегущей по твоим жилам, о дерево детства,
что разуверился в силе весны
и стал быстро стареть.
Помоги ему!

Мы же с тобою больше чем брат и сестра -
мы две руки одной земли,
протянутые к одному и тому же Богу.
Если б ты могла поранить моё сердце,
ты бы убедилась в том, что я прав:
я такой же, как ты.
Мой берёзовый сок - тоска по родине,
а раны на бересте - стихи.
Смотри же: капельки моей души,
испаряясь, возвращаются домой,
в сердца тех, кто меня читает.
Верлибры | Просмотров: 73 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 16/07/21 18:44 | Комментариев: 2

Слова, живущие в этом теле,
именно живут,
а не просто занимают подобающее место,
как это делали бы столы, или стулья,
или книги, которых никто не читает.

Итак, слова, что живут в этом теле,
мои друзья и спасители,
мои судьи и защитники.
Они больше моего сердца
и намного старше души.

Они любят меня,
и мне это известно,
хоть они неохотно признаются в любви.
Они просто льнут к радости,
как дети, которым обещана вечность.
Но иногда им грустно,
и тогда они просятся ко мне в стихи.

О, мои слова очень чистоплотны,
они никогда не выйдут из сердца
и не подступят к горлу,
покуда не умоются в слезах.

А ещё они боятся высоты,
и упрямятся, и брыкаются,
если я заставляю их
подниматься по лестнице пафоса,
и в страхе жмутся по тёмным углам,
когда подкрадываются к ним суетливые мысли
в строгих костюмах великих идей
или в мантиях продажного человеколюбия,
чтобы усыновить их,
как будто нет у них Отца на небе
и Поэзии на земле.
Верлибры | Просмотров: 106 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 07/07/21 09:50 | Комментариев: 6

Фиалка, что ты прячешься от меня под еловым подолом?
Неужели я стал страшной тенью,
что к лицу только могильной статуе?

Утро, не улетай обманчивой птицей счастья!
Хоть ты приласкай меня душистой ладонью черёмухи!
Я ведь тоже когда-то был светлым голосом
и не знал, что смеюсь над собою и плачу от радости.

Но не я писал книгу своего безумия,
не ко мне как-то ночью прилетела идея,
не я протоптал тропинки сюжета.
Я только персонаж, и притом не главный,
а ушедший в тень и сам становящийся тенью.
Но я благодарен автору этой странной повести.
Перечитывать её с замиранием сердца -
разве это не сладкая иллюзия жизни?
Разве это не горькая правда одиночества?
На измятых страницах моей поблёкшей памяти
столько следов от слёз и улыбающихся поцелуев!

Особенно удачны в ней главы о любви.
Я боюсь возвращаться к ним,
и всё же иногда читаю эти шедевры.
Они потемнели от боли,
они похожи на осенние вечера,
шмыгающие дождливым носом.
Каждая их строчка - верёвка,
готовая скрутиться в петлю.
Каждое слово - ладонь,
готовая дать мне пощёчину.
А сколько там многоточий!
Наверняка, их намного больше,
чем плевков на на физиономии войны.
Они завершают неоконченные признания,
они уводят воображение в туманную даль,
как морзянка следов на снегу,
говорящая о том, что герой ещё жив
и что он продолжает идти -
всё дальше и дальше от светлых обещаний пролога...

Увы, мой писатель был пессимистом.
Не найти в этом эпосе сцен обезумевшей страсти -
лишь порою мелькнёт пёстрая рыбка надежды
в тёмной реке реализма.
Или вдруг услышишь,
как перекликаются в зимнем лесу
пугливые птички снов.

Но и ко мне, в темноту этой книги,
прилетел как-то солнечный зайчик.
Правда, это описано в первой части романа,
которую автор назвал робкою пробой пера.
Тогда он ещё верил в чудо
и доверял улыбкам.
О, как это было давно,
далеко, глубоко, туманно...

Чем глубже проникаю я в ночь былого
и чем ближе подкрадываюсь к началу,
тем меньше нахожу там смысла,
зато всё чаще встречаю наивную поэзию.

Говорят, начало любой вещи -
крохотный родничок,
порою просто слезинка...
Я и не спорю, но знаю точно,
что и капля может быть бездной
и извергать водопад ярких звёзд.

И пусть темны эти воды,
но не в них ли отражается луна,
та же самая, что купалась в тех печальных глазах
с шелковистыми ресницами,
в глазах, которые не забываются,
а значит, даже смерть моя не сможет закрыть их
и спрятать от меня и от вечности.

Как подумаю об этом - становится светлее,
а ночь моей тоски сжимается в мушку
над губою того,
первозданного,
ангела.
Верлибры | Просмотров: 70 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 28/06/21 09:25 | Комментариев: 2

Какой же истины ищем мы, люди,
в пух и прах разодетые в тряпки обманов?
Ту страну, где светло и не пахнет смертью,
видят лишь бабочки да малые дети.

А я знаю одно:
жизнь должна быть полётом голубя,
и ни одна война не заставит меня отказаться от этого знания,
даже если меня прошьёт тысяча пуль,
даже если мне в душу бросят гранату.

О солнце оболганной истины,
отдохни между строчек моих стихов!
Мне так светло от твоей простодушной мудрости,
так тепло, что хочется верить в доброго Бога.

Чу, неужели сердце моё стучится
в дверь, за которой прячутся люди,
те, что будут рады моим цветам?

Всем жителям сжатой от страха планеты пишу я письма,
но понятны они только тем,
кому холодно и темно.

Дождётся ли влюблённых очей
свет моего обнажённого слова?

Или моё сердце по-прежнему
будет протягивать свою правду луне,
как голодный мальчик,
принёсший больной матери
горсточку земляники?
Верлибры | Просмотров: 63 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 28/06/21 09:23 | Комментариев: 2

Куда бы я ни шёл, меня настигает призрак,
сотканный из тонких нитей отвергнутой любви,
любви бывшего ребёнка, обманутого жизнью.

Он пытается меня утешать,
но его радость тяжела от слёз.
Его улыбка ржавой подковой тонет в моей печали.
Мы молча глядим друг на друга,
обмениваясь болью и надеждами на будущую жизнь.
Я всматриваюсь в его глаза
и вижу палые листья,
освещённые звёздочками лапчатки,
или фату танцующей вьюги,
или тучи, за которыми гонится ночь,
или голые деревья,
играющие в пляжный волейбол сдувшейся луною...
Чего только нет в этих глазах!
Но они так глубоки,
что солнце всегда где-то там, на дне,
жемчужина в раковине одиночества.

Он слишком стар, этот призрак.
Он глух к моим сказкам и песням.
Мне жалко его, ведь он мой друг,
такой же живой, как и я,
такой же мёртвый, как и моё детство.
Он мой неотвязный спутник,
мой двойник.
Он зеркало, отлитое из окаменевшего дождя
и покрытое серебром угасших звёзд.

Он моё далёкое будущее,
приблизившееся ко мне вплотную
и неотступно глядящее во тьму моего сердца.
А я его прошлое,
в котором ещё не увяла красота,
вот почему он меня любит.

Мы так близко друг к другу,
между нами - сантиметры сухой пустоты,
изредка омываемой моим состраданием.

Но нам не слиться в одну слезинку настоящего,
ведь мы оба подчинились времени,
и оно привело нас на кладбище желаний.
Мы стоим по разные стороны стекла,
как две обложки одной Библии,
не имеющие ничего общего с Богом,
а просто прикрывающие наготу вечности.
Верлибры | Просмотров: 82 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 05/06/21 21:58 | Комментариев: 2

Любовь чиста и потому прозрачна.
Любовь - невидимка.
Значит, слепы и поэт, и философ?

Сквозь тернии забот, времён года и могильных крестов
петляют тропки, ведущие к одиночеству.
Иногда я останавливаюсь на точке пересечения двух судеб:
моей и того, кто прошёл здесь раньше
или ещё не добрёл до меня,
стою в этом центре Вселенной,
надеясь на чудо встречи с человеком.
Торчу гвоздём посередине ножниц,
разрезающих время на две пустоты -
на прошедшее и сказочное...

Пустота, беременная звуками и тенями,
та, которую какой-то циник назвал судьбою,
неужели она бесконечна?

Значит, я только семечко,
брошенное в её холодный песок
Сеятелем, вышедшим сеять слово?

Так вот почему я поэт!
Я вырос из слова твоего, Сеятель!
В тяжёлом колосе моего сердца
нет ничего, кроме слов,
вылетающих из меня стихами
и звенящих в колоколе пустоты...

Итак, я родился по воле того, кого не видно
и о ком бесполезно спорить.
Я появился внезапно,
как безумная мысль,
как улыбка на лице плачущего ребёнка,
и моя тень коснулась своей земли -
и с тех пор я не помню ничего,
даже Бога.
Ведь его справедливость так далеко,
а его милость так высока,
что мне страшно думать об этом...

О Боже, как же страшно верить в тебя!

Говорят, где-то там, в глубинах ночи,
родился мой ангел.
Сколько раз снились мне его грустные глаза!
Я знаю, что он стремится ко мне, ведь он мой!
Он всё ближе и ближе.
Но пустота коварна,
в ней нет расстояний,
в ней есть только бесконечность,
вот почему мой ангел всё ещё слишком далёк от моего одиночества.
Как же трудно ему пронзать небо!
Как больно ему падать ко мне,
царапаясь о космическую пыль,
об атомы вязкой материи!

Не я совершаю подвиг, приближаясь к нему -
это он летит спасти меня от пустоты!
Кто же вынет из его крыльев занозы мстительных звёзд?
Кто смягчит его падение в мою бездну?

Как же мне жалко любящих!
Им больнее, чем равнодушным,
и я не могу этого изменить.

Нелегко нам на земле верить в полноту,
а прозрачное отличать от пустого.

Душа, ты осколок далёкого неба,
и поэтому ты так одинока.
Верлибры | Просмотров: 104 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 01/06/21 23:32 | Комментариев: 2

Если на увядающих ветвях твоей надежды
вьёт гнездо чёрная птица боли,
это всего лишь повод вспомнить о жизни, -
так сказал мне один мудрец.

О какой жизни говорил он?
О той, не моей,
вскормившей моё сознание молоком лжи,
что вытекала их глазниц умирающей эпохи,
плачущей на могилах пасынков?

Или он намекнул о старике,
который потратил свои лучшие годы
на то, что растил в своём садике яблоню,
и теперь тянет к её плодам обессилевшие руки,
но не может дотянуться и до листьев?

О, я совсем ничего не знаю!
Мой мозг - это совесть,
изрезанная лабиринтом вины.
Моё сердце - губка с Голгофы,
пропитанная уксусом прошлого.

Эй, сердце, слышишь ли ты голос разума?
Ответь мне, что же такое моя жизнь?
Молчишь...
Ну, что ж, я понимаю тебя,
обезумевший молоток судьи.
На то ты и сердце,
чтобы биться головой о стены мрака.
Ни на что ты уже не годишься...
А ведь я ещё помню,
как превращалась в дым
любовь на твоих обожжённых ладонях...

Нет, я тебя не виню, маятник прошедшего времени.
Ты продолжаешь делать то, что умеешь.
Как знать, может быть, не зря
ты простукиваешь кирпичи безмолвия,
надеясь услышать с той стороны
ответ неведомого друга.

Что ж, продолжай стучаться -
авось, проломишь дыру
в мутном стекле моего одиночества.
Повезёт - просочишься
сквозь игольное ушко блаженства.

И всё же о чём говорил философ,
глядя, как с ветвей моей старости
падают последние мысли о солнце?

А вдруг он приоткрыл мне тайну растений, детей и ангелов -
всех тех, кто в поисках тепла и света
тянется к небу,
то есть растёт и летает?

А я?
О Боже,
неужели нет во мне жизни -
той субстанции, о которой я должен вспомнить?
Или есть, но она просто устала
спотыкаться о мои настырные сомнения?
Ох, уж мне эти сомнения!
Они с ходу отвергают все веры и атеизмы!
И лишь изредка,
на детских улыбках,
находят отблески истины.

Вот так, на ладонях старухи,
когда-то звавшейся моей жизнью,
дрожит, сыплясь сквозь пальцы, горстка земли,
и это вся её родина.
Что ей до небес и до Бога?
Она ищет тропку,
по которой ушли от неё -
весна за весной -
призраки счастья.
Она мечтает взглянуть напоследок
на пересохший родник:
когда-то она бросила в него монетку радости.

Мне жалко тебя, сгорбленная красота!
Не хочу знаться с тобою,
свобода, изуродованная на дыбе времени!
Уходи в поисках ржавой луны.
Возможно, и найдёшь зелёный обол,
который когда-то был солнечным зайчиком.

Как же мне больно думать о жизни!
О, моё сердце,
как страшно в твоей темнице!
А вдруг за той, последней, дверью,
в которую ты так долго и упорно билось,
нет ничего, кроме скучающей по тебе пустоты?

Как же темно в этом дремучем лесу,
где заблудилась моя надежда на вечность,
где дряхлая память плюётся дёгтем
в беззащитный мёд моих снов и песен.

Ну конечно, я помню,
и не умом, а болью!
Я всё ещё помню,
как доверчивому ребёнку
этот справедливый мир ампутировал крылья.

О какой ещё жизни я должен вспомнить,
мудрец?
Верлибры | Просмотров: 127 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 23/05/21 22:54 | Комментариев: 4

Сложить бы мне стихотворение
из опавших листьев дерева,
на котором остались только опустевшие гнёзда.

Ни души.

Со мною лишь усталая луна,
да и та задремала,
свернувшись калачиком на чьей-то могиле.

Натянуть бы на сердце струны лунного света,
чтобы шаманский бубен стал цыганской гитарой...

Никого.

Только тень того ребёнка,
который вырос совсем некстати
и притворяется взрослым.

Я понял, откуда старость:
просто дряхлеет посмертная маска детства.
Снял бы её, но боязно,
ведь под нею - пустота.

Разрезать бы душу на строчки сумасшедшешо верлибра
и выпустить их на волю -
пусть радуются истинной свободе...

Ни звука.

Во рту последней песни -
кляп первородного страха.
Я так хотел, чтобы меня похоронили в песке тишины,
а теперь жалею об этом.
Среди живых осталось эхо моей боли.
Оно ищет меня,
а я не могу ему ответить.

Смерть - это когда замолкает голос,
и бьются о строчки стихов
сиротливые отзвуки любви.
Верлибры | Просмотров: 147 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 21/05/21 22:08 | Комментариев: 11

Человек - это ладонь, протянутая к Богу.
Иногда на неё садится стрекоза детской радости,
озябшая от наших серьёзных слов
и осенних взглядов.
Пригревшись, она замирает кусочком радужного неба.
И когда ладонь сжимается,
чтобы не упустить мимолётную благодать, -
от неба остаётся
раздавленное насекомое.
Верлибры | Просмотров: 208 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 17/05/21 17:18 | Комментариев: 19

Чьё солнце трепещет в моей груди?
Чьё сердце восходит над спящим лесом?
Чей ветер спрятал свои песни в моём дыхании?
Чья незримая любовь теребит мои седые волосы?

Я не знаю, чья ты, земля,
составляющая половину моей души.
Другую же половину занимает любопытство,
донимающее меня простодушным своим шёпотом:
«Что там, за гранью слов и религий?»

Чьи эти корни,
вырванные из сердца родины
и превратившиеся в ноги?
А руки,
это же обрубки лучей,
исходящие от пленённого солнца
и ещё не совсем потерявшие подобие крыльев!

И чей этот сгусток ночного тумана,
добрый волшебник,
изливающий из меня океаны блаженства?

Кто отдал мне два родника печали,
которые сквозь красоту одиночества
глядят: не идёт ли путник, мучимый жаждой?

Кто оставил мне в наследство две пещеры,
куда охотно влетают голоса поющей вселенной,
чтобы остаться во мне навсегда?

И многим другим наделил меня Некто.
Нет, я не животное -
я жилище беспокойных чудес!

Чем дольше остаюсь я в себе,
в этом чудесном мире
под ласковым небом кожи,
тем чаще удивляюсь:
чья она, эта тёмная материя,
стремящаяся к свету?
Кто поделился со мною частицей своего космоса?
Кто сказал мне: будь таким же, как я,
не безвольным зеркалом моих желаний,
а страстным воплощением моего счастья?
Верлибры | Просмотров: 352 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 17/05/21 17:04 | Комментариев: 6

Мой мир - музей одиночества,
увешанный портретами никому не нужных душ,
то есть не прошедших искусственного отбора,
отброшенных эволюцией на обочину светлой дороги.

Есть в этом музее библиотека,
но попасть в неё может лишь тот,
кто откроет замок сострадания
ключом, отлитым из искренних слёз.
В этой комнате над свитком реки дремлет лес.
Он так долго читает текучую правду воды,
что забыл значение слов.
Они для него просто бабочки, кузнечики и стрекозы.

Есть в этой библиотеке книга,
страницы которой боятся осуждающих глаз.
Её строки - пальцы вечернего света.
На ветвях её тишины гнездятся молчаливые мысли,
а по земле расстилается красота,
не помнящая ни родства своего, ни создателя.

Знаешь ли ты, что тишина - это мать забвения?
Осмотрись - и увидишь вселенную, лишённую слов!
Вот незабудки - осколки вчерашнего неба.
Лужайка облитая иван-чаем -
зеркало давних закатов и рассветов.
А ромашковая поляна,
трепеща белыми ресницами,
пытается припомнить меня.
Мир - художник с короткой памятью,
и поэтому я здесь чужой,
а значит, никто,
всего лишь неудачный портрет неизвестного.

Вот почему я пишу эти строки:
Каждая буква – глаз,
ищущий радости в цветочке пастушьей сумки.
Каждая строчка - рука,
вытягивающая из кокона луны драгоценные нити печали.
Каждое стихотворение - ворон,
в глазах которого прячется ночь,
а в сердце - желание стать наконец лебедем,
белым, как волосы Бога,
и вспомнить родной язык,
ведь именно на нём написана непонятная, но светлая фраза:
«Будьте как дети».
Верлибры | Просмотров: 89 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 12/05/21 19:14 | Комментариев: 2

- Дедушка, расскажи сказку.

- Я уже рассказал тебе все сказки, какие знал, а повторяться не люблю.

- Тогда расскажи быль.

- Быль? Ну, ладно. Быль о твоём брате Симоне.

- Но он же умер. Не хочу слушать о мёртвых.

- Но разве ты не любил его?

- Не очень. Он был плаксой и ябедой.

- Не потому ли, что ты его обижал?

- Я его не обижал!

- Тогда почему же он плакал?

- Ну... Да, иногда я злился на него. Но он сам...

- Тсс, никогда ни о ком не говори: «Он сам виноват». Ты же не судья, даже не полицейский. Ты просто мальчик, такой же, каким был Симон. И чем раньше ты поймёшь это, тем лучше. Вот почему я хотел рассказать тебе, что с ним стало в тот день...

- Я знаю, дедушка: он умер.

- А что было потом, ты знаешь?

- Его отвезли на кладбище.

- Значит, ты ничего не знаешь.

- А чего я не знаю? Расскажи.

- Хорошо. Слушай внимательно.

Это было в тот печальный день.

Его жизнь выскользнула из темноты
и маленькой змейкой вползла в трещину расколовшегося времени. И попала в огромную пещеру, сверкающую звонкой капелью.

Симон огляделся - и онемел от изумления, и его сердце сжалось испуганной улиткой (у души ведь тоже есть сердце, и оно очень ранимо). Он увидел то, чего не видят живые: как, стекая по сталактитам скорби, капают, капают слёзы матерей, потерявших надежду, а стоящие внизу ангелы собирают эти горькие капли в чаши печальных лун.

Симон поднимается на ноги. Теперь он не змейка, а нежно-оранжевый оленёнок. А перед ним - пустыня, усыпанная костями убитых людей, клочками неполученных писем, вздохами отвергнутых влюблённых и обидами нелюбимых братьев.

Он пошёл дальше, с каждым шагом становясь всё легче и легче, а небо над ним светлело, а земля под ногами покрывалась травой, посеребрённой хрустальными росинками.

Его манил аромат цветущей черёмухи. Наверное, где-то там, за розовыми скалами, его ждал лес.

«Какой чудесный запах! Не превращаюсь ли я в бабочку?» - подумал он, подходя к роднику, вытекающему из уст весеннего рассвета.

Родник пел так ласково, от его прохладной музыки сердце Симона развернулось большим золотым одуванчиком, жаждущим сладкого солнца и чистой воды.

Дедушка умолк.

- Дедуля, ты что, спишь?

- Нет, мой милый, мне показалось, что это ты уже уснул.

- Я не усну, пока не узнаю, что было дальше.

- Дальше? Да ничего особенного. Просто случилось ещё одно чудо.

- Разве чудо - это «ничего особенного»?

- Да, для того, кто привык к чудесам.

- А ты привык?

- Уже давно. Я ведь старше тебя в десять раз.

- Расскажи, какое чудо случилось с Симоном?

- А чудо было вот каким: Симон наклонился над родником - и ему в глаза хлынула яркая, живая красота, и он ахнул от радости: он увидел в воде себя, такого, каким был раньше, до того как болезнь съела в его теле весь свет. Этот вернувшийся к жизни прозрачный свет журчал так весело, прыгая по камням разноцветными лягушатами!

И вдруг отражение мальчика вынырнуло из воды и, выскочив на берег, сказало:

«Давай дружить!»

Так закончилась смерть твоего брата.

- Закончилась?

- Именно так. Открою тебе одну тайну: смерть - это весьма короткое приключение.

- Значит, Симону там хорошо?

- Конечно, ведь друг не обижает его.

- А я его обижал... Он, наверное, никогда меня не простит.

- А ты каждый вечер, перед сном, проси у него прощения - и вскоре тебе станет светло и легко. И Симон войдёт в твоё сердце.

- И я перестану бояться мёртвых?

- Ты станешь сильнее любить живых.
Миниатюры | Просмотров: 141 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 11/05/21 23:23 | Комментариев: 8

Я знаю, что радость может быть яркой суетою ласточек, светлой песенкой кузнечика, не боящегося моей темноты, сумрачным шёпотом листьев клёна, которые похожи на нежные, прохладные звёзды.

И только печаль всегда беспросветна, она звенит огромным чёрным комаром.
Я боюсь, что однажды, когда я буду спать, она выпьет из меня свет самых сладких снов - и останется непроницаемая пустота, безвкусная, как вода из остывшего чайника.

Когда мне грустно, я ничего не вижу, совсем ничего, звуки становятся тёмными пятнами, и даже топот мышки по кухонному полу не заставляет меня улыбнуться. Вот почему я всегда стараюсь уловить в воздухе хотя бы искорку радости, пусть тихую, едва слышную, но похожую на первый такт какой-то новой музыки. Радость приходит ко мне, чтобы петь и чтобы я подпевал ей. Это же так здорово, когда в груди вспыхивает эхо ослепительной песни!

Но сегодня случилось чудо. Когда мы, я и моя мама, вышли из дома, я, как обычно, протянул руку к тёплым лучам ветерка. И вдруг: «Замри! - сказала мама. - На твою ладонь села бабочка. Она такая красивая!»

Мне было щекотно, но я не шевельнулся. Я чувствовал светлую лёгкость бабочки и думал, что радость может быть совершенно беззвучной, но оттого не менее яркой. Значит, и она меня видит! Иначе она пролетела бы мимо, как проходят мимо тысячи не замечающих меня шагов.

Бабочка! Она открыла мне целый мир молчащего света, мир счастливой немоты. Вот бы мне, ощупывая тишину, разбудить ещё чью-нибудь радость, способную увидеть музыку моего дыхания...
Миниатюры | Просмотров: 117 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 05/05/21 11:50 | Комментариев: 4

Из подагрических пальцев ольхи рвётся ветер,
дитя пустоты и лёгкости.

Когда-то он летал выше ястребов,
и его голос, отражаясь от луны,
возвращался к нему голубем
со светлой надеждой в глазах...

А теперь он вязнет в осеннем лесу
и, шепча о том, что в небе больше нет ничего,
кроме дождя,
сыплет мёртвые листья
на грудь скорбящей реке.

О ветер,
ты посвятил свои крылья земле,
значит, отныне и ты падший ангел?
Неужели ты стал мудрецом
и больше не веришь небу?

- О мой друг,
не называй меня мудрецом!
Я по-прежнему глуп, как и ты,
просто я полюбил одного юношу,
нежного, как облако,
и с весенним небом в глазах,
и отдал ему свои крылья,
и он улетел искать своё счастье,
и я жду его возвращения.

- Но он вряд ли вернётся.
Зачем ему теперь эта земля?
Ведь счастье - это так высоко...

- В том-то и дело, что высоко!
Рано или поздно он устанет,
крылья откажут ему -
и он упадёт на родную свою землю,
к моим ногам,
в мои объятия...
Верлибры | Просмотров: 107 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 01/05/21 17:32 | Комментариев: 2

Целых три года мой «опель» был мне верным другом и надёжным помощником и ни разу меня не подвёл. Я даже разговаривал с ним как с близким человеком, особенно во время долгих деловых поездок.

Я был удачливым предпринимателем. В свои тридцать два я уже владел небольшой компанией по установке и обслуживанию электрооборудования, сам неплохо разбирался в проводах, вольтах и амперах и предпочитал лично проверять исправность приборов и чинить поломки. Таким уж я был, ответственным и предельно честным. Вот почему полюбил я свой автомобиль - мы с ним были похожи: два воплощения порядочности и надёжности.

Но оказалось, что доверять нельзя никому, даже самому преданному другу. Однажды двигатель моего «опеля» заглох, и не посреди города и даже не на окраине какой-нибудь деревеньки, а в самой что ни на есть глуши, где не было ничего, кроме узкой полосы асфальта, прорезавшей мрачную плоть хвойного леса. И ни одной машины, ни намёка на присутствие человека. Тишина и зловещая тяжесть пасмурного осеннего полудня.

Убедившись в том, что завести впавший в кому двигатель мне не удастся, я захлопнул капот и, пережёвывая горечь проклятий, огляделся по сторонам.

Вынул из кармана мобильный телефон: кто бы сомневался! Классическое невезение, как в фильмах ужасов: нет и намёка на связь!

Что делать? Ждать, когда появится какая-нибудь машина и довезёт меня до ближайшего посёлка, или продолжить путь пешком?

Я был в этих местах впервые и знал только, что городок Гаммельбю, куда я направлялся, находится на западе. Правда, дорога почти всё время тянулась на юг, но, судя по карте, где-то недалеко, в километре от того места, где я остановился, должен быть поворот на запад, не тот, что мне нужен, всего лишь просёлок, но он должен привести меня к какому-нибудь хутору. На карте обозначены два поселения, до одного - километров семь, до другого - десять. А там, наверное, есть связь. Конечно, тяжёлая работа для моих ног, не привыкших утруждать себя долгими походами, однако и выбора-то другого нет: если я хочу попасть на свадьбу своего непутёвого младшего брата, наконец-то взявшегося за ум, я должен постараться. Огорчить его я не могу, этого я себе никогда не прощу!

Когда мне было двенадцать, а Свену - шесть, наши родители погибли: в их автомобиль, в котором ехал и наш дядя, брат отца, врезался грузовик. Но мы не остались полными сиротами, бездетная тётка, вдова погибшего дяди, взяла нас на воспитание, и всё же тоска по маме с папой была такой тяжёлой, что только братишка скрашивал мне печальные дни. Я чувствовал себя зимним паучком, ухватившимся за тёплый лучик, и этим лучиком был Свен.

Я вырос и уехал учиться, потом погряз в работе, а брат, с грехом пополам окончив школу, решил сделать военную карьеру, но был признан непригодным для службы. Тогда он перебрался в Швецию, к своей подружке, а, расставшись с нею, исчез года на два. Затем вынырнул на севере, вроде бы устроился рыбаком, но, к сожалению, не надолго... Так и скакал, как кузнечик, по всей Скандинавии.

В детстве он был странным, неуравновешенным, а порой и вовсе неуправляемым. Наверное, поэтому и не сложилась его жизнь. Не знал он, что ему делать с нею и где искать счастья. Марихуана, алкоголь, штрафы, исправительные работы... Я пристраивал его в Осло и других городах, но надолго его не хватало: всякий раз он заявлял мне, что ему всё осточертело, и вновь исчезал.

И вот, три месяца назад, я узнаю, что мой непослушный Свен осел в Гаммельбю, бросил пить, прилежно работает на лесопилке и сошёлся с дочкой местного врача, такой же, как и он, непредсказуемой оторвой. И что самое удивительное, они оба стали чуть ли не самыми приличными и набожными среди жителей городка.

Ну, как мог я пропустить свадьбу блудного брата, вернувшегося наконец под опеку благопристойности!

А тут - такая неудача, заглох мой любимый «опель»!

Посидев с полчаса в автомобиле и уверившись в том, что легче заразиться клещевым энцефалитом, купаясь в море, чем дождаться помощи на полосе невезения, которая прикинулась дорогой, я ещё раз просмотрел карту, сунул её в карман и, включив сигнализацию своего мёртвого дружка, отправился на свадьбу пешком.

Конечно, я опоздаю, - думал я, - приду, возможно, уже поздно ночью, но это мелочи. Главное, что я поздравлю и обниму Свена с невесткой и поддержу их обоих на пути к исправлению.

Эта мечта придавала мне бодрости, и я даже насвистывал беспечный мотивчик и улыбался, представляя себе, как ввалюсь в дом брата, переполошу всех и вручу молодым конверт с новенькими купюрами и билетами на Тенерифе. Ради такого сюрприза стоит поработать ногами.

Вскоре я дошёл до грунтовой дороги, обозначенной на карте, и свернул на неё. Лес сомкнулся ещё теснее и, казалось, что я шагаю по тёмному туннелю. Мне стало страшновато, я засвистел громче, но дрожащий мой свист не принёс мне облегчения и вскоре трусливо замер на пересохших губах.

Похолодало, я застегнул куртку и поднял воротник. Попытался идти быстрее, но усталые ноги отказывались повиноваться рвению сердца. Бодрое моё настроение покрылось тенями мрачных предчувствий. Я шёл уже более двух часов, а конца дороге не было видно. Поросшая по обочинам чахлыми кустиками всё ещё зелёной крапивы и бурыми венчиками орляка, она отклонялась то влево, то вправо, и за каждым поворотом я ожидал увидеть спасительный хутор или околицу Богом забытой деревушки. Но проклятая дорога словно насмехалась над моей измученной надеждой и никак не хотела кончаться.

Я решил проверить, попал ли я в зону мобильной связи. Сунул руку в карман, затем в другой, похлопал себя по бокам и по груди, но так и не нашёл телефона. И выругался, вспомнив, что, забравшись в машину, бросил его на сидение, где он и остался.

Вот дырявая башка! Не возвращаться же за ним! Нет, конечно. А скоро стемнеет. А у меня нет с собой фонарика.

Наконец, когда нудная ходьба довела меня до полного уныния, в сердце моём замерцала осторожная радость: за стеной леса показался серебристо-серый просвет. Хоть какая-то перемена! Что там, за этими елями, соснами и беспомощными в своей трогательной наготе берёзами? Деревня? Может быть, лесопилка?

Я остановился. Прислушался: тишина полная, оглушающая, ни единого звука, который намекнул бы мне на присутствие людей.

Тяжело вздохнув, я продолжил переставлять одеревеневшие ноги. Заныла спина, я сгорбился, скособочился - так мне было легче идти. Я стал думать о тёплой комнате, где жена Свена приготовила мне мягкую постель.

А что станет с моим дружком «опелем»? А что ему будет? Поскучает немного без меня. Но почему я думаю о нём как о человеке? Не потому ли, что, кроме него, у меня никого нет? Свен далеко, тётка, вырастившая нас, лежит на кладбище... Кстати, давно не навещал её, нехорошо это... Была ещё Кора, гладенькая, сладенькая жёнушка, но уже почти два года, как она оставила меня: слабоватым оказался я, недостаточно мужественным, опозорился в роли мачо... Стыдно... А, да ну её!

И всё-таки жаль, ничего уже не исправить...

Внезапно лес распахнул свои мрачные объятия - и выпустил меня - о, Боже, только не это! - на берег большого-большого озера! Вот так сюрприз!

Дрожащей рукой я вынул из кармана карту и чуть не порвал её, пытаясь развернуть. Где я? Наверное, где-то здесь... Но на карте нет никакого озера! Ни реки, ни ручья, ни лужи... Какой тупица размалёвывал эту проклятую бумажку?

Озеро лежало передо мною гигантским подносом, поблёскивая мутным серебром, а противоположный берег едва угадывался за молочной вуалью. По небу ползли грязные ошмётки туч. В лесу печально перекликались синицы, а где-то далеко, наверное, за гранью жизни, хрипло кричал ворон. Затем послышался нестройный речитатив невидимого клина гусей, улетающих прочь от надвигающейся зимы...

Куда теперь? Налево? Направо? Назад? Нет, только не назад! Не дойду. Да и смысла уже нет. Надо обойти озеро. Лучше всё-таки слева. Наверняка, набреду на рыбацкий посёлок. Или на турбазу какую-нибудь.

Мои ноги уже едва двигались и ужасно болели, когда я заметил впереди тёмное треугольное пятно, проступающее сквозь ветви ольшаника. Дом! Наконец-то! А вон там, справа, уткнувшись носом в побуревшую осоку, дремлет на воде довольно большая лодка. Лодка! Надо бы попросить хозяина переправить меня на тот берег. Слава Богу, полоса неудач кончилась!

Избушка оказалась ветхой. Бревенчатые стены и тростниковая крыша поросли мягкими ёжиками мха и седыми бородками лишайника. Когда я постучал в перекосившуюся дверь, она гулко забубнила, как будто за нею пряталась душа африканского тамтама.

Прошла минута нетерпеливого ожидания. Упершись руками в дверные косяки, чтобы от изнеможения не согнуться в три погибели, я собрался было постучать громче, но дверь вдруг отворилась, и я увидел немолодого, плотно сложённого человека в видавшем виды сером костюме. Одутловатое лицо, поросшее щетиной, крупный нос, маленькие, но цепкие глаза, недоверчивые, и всё же спокойные и бесстрашные.

- Простите, - залепетал я, - моя машина сломалась, и я иду пешком. В Гаммельбю. Не могли бы вы...

- Входи, - перебил меня хозяин и посторонился, чтобы я мог пройти в дом.

Из крохотных сеней он провёл меня в комнату с прокопчёнными стенами и двумя небольшими окошками. В одном углу белела печь, а в другом серел топорно сколоченный стол, за которым сидел старик, худой настолько, что щёки его терялись где-то во мраке черепа, да и глаз не было видно, хотя я заметил, что он разглядывает меня с доверчивым, почти детским любопытством. Он что-то жевал, наверное, жареную рыбу, которая лежала на стоящей перед ним тарелке, - вот только чем жевал? Зубов у него, судя по всему, не было: не только щёки, но и губы ввалились в череп.

- Ты кто? - спросил меня старик бодрым, на удивление молодым голосом и не шепелявя.

- Я Симон, - ответил я, с вожделением уставившись на табуретку, манившую меня, как клочок суши манит потерпевшего кораблекрушение моряка.

- Садись, - сказал человек, открывший мне дверь, и я тут же занял место за столом. И блаженно вытянул гудящие ноги.

- Я Натанаэль, а это мой добрый потомок Пауль, - кивнул мне старик, широко улыбнувшись. Только теперь, привыкнув к полумраку, царящему в хижине, я разглядел, что старик был совсем голый.

- Угощайся. - Он протянул мне кусок рыбы, не то щуки, не то сома, и снова приветливо улыбнулся.

- Спасибо. - Я взял предложенный кусок и стал жадно его поедать.

- Ты настоящий человек, - сказал старик.

- Не смущай гостя, дед. - Пауль сел между мною и Натанаэлем. - Это мой прапрадед. Когда я бегал пешком под этот стол, он был таким же старым. Дело в том, что он никак не может помереть. Мой отец был суровым человеком, любил порядок во всём. «Всему своё время, - говаривал он, - а этот хрыч давно пережил отведённый ему Всевышним срок». Таким уж он был, мой родитель, суровым, но справедливым. А я не такой, как он, я мягкотелый. Я не хочу даже думать о смерти Натанаэля. Кормлю свежей рыбой, ношу ему из леса землянику и клюкву, заставляю его гулять, дышать свежим воздухом. Видишь, как он загорел за лето!

- Что уж там, Пауль, - сказал Натанаэль, - ты добрый малый. Не обижаешь меня. А я ведь не виноват в том, что Бог не призывает к себе мою душу. Наверно, я нужен Иисусу здесь. Да мне, если честно, и на земле неплохо.

- А ты ешь, ешь, - обратился ко мне Пауль. - Сейчас ещё рыбки принесу, вон, на печке, целая сковорода. Этого добра у нас много. Забросил сеть, с полчаса подождал - и тяни, но осторожно, чтобы не надорваться - так много рыбы за раз налавливаешь. Как будто сам Иисус стоит рядом да наколдовывает тебе свою благодать. Так что не за что мне на Всевышнего жаловаться.

Он встал, отошёл к печке и, вернувшись с огромной сковородой, полной рыбы, водрузил её на стол. И снова сел.

- Значит, тебе, Симон, надо попасть туда, куда ты попасть никак не можешь, я правильно тебя понял?

- Да, в Гаммельбю.

- Это что за место такое? - вмешался в разговор старик.

- Место как место, - ответил Пауль. - Не нашего ума дело. Человеку нужно туда - вот это главное.

- И далеко до него? - спросил я.

- Далековато, - закивал головой Пауль. - Если нам неизвестно, где находится твой Гаммельбю, значит, не близко.

Я испугался.

- Какой же город здесь рядом?

- Город? - задумался Пауль.

- Отродясь не было здесь городов. - Натанаэль подал мне ещё один кусок рыбы.

- Как это так? - Мне показалось, что эти люди решили посмеяться надо мной. - Везде есть города.

- Но мы-то не везде, а только здесь, - возразил Пауль.

- Точно, только здесь и только сейчас, - поддакнул ему Натанаэль.

- Странно. - Я растерялся. - Наверное, на том берегу озера как раз и лежит этот город.

- На каком «том берегу»? - Пауль поднял на меня удивлённый взгляд.

- Ну, там, за озером. - Я махнул в сторону окна, за мутными стёклами которого блестела гладь воды и чернела привязанная к кусту ивы лодка.

- За озером, говоришь? - покачал головой Пауль. - Слушай, дед, что там, за озером? Может, ты помнишь?

- Наверное, много всего, - ответил старик. - Туда стремился попасть Петтер, твой неуёмный двоюродный дядька. Даже лодку построил для этого. С навесом, на Ноев ковчег похожую, только поменьше. И уплыл. И больше его не видели. Добрался ли до того берега - кто его знает? Ох, и беспокойный был малый, не нравились ему наши мирные края, тянуло его на какую-то... как, бишь, её... вот, вспомнил, на борьбу. Что это такое, борьба, он и сам не знал. Как я догадался, так зовут фею, приворожившую его и заманившую невесть куда.

Я застыл в замешательстве.

- Понимаете, нужно мне попасть на тот берег. Очень нужно.

- Как не понять? - кивнул Пауль. - Ты человек не здешний, пришлый, тебе ли не ведать, что там, за окоёмом, творится? Может, и притаился там этот твой Гаммельбю. Понятно и то, что тебе нужно попасть туда как можно скорее. Но есть одна загвоздочка...

- Какая?

- А такая, что, может статься, Всевышний вовсе и не хочет, чтобы ты туда пришёл. Вишь, как измочалила тебя дорога. Поверь мне, Симон, ежели бы Иисус вёл тебя за руку туда, где ты по-настоящему нужен, ты бы сейчас не торчал здесь подгнившим трутовиком, а летел чайкой по-над озером.

- Или плыл щукой, - вставил Натанаэль.

- И всё же не могли бы вы переправить меня на тот берег? - встрепенулся я, чувствуя, что доброжелательно монотонные голоса хозяев усыпляют меня и лишают последних остатков воли.

- Можно попытаться, правда, дед?

- Думаю, можно. Хотя, если честно, не советовал бы я тебе соваться туда.

- Почему?

- А что если нет там никакого берега?

- Как это нет? Здесь-то есть, значит, и там должен быть.

Старик насмешливо прищурился.

- Здесь точно есть. Потому что здесь есть мы. Надо же нам где-то жить. Не в воде же барахтаться сухопутным тварям...

- Но и там кто-то есть! - Мне казалось, что странная логика Натанаэля и Пауля всасывает меня в мягкую, сладковатую пустоту.

- Может, и есть, - закивал старик.

- А может, и нет, - добавил его праправнук.

- Как нет! Что вы такое говорите! - Я вскочил, однако у меня так болели ноги, что я тут же плюхнулся на табуретку. - Вы, наверное, держите меня за дурня. Или сами давно из ума выжили.

- Смотри, внучок, что он говорит, - засмеялся старик. - Сразу видно, сирота. Ничему-то его не научили. Послушай, Симон, ты сначала думай, а потом уж и рот раскрывай. Как, по-твоему, можно выжить из ума? В него вжиться только можно. Чем дольше живёшь, тем глубже в ум врастаешь. Понял?

- Ладно, простите меня, не хотел я вас обижать, - пробормотал я, совсем сбитый с толку.

- Не проси прощения, - сказал Пауль, - ты нас вовсе не обидел. Как ты себе это представляешь, чтобы неразумный человек мог обидеть разумного?

- Хорошо, пусть я неразумный, глупый, безмозглый, но...

- Ты не безмозглый, - отрезал старик. - Зачем ты пытаешься ввести нас в заблуждение? Есть у тебя мозги, просто они слишком нетерпеливы, вот и не могут научиться тому, что не мелькает перед глазами мясными мухами, а мирно дремлет на берегу озера.

- Или гуляет по лесу, - вставил Пауль.

- Да, или плывёт по небу. Послушай, куда ты так торопишься?

- На свадьбу к брату.

- Свадьба - это хорошо. - Старик выбрал самый сочный кусок и сунул мне в руку. - Но не туда ты спешишь, не к брату, не к его радости, а к своему отражению в его глазах. К мельтешению своему в зеркале его счастья. А это неразумно. Ты так хочешь покрасоваться перед этим зеркалом, что готов плыть незнамо куда, к какому-то неведомому берегу.

- Нет, старик, это ТЫ лжёшь! - рассердился я. - Мой брат, да он... Да ты даже представить себе не можешь, как сильно я люблю его!

- Так сильно, что оставил его на неведомом берегу? Ушёл так далеко, что теперь никак не можешь добраться до него? - с усмешкой перебил меня Пауль.

Ну, что я мог возразить на это? Я замолчал, чувствуя обиду на упрямых хозяев хижины и злость на себя. Совесть заговорила во мне, её перекрикивал стыд перед сермяжной мудростью явно безграмотных рыбаков, которые легко доказали мне, что моя любовь к Свену не такая уж и светлая и горячая, что я и в самом деле тот ещё эгоист. Сначала я ушёл от брата, одинокого подростка, потом делал вид, что забочусь о нём, а теперь, когда у него всё наладилось, я вдруг загорелся восторженными мечтами. Конечно, эти люди правы, я суетливая букашка, ищущая от ближних своих только похвал и наград. И даже путь, проделанный мною пешком, не подвиг братской любви, а всего лишь неуёмное стремление покрасоваться перед Свеном и его женой. Дурак, вот кто я такой! Редкостный безумец!

А эти рыбаки не безумцы? Нет, конечно! И вовсе они не думают насмехаться надо мною, а просто пытаются понять меня. И ведь им это удаётся!

И всё-таки неприятно их поведение, обидно.
Вместо того чтобы помочь попавшему в беду путнику, они тычут ему в лицо его огрехи и наслаждаются своей правильностью. Чёрт, если бы не усталость, я бросился бы прочь отсюда, к своему «опелю», к своим электроприборам и клиентам, к пиву и футболу...

А как же Свен? А что Свен? У него всё хорошо, не нужен я ему. Когда был нужен, не приходил, а теперь решил навязаться со своей пошлой щедростью...

Я ещё раз вгляделся в хозяев хижины: да, красавцами их не назовёшь, о правилах приличия и вежливости они, скорее всего, и не слышали, но ненавидеть их явно не за что. Они говорят правду, а в том, что эта правда горька и тяжела, виноват только я...

- Стыдно... Ох, как мне стыдно! - прошептал я.

- Что ты сказал, сынок? - спросил старик.

- Симон сказал, что ему стыдно.

- Простите, я случайно произнёс свои мысли вслух.

- Случайно, это бывает, - уверенно кивнул Пауль.

- Да, бывает, - подтвердил Натанаэль. - Но не в настоящей жизни, а только во сне.

- Да, - сказал Пауль, - в настоящей жизни ничего случайного нет. Иисус, он всякую случайность от нас отстраняет, чтобы не мешала идти прямо. Я прав, дед?

- Прав, внучок, прав. А то, что гостю нашему стыдно за себя, это хорошо. Послушай, Симон, может быть, ну его, тот берег?

- Может быть, - пробормотал я. - Но куда-то ведь мне надо идти. Если не туда, то по лесной дороге вернуться... Вот отдохну, если вы позволите...

- Почему бы и не позволить? - сказал Пауль. - Гость - дело святое. Вот только о какой дороге ты толкуешь?

- О той, по которой пришёл сюда.

- Отродясь не слышал ни о какой дороге, - сказал старик. - Нет в лесу дорог. Есть одна тропка вдоль озера, по ней наши предки ходили и мы ходим...

- Но как-то я сюда пришёл?

- Вот именно, что «как-то», - усмехнулся Пауль. - Не по зову сердца, не по велению разума, не по воле плоти своей, а просто так, «как-то».

- Вы что, решили свести меня с ума придирками к моим словам? - Я снова рассердился.

- Слышишь, дед, что говорит этот чужеземец? Вроде и по-нашему лопочет, а выходит как-то криво да косо.

- Это потому, что слов он не видит, - со вздохом ответил старик.

- И то верно, совсем ничего не видит. Скажи нам, Симон, как может человек придираться к словам, если они красивы, то есть полны истины? А если пусты они и безобразны, то придирайся к ним или не придирайся - ничего ведь не изменится. Это всё равно что выпускать в озеро мёртвую рыбу. Так что придираться к тебе и твоим неразумным словам просто смешно.

И оба рассмеялись. А я не знал, куда деваться от стыда и обиды.

- Перестаньте! - воскликнул я. - Лучше скажите, что мне делать.

Пауль встал и вышел из комнаты, а Натанаэль заговорил:

- Мы бы с радостью подсказали тебе, что делать, если бы твои дела были нашими делами, но это ведь не так. Ты пришёл по какой-то странной, несуществующей дороге, просишь нас переправить тебя на какой-то неведомый берег... Пощади наш разум, не заставляй нас разгадывать загадки, в которых нет ни крупинки смысла. Ты вот назвал нас выжившими из ума, а сам в него так и не вжился. Ты спросил, что тебе делать? Умнеть - вот что.

- Ты меня совсем запутал, старик, у меня голова кругом идёт. Вот отдохну - и уйду. И забуду вашу водянистую мудрость как страшный сон.

Старик взял полотенце, висевшее на стене, вытер руки и передал его мне.

- Опять неразумные речи. Ну, куда ты пойдёшь? В лес? Или вдоль озера?

- Да хоть и вдоль озера. Я не знаю... Или вернусь...

- Куда?

- Туда, откуда пришёл.

- А откуда ты пришёл?

- От «опеля» своего... Он сломался... Остался на дороге...

- На какой дороге?

- На той, что ведёт в Гаммельбю.

- Значит, твой товарищ по имени Опель сломал ногу, и ты пошёл в Гаммельбю на свадьбу к брату? И после этого ты называешь нас безумцами?

- Нет же, «опель» - это машина моя...

- Это ещё кто такая, машина? Жена, что ли?

- О, Боже! Ладно, оставим в покое машину. Вообще-то я из города, из большого города, Осло называется...

- Теперь понятно, почему ты такой маленький, - послышался голос Пауля, входящего в комнату.

- При чём здесь город и мой рост?

- А я не о росте твоём говорил. - Пауль сел за стол. - Я говорил о твоём крошечном разумении...

- Но и вы живёте в большом лесу, на берегу большого озера, значит, и вы маленькие?

- Конечно, - кивнул старик. - Очень маленькие. Но мы малы по сравнению с деревьями и озером, а ты мал сам по себе, потому что неразумные люди запретили тебе расти, чтобы ты мог вместиться в их представление о тебе. Чтобы ты не перерос их неразумие. Понимаешь теперь?

- Кажется, начинаю понимать.

- Это хорошо, - улыбнулся Пауль. - Значит, умнеешь потихоньку.

- Но послушайте, вы же, как я понял, никогда не были в городе - как вы можете судить о нём и горожанах? И вообще о жизни в Осло?

- Судить? - удивился Пауль. - Что такое «судить»? Дед, может, ты знаешь?

- Как не знать? - лукаво усмехнулся Натанаэль, поднялся на ноги с лёгкостью непоседливого подростка и, блаженно потянувшись, лёг на стоящую у стены кровать, которая недовольно под ним заскрипела. - Судить - это значит с серьёзным видом знатока изрекать глупости... Ну, что-то вроде этого. Спроси Юхана, он это слово любит смаковать. А я только помню совет Иисуса «не судите». То есть, по-нашему, по-простому, «не порите чепухи». Грех это, Симон, глупости говорить, судить то бишь.

Пауль похлопал меня по колену.

- Не знаю, судить или не судить, но мы глядим на тебя, беспомощного птенчика, вылетевшего из гнезда... из этого, как его... из Осло... А летать-то ты ещё не научился. А берёшься рассуждать о жизни. Ежели такие, как ты, хорошо чувствуют себя в твоём городе и незаслуженно считают себя высоко парящими орлами, значит, это место - всего лишь гнездо, где копошатся несмышлёные птенчики. Достаточно взглянуть на твои смешные слова - и всё ясно. Если бы ты говорил их для того, чтобы позабавить нас - это мы оценили бы. Есть у нас тут один шутник, Кнут. Что ни скажет - все за животы хватаются. Но ведь он для того и раскрывает свой улыбчивый рот, чтобы позабавить родню и друзей, а не чтобы судить.

Мне хотелось плакать от обиды: о чём бы я ни завёл речь - всё спотыкалось о простецкую мудрость хозяев хижины.

- Ох и надоело мне это! - воскликнул я. - Вот отдохну - и удеру от вас. Есть дорога назад и должна быть дорога вперёд. Без дорог никак нельзя, и ваши заблуждения меня не переубедят...

- Ха-ха-ха! - взревел Натанаэль. - Заблуждения наши! Ха-ха-ха! Ответь мне, Симон, кто из нас блуждал по своей жизни, да с таким смаком, что вовсе заблудился? Мы-то не блуждаем, мы в своём мире спокойно живём и благодарим за это Иисуса, а ты в каком мире? Где ты, Симон?

- Значит, по-вашему, я полное ничтожество?

- Что ты! - испуганно воскликнул старик.

- Опять судит парень, - покачал головой Пауль. - Видимо, у них, в этом Осло, все такие: вместо того чтобы жизни радоваться, судят без умолку - кто кого пересудит. Верно, делать им нечего, вот и занимаются всякой ерундой. И ты, Симон, хочешь вернуться в это гнездо неразумия?

- Хочу, - с тяжёлым вздохом признался я. - Там есть мороженое, театры, пиво, футбол, теннис, такси, торговые центры... Это же так здорово!

- Слышишь, дед, сколько бессмысленных слов насудил наш уважаемый гость! Особенно мне нравится «такси». Ты слышал когда-нибудь это нежное словцо?

- Может, и слышал, - отозвался с кровати старик. - Мне кажется, любил его повторять тот иноземец, помнишь, тот, что заблудился лет пять назад... Куда потом делся, никто не знает, наверное, ушёл блуждать дальше. Ну, тот, что обозвал нас душевнобольными.

- Как же не помнить? Смешной был человечек. Добрый, но какой-то потерянный, ещё нелепее Симона.

- Да уж. Так вот, я из его тарабарщины понял тогда, что «такси» - это такая особенная женщина, которая впускает в себя любого встречного мужчину. Да и не только мужчину. Да уж, у них в городах чего только не бывает. Я прав, Симон?

- В общем-то прав, - отмахнулся я, убедившись в том, что бесполезно рассказывать этим людям о прелестях города. Любое явление, любое понятие из жизни цивилизованного мира они обязательно вывернут наизнанку, осмеют, а ты красней перед ними за свою тупость. Что за люди!

И я решил повернуть беседу в иное русло: чтобы не я, а они рассказывали мне о себе и открывали нелепые стороны своей жизни передо мною, смешным горожанином.

- Послушай, Пауль, - сказал я. - Если ты такой весь из себя правильный, где твоя семья, жена, дети?

- Вот, наконец ты заговорил как взрослый человек, - обрадовался Пауль. - Охотно отвечу на эти вопросы, вкусные они, ароматные. Да, жена, конечно, есть, а у неё есть муж, то есть, я. Хотя, возможно, не только я... Кто ж её знает, чем она забавляется, когда я здесь, а она там?

- Где «там»?

- На Рыжей Поляне. Там она выросла, то есть в отчем доме, а когда мы поженились, ни в какую не хотела перебираться сюда. Да и не могла - вреден ей влажный озёрный воздух. А мне её суховеи не подходят, тоскую я, слушая их завывание. По лодке своей тоскую, по сетям... Так и живём: то я к ней в гости наведаюсь, то она ко мне прибежит на пару деньков. Зато уж как сойдёмся - только держись! Дом гудит от нашей страсти! Дед уши мхом затыкает, а всё равно жалуется на затяжные грозы, сотрясающие ветхие эти стены.

И дети у нас есть. Три дочки, Марта и две Марии. Были две Марты, но одна в младенчестве покинула нас. Дочери уже замужем, по хуторам лесным да озёрным разбежались. Счастливы. И внук народился у одной из Марий. Кристиан. Весь в меня. Вот так. Всё у нас как у людей, по-настоящему, без ваших там городских «такси». Хотя, что я говорю? Есть и у нас одна такая, Магдаленой зовут. Вернее, ещё недавно была такой. Мужчин меняла чаще, чем я свои носки.

- Гораздо чаще! - уточнил старик.

- Да, это так. Но свёл я её с Натанаэлем - и пришёлся он ей по сердцу. Ты не гляди, что он такой с виду квёлый - он по любовной части и меня за пояс заткнёт, а ведь известно всем, да ты у любого спроси, все скажут: Пауль - это тот ещё жеребец. Так вот, остепенилась наша Магдалена, только деда моего ей подавай. К свадьбе готовимся. Уж и приданое готово: сшила она большое стёганое одеяло, связала халат из овечьей шерсти, чтобы своего миленького греть. Ей всё кажется, что Натанаэль мёрзнет без одежды. А ведь он голый только потому, что жарко ему. Даже зимой до ветру выходит в таком виде. Встанет босыми ногами на снег - и пар поднимается от них, а там, где ступит, земля оттаявшая проглядывает, подснежники проклёвываются. Вот такой он у меня горячий.

- Значит, много здесь вас, местных?

- Много, я и со счёта сбился. Постоянно кто-то рождается, кто-то помирает.

- Так что ж вы по хуторам ютитесь? Построили бы деревню. Вместе-то веселее было бы.

Хозяева рассмеялись: вероятно, опять я сморозил какую-то глупость.

- Дед, ты слышал, что Симон предложил нам?

- Да, смешно! Это ж речи не мужа, но горожанина.

- Точно. Послушай, Симон, говорят, в городе так много людей, что живут они на головах друг у друга, каждый подминает под себя жизнь соседа. Это так?

- Ну, образно говоря, всё верно.

- Образно, не образно, но ответь мне: много у тебя друзей в этом твоём муравейнике?

- Увы, - вздохнул я.

- Вот видишь? - продолжал Пауль. - Не потому ли, что каждый из вас хочет уединиться на своём хуторе, а ему не дают этой возможности, вот он и злобствует на людей и на жизнь свою, сжатую, спрессованную, задыхающуюся? Воздуха не хватает вам, горожанам, вот вы и не можете научиться летать. Ведь и дитяти малому известно: птицы летают по воздуху, стало быть, без него летать невозможно. Крылышки у вас крохотные, слабенькие, цыплячьи. А тут, на хуторах, каждый свою жизнь по-своему строит, широкую, как озеро или лес, высокую, как небо. Выйдешь утром во двор - и взлетаешь духом к самым облакам, и втягиваешь в грудь их росный запах. И никто над душой у тебя не стоит, никто не топчется по свободе твоей. А соскучишься по друзьям, родным и соседям - соберёшься и отправляешься в гости, неся в сердце радость, а в руках - гостинцы. Даже на похороны без скорби в глазах приходишь. Провожающие покойника и без того полны скорби - не добавлять же им ещё и своей. Нет уж, наоборот, стараешься снять с них лишнюю тяжесть, в себя её вобрать, в своей радости утопить. Расцелуешь их с улыбкой - и им уже легче. А когда все соседи так поступят - и совсем светло становится на душе скорбящих.

- И вы никогда не ссоритесь, не ругаетесь, не дерётесь?

- Бывает, и поругаемся, а молодые и подраться могут сгоряча, но мы быстро миримся и смеёмся над своей глупостью, толкнувшей нас на грех. Станем друг перед другом на колени и целуемся до тех пор, пока радость снова в душе не взыграет.

Я глянул в окно:

- Что-то день сегодня какой-то длинный, давно пора стемнеть...

- Пора? - усмехнулся Натанаэль. - Кому пора? Тебе хочется, чтобы стемнело?

- Вообще-то нет, просто так положено: осенью день короткий...

- Никогда не торопись, горожанин, - перебил меня старик. - А то: «положено»! Не тобою положено - не тобою и взято будет.

- Значит, ты не передумал плыть на тот берег, в свой Гаммельбю? - спросил Пауль.

- Не передумал. Послезавтра у меня важный контракт. Сделка года, можно сказать. Бог с нею, со свадьбой Свена, но в Осло я должен попасть как можно скорее.

- Опять твоя абракадабра, - прервал мои объяснения Пауль. - Ничего не понятно. Но это уже не моё дело. Должен, так должен. Вставай, Симон, переправлю я тебя туда, куда тебе нужно.

Я с трудом поднялся на больные ноги.

- Прощай, Натанаэль. - Подойдя к кровати, я протянул старику руку.

- Не стану с тобою прощаться, - сказал тот, сжав мне руку горячими ладонями. - Мы ещё свидимся. Так что до скорой встречи, горожанин. Полюбил я тебя, с первого взгляда полюбил. Глупенький ты, но хороший. У нас бы ты прижился. А там, среди всех этих «такси»... Нет, не для тебя такая жизнь. Запомни, друг: Иисус не любил городов, на холмах предпочитал сидеть да по озеру ходить. А в городе - что? Беда в городе! Там его и распяли неразумные горожане. Ладно, ступай, сынок. Теперь ты под защитой нашего Отца, он такого птенчика в обиду не даст.

(Продолжение следует)
Рассказы | Просмотров: 100 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 27/04/21 22:05 | Комментариев: 0

***

Я вышел из хижины. Начало смеркаться. Тишина стала ещё глубже и напряжённее. Пауль сидел в лодке, вставляя в уключины вёсла.

- Послушай, Пауль, - сказал я, подойдя к самой кромке тёмно-серебристой воды, - может быть, утром отправимся? Скоро ночь.

- Не пойму я тебя. - Пауль укоризненно покачал головой. - То ты торопишься, как будто без тебя этот Осло сгорит или под землю провалится, то вдруг передумываешь. Неустойчивый ты, нет в тебе цельности, твёрдой воли и разумных желаний. Как травинка на ветру, ей богу. Не дури, забирайся в лодку. Вот, на дне, шест лежит. Возьми его и оттолкнись от берега. А темноты не бойся. Тучи уже расползаются по своим берлогам. Полнолуние сегодня, так что фонарь нам обеспечен.

Я оттолкнул лодку и сел на корме, лицом к Паулю, мерно, неспешно машущему вёслами.

Какое-то время мы плыли молча. Я любовался умелыми, лёгкими движениями рыбака, заставлявшими лодку скользить ровно и удивительно быстро, а он с мечтательной улыбкой глядел на меня. И я подумал: «Вот человек, встроенный в родную стихию. Он не борется с нею, не подчиняется её капризам, а живёт просто и без сомнений как неотъемлемая часть природы, не знающей ни электричества, ни политических баталий, ни новостей - всего того, что радужными мыльными пузырями привлекают таких, как я. Он и его прапрадед, конечно, правы, называя меня глупым птенцом, дитятей, очарованным красивыми картинками. А если стереть эти картинки - что останется? Пустота бумаги или чернота погасшего экрана. Виртуальная красота, виртуальная жизнь. Чему научила меня эта нарисованная цивилизация? Тому, что электроны заставляют лампочки гореть, а роторы двигателей - вращаться... Электроны развлекают нас, скучающих от безделья, приносят нам неплохие доходы, перебрасывают нас на большие расстояния оттуда, где мы оставляем надежду на любовь, туда, где ждут нас новые миражи. Мы дети и рабы электронов. Кто-то в этом пёстром, красочном потоке находит своё счастье и уверен, что это навсегда. Но как часто случается, что возбуждённые электроны замирают, картинка бледнеет, гаснет - и там, где ослепительно сверкала удача, зияет тёмный силуэт тоски. Что остаётся такому бедолаге, потерявшему иллюзию? Вновь возбудить электроны в надежде, что новая картинка будет больше похожа на действительность.

А если завтра электроны остановятся? Что будет? Ничего хорошего: люди ослепнут, оглохнут, светлый город погрузится в непроглядное уныние, утонет в чёрном океане страха. Куда мне тогда деваться? Кто спасёт меня от отчаяния? Просить помощи у Свена? Нет, я больше не буду навязываться ему. Скорее всего, он не любит меня и только играет роль младшего брата, как и я играю в сценках заботы и радости. А даже если и любит - нужен ли я ему такой двуличный, самому себе неприятный...

О Боже! Я же совершенно один! На земле столько миллиардов человек, а я один... Есть пара-тройка приятелей, и, возможно, я кажусь им настоящим другом, но они заблуждаются на мой счёт: они мне безразличны, я ничем не помогу им, не порадую их... Машина, в которую превратили меня электроны, не приносит радости. Я и себе-то не стремлюсь помочь. Просто разглядываю картинки, нарисованные даже не мною...»

Эти мои раздумья прервал голос Пауля:

- Вижу, что глубоко заглянул ты в своё нутро, Симон. Смотри не утони в печали. А то придётся вытаскивать тебя за волосы.

Я не мог разглядеть его лицо - совсем стемнело, - но я видел его светлую улыбку.

- Да, ты прав, я побывал на самом дне, никогда раньше не погружался в эти потёмки.

- И тебе не по нраву пришлось то, что ты там разглядел.

- Именно так. Я почувствовал себя крошечной мушкой, на которую хлынул поток кровожадных электронов.

- Что это за звери такие?

- Есть в городе такие звери. Они невидимы, но именно они заменяют нам всё, и разум, и зрение, и веру в будущее.

- И любовь?

- Многим из нас - и любовь.

- Значит, эти самые электроны питаются вашими душами. Это плохо, Симон. Ты человек, а какие-то невидимые твари используют тебя, как синицы - кормушку моей Сары, жены то бишь. Любит она кормить птичек, я ей красивую кормушку на Рыжей Поляне смастерил.

Я протёр кулаками сочащиеся слезами глаза.

- Вот смотрю я на вас с Натанаэлем и вижу воплощённую в ваших телах и душах уверенность в любви, в свете, в будущем. Вам и день в радость, и ночи вы не боитесь. Такое впечатление, что вы никогда не сожалеете об упущенных возможностях, не спотыкаетесь о невозможные мечты. Вы - сама простота. А я...

- Уверенность, говоришь? Есть такое. Скорее, не уверенность, а задушенный в зародыше страх перед неизбежным. Мы же не знаем, где упадём, поэтому глупо было бы сокрушаться о том, чего мы не знаем. Вот, например, Натанаэль. Сто раз мог бы умереть - а ведь живёт себе. Думаю, и меня переживёт, старый пень. А почему так? Наверное, потому что любит он жизнь больше всего на свете. Нет, не просто себя в жизни этой, а саму жизнь, то есть божью мудрость, воплощённую в нашем бытии. Как можно сожалеть о том, чтО любишь? А упущенные возможности... Что это такое, если не шаги к будущим возможностям? А их, этих возможностей, столько вокруг и впереди, что всех их не примерить на себя. Какие-то и упускать приходится, выбирать то, что ближе к сердцу. Но вот что я тебе скажу: самое главное - выбирать по любви. Например, пошёл ты лес за черникой. Или земляникой. Мелкую ягоду сам ешь, а ту, что посочнее да послаще, жене, или другу, или детям своим откладываешь. И так во всём. Это ли не счастье?

- Я никогда так не делал.

- Ничего, придёт время - и тебя обнимет это блаженство, уготованное всем, кто любит.

- Смотри, Пауль, что там чернеет впереди? Неужели мы так быстро доплыли до берега?

Пауль даже не оглянулся. Над горизонтом повисла луна, отражаясь не только в тёмной глади озера, но и в глазах рыбака, спокойных и уже лишённых той недоверчивой настороженности, что мерцала в них, когда он открыл дверь изнурённому дальней дорогой горожанину.

- Это остров Дубовый.

- Какой ещё остров? Не видел я никаких островов, когда вышел к озеру.

- Дубовый, тебе говорят. Обычный остров. На нём живёт Яна. Ей давно перевалило за сто, а она всё молодится. Воспитывает детишек. Случается нам найти в лесу заблудившегося ребёнка. Или осиротеет кто. Так этих несчастных мы отправляем к Яне. Многих уже выходила. Сейчас у неё пятеро сорванцов и две премиленькие девчушки. Вот только ей уже трудновато справляться с такой оравой. Мы с Натанаэлем подумываем, не взять ли одну девочку, в Рыжую Долину, моей Саре. Вместо почившей Марты. Любит она деток, жёнка моя.

Лодка врезалась в песок.

- Сними башмаки, закатай штанины, - велел Пауль, а сам как был обутым, прыгнул в воду. - Я люблю озеро, - пояснил он. - Намокнуть для меня - в удовольствие.

Я выбрался на берег. Огляделся. Остров был покрыт редким дубовым лесом. Чуть поодаль светилось окошко. Пахло дымом и жареным луком.

Я обулся, и мы пошли к дому.

- Яна, отпирай! - крикнул Пауль.

Дверь распахнулась, и нас обдал жёлтый свет, мутный от густого пара, вырвавшегося наружу. На пороге стояла полная женщина в сером платье с ярко-красным передником. На вид ей было не больше шестидесяти. Она приветливо нам улыбнулась и, не говоря ни слова, сделала широкий жест обеими руками: входите, мол, гости дорогие.

Мы вошли. Сеней в доме не было - лишь одна просторная комната, жарко натопленная и скупо освещённая тремя свечами, стоящими на большом круглом столе в перекошенном медном подсвечнике.

Мы с Паулем сели за стол.

- Я тут деток мою, - сказала хозяйка. - Вот, последние остались, Йорген и Якоб.

В углу, перед печкой, стояло большое корыто, из которого торчали две хорошенькие головки. Одному мальчику было около семи, другому - не то десять, не то двенадцать. Они с любопытством разглядывали меня. Остальные дети, чистые, розовощёкие, в льняных рубахах до пят, сидели на лавке вдоль противоположной стены. Они тоже уставились на меня, но без страха и недоверия, а с затаённой надеждой.

- Прости, - обратился Пауль к хозяйке, - в этот раз я ничего вам не привёз, не затем в путь отправился. Но ничего. В новолуние свадьба у меня в доме, привезу полную лодку гостинцев.

- Свадьба? - Яна, нагнувшаяся было над сидящими в корыте детьми, резко выпрямилась. - Какая ещё свадьба? Твои же все пристроены.

- Как это все? А Натанаэль?

- Да что ты? - Яна всплеснула руками. - Надо же, бес в ребро, стало быть, и уже не первый.

- Сто первый, не иначе! - засмеялся Пауль.
- И кто та счастливица?

- Магдаленка наша, вертихвосточка.

- Ну и ну! - Яна принялась натирать мочалкой одного из мальчишек. - Не иначе, небеса шепнули ей приворотные словечки. Ох, и намается она с этим старым пнём!

- Это почему же?

- Да он же, прости, Господи, ненасытный кобель. Приплыл как-то сюда пару месяцев назад - и ну передо мною петухом плясать. Худющий, голый, срамота! Я ему говорю: ты бы хоть детишек невинных постеснялся. А он мне: мы с тобою стократ невиннее этих баловников. Так и сказал, старый развратник. Поедем, мол, на Сосновый остров, на закат смотреть. Дюже красивый закат сегодня будет. В одиночку такое зрелище, дескать, никак нельзя созерцать.

- Ну, а ты?

- Что я? Села к нему в лодку - и на Сосновый, смотреть на закат. Только я этого заката так и не увидела - скорее, рассвет во мне зажёгся, да такой яркий, что я чуть не ослепла. А потом ещё один, и ещё... Ох, и откуда силы в этом доходяге! Намается Магдаленка с ним, ей богу намается!

- А ты никак завидуешь?

- Да ты что! И не думаю. Он ведь не перестанет приглашать меня закаты созерцать. Я его как облупленного знаю. Ему жены мало будет. А я ему нравлюсь. Пусть потешится на старости лет в объятиях Магдаленки. А мне и без него забот полон рот. Так что никакой зависти на сердце моём нет - одна только радость. Так и передай ему: рада, мол, за тебя Яна. Желает тебе счастья до глубокой старости.

Хозяйка велела мальчикам подняться и выйти из корыта, вытерла их большим полотенцем и дала каждому по длинной рубахе. Один из них, старший, был светловолосым, худеньким, словно прозрачным, большеглазым и лопоухим. Одевшись, он тут же подошёл ко мне и обеими руками ухватился за запястье моей правой руки.

- Это Якоб, - пояснила Яна. - Он тебя признал. Теперь от тебя не отойдёт. А уезжать будешь - разревётся. Его Юхан в лесу нашёл. Едва живого. Заблудился, сердешный. Молчит всё время. Вишь, какие у него глаза? В них только печаль и осталась. Пусто у него на душе. Больно ему, тоскливо, даже игры с детьми не радуют. И чужаков сторонится. А тебя, надо ж, признал!

Я погладил мальчика по голове, по мокрым соломенно-жёлтым волосам. В самом деле, в его больших глазах, неотрывно следящих за каждым моим движением, было столько грусти, что у меня в горле застрял комок. Его лицо показалось мне знакомым.

- Ну, как поживаешь? - спросил я его, не зная, что сказать. Не привык я общаться с детьми, всегда терялся, когда приходилось иметь с ними дело. Они казались мне пришельцами с далёкой планеты. Не задумывался я о том, что та планета и мне родная, что и я когда-то был её маленьким обитателем. Был, да напрочь всё забыл.

Якоб ничего мне не ответил - только прижался ко мне. И я сделал единственное, что подсказало мне сердце - поднял его, лёгкого, как букетик ландышей, и посадил себе на колени. У меня болели ноги, но я решил потерпеть, ведь мальчику так понравилось то, что я сделал! Он взглянул на меня с благодарной улыбкой, а я рассмеялся и прижал его голову к своей груди.

- Ну, нам пора, - сказал Пауль, поднимаясь на ноги. - Пойдём, пожалуй, Симон. - И он направился к двери. - Пока, дети! В следующий раз встречайте меня на берегу, будете подарки разгружать.

Я встал и хотел было поставить Якоба на пол, но он обнял меня за шею и так крепко сцепил пальцы, что я безуспешно пытался отодрать от себя это прилипчивое существо.

- Ну же, Якоб, мне пора уходить, - бормотал я, не зная, что мне делать. - Пусти меня.

- Ты мой, - прошептал мальчик.

Яна, подоспевшая ко мне, чтобы помочь отделаться от мальчишки, охнула от удивления.

- Надо же, первый раз слышу голосок этого молчуна! Что он сказал, ты не расслышал случайно?

- Он сказал: «ты мой».

- Вот, значит, как! Это неспроста. Небеса приклеили его к тебе, теперь только они и могут отодрать вас друг от друга. Смирись, Симон, не противься судьбе. Грех это.

- Но как же мне в Осло с этим парнем ехать! - воскликнул я.

Это было уже слишком! Щенка подобрать бездомного или кошку - дело хлопотное и всё же допустимое, хотя бы теоретически. Но взять ребёнка - это не только не входило в мои планы, но казалось вовсе немыслимым! Что мне с ним делать? Это же человек, кошачьим кормом тут не обойдёшься. Когда мы только сошлись с Корой, я прочитал книжку о воспитании детей - и испугался: чего там только не было! Педагогика, терпение, порванная обновка, испорченная мебель, школа, учителя, плохие оценки, ангины, разбитые носы, сомнительные компании, первые влюблённости и прочие подростковые глупости... Стоило мне представить себе всё это, как у меня начинала кружиться голова.

Нет уж, увольте, одно дело - сострадание к сироте, а другое - взятая на себя ответственность и бесконечные трудности, трудности, трудности...

- Знаешь что Симон, - послышался сквозь туман моих испуганных мыслей добродушный голос хозяйки, - взял бы ты его. Хороший он, послушный, ест немного, самостоятельный, ухода особого не требует. Прикипел он к тебе. Плохо ему будет, если ты его покинешь. Боюсь, совсем угаснет.

- Но...

- Бери, сынок, бери! - усыпляя меня сладким голосом, Яна мягко, но настойчиво вела меня к двери, за порог, по тропе, ведущей к озеру...

Очнулся я уже в лодке. Пауль грёб, а на моих коленях сидел укутанный в одеяло мальчик, всё ещё обнимающий меня за шею.

- Я знал, что ты хороший человек, - нарушил молчание Пауль. - А сам ты этого не знал, поэтому ты такой несчастный и потерянный. Но теперь у тебя появился маленький учитель. Радоваться надо, а ты как в воду опущенный. Да забудь ты свои городские страхи! Встряхнись, дружище! Готовься к настоящей жизни!

***

Наконец Якоб разомкнул объятия и взглянул на меня.

- Ты мой, - сказал он и заёрзал, удобнее устраиваясь у меня на коленях. Прислонившись спиной к моей груди, он затих, будто заснул, и стал таким мягким и незаметным, словно превратился в плюшевого медвежонка.

- Да, я твой, - только и сумел произнести я сквозь слёзы.

- Вижу, у тебя нет своих детей, - сказал Пауль.

Я покачал головой.

- И жены нет?

- Была.

- Умерла?

- Ушла.

- Значит, и не было её. Ещё один сон городского птенчика. Жена не уходит от мужа, муж не бросает жену. Это навсегда. Пока смерть не наведается в их дом. Уходят от нас только сны. Правда, они иногда очень похожи на явь...

- А мне почему-то кажется, что я сейчас сплю и вижу всё это во сне.

- А как иначе? Тому, кто вышел из мира снов, нужно время, чтобы явь не казалась ему сновидением. Иногда это болезненно.

- Ты мудрый человек, Пауль.

- Обычный. И ты таким же будешь, и даже мудрее моего деда. В твоих глазах таится бездна ума. Только учителей тебе не хватало в жизни, тех, кто мог бы тебя разбудить и уверить в том, что ты больше не спишь.

- Ты не озяб? - обратился я к Якобу, погладив его по мягким, как паутинки, волосам, даже ночью светлым, будто пламя свечи.

- Нет, мне весело, - ответил он.

- Мне тоже.

- Потому что я твой?

- Да, конечно. Другой причины веселиться у меня пока нет.

Мальчик резко развернулся и снова обнял меня за шею.

- Ну, ну, перестань, ты же раскрылся, замёрзнешь.

- А мы будем вместе ловить рыбу? - спросил Якоб.

- Обязательно. В Осло есть... - Я осёкся, вдруг поймав себя на новом чувстве, в котором смешались сомнение, страх и безнадёжность. Впервые в жизни не захотелось мне возвращаться домой. Я стряхнул с себя это неприятное ощущение и постарался думать о чём-то другом. Якоб затих, и я плотнее укутал его в одеяло.

- Пауль, значит, ты считаешь, что муж и жена не должны расходиться?

- Должны? Странные мысли никак не оставят тебя в покое. Расходиться могут только равнодушные люди, их ничто не связывает, сердца их пусты, души растекаются по разным углам, как две струйки молока, пролитого на пол. А настоящие супруги связаны любовью. Это неразрывные канаты.

- А если любовь кончилась?

- Кончилась, говоришь? Значит, это не любовь, а соль в солонке или вода в умывальнике.

- Но такое случается сплошь и рядом.

- К сожалению, и у нас, в лесу и на озере, такое бывает. Трудно сон о любви отличить от настоящего чуда. Но на то он и сон, что скоро кончается. Человек открывает глаза и видит рядом с собою незнакомца. И тогда ему лучше встать и уйти. Или научиться любить. Второе - намного сложнее, но приближает нас к Иисусу.

- А Натанаэль? Неужели он любит обеих: и Магдалену, и Яну?

- О, Натанаэль - это сама любовь! Он пережил четырёх жён. В его душе ничего, кроме любви, не осталось. Каждое его слово - на вес золота, потому что насыщено любовью. Он любит всех. Помнишь, как он вцепился в тебя глазами? Это его любовь тебя ласкала и старалась помочь тебе проснуться.

- Может быть, потому он не умирает, что любовь бессмертна?

- Вполне возможно.

- Смотри, впереди земля!

- Это Ольховый остров.

- Мы и там остановимся?

- Конечно. Там живут три Ники и два Александра. Давно у них не был. Надо бы пригласить их на свадьбу.

Я вспомнил Свена и своё обещание присутствовать на его свадьбе, и мне стало грустно. И тогда моя ладонь сама, без моего повеления, легла на голову Якоба и стала теребить ему паутинки волос. И по пальцам моим пополз тёплый соломенно-жёлтый свет. Он согрел мне руку, плечо, спину, грудь, поднялся в голову - и печаль отступила куда-то в прошлое. И я начал осознавать, что отныне я не один, что меня теперь - двое, я и этот мальчик. И мне, человеку, не знавшему, что такое любовь, ничего другого не остаётся, как только любить сразу двоих. И быть любимым двоими. Эта мысль была слишком сложной и ошеломила меня. Я попытался вдуматься в неё, но был разбужен сильным толчком - лодка снова упёрлась носом в берег.

***

Пауль постучался в большой каменный дом с четырьмя ярко горящими окнами. Дверь открыла девушка лет двадцати, одетая в светло-голубую тунику. На ногах её не было ничего, даже тапочек. Длинные, золотистые волосы непослушными кольцами лежали на её плечах. Особенно красивой я бы ею не назвал, но и дурнушкой она не была. Просто симпатичная. Таких в Осло тысячи.

- Привет тебе, Пауль, - сказала она, нежно улыбнувшись, и измерила меня изучающим взглядом.

- Это Симон, - представил меня Пауль. - Он заблудился. А на руках у него Якоб, ты его знаешь. Он прилип к Симону. А это Ника Первая.

- Входите, что стоите, как чужие? - захлопотала девушка и через пропахшие копчёной рыбой сени провела нас в просторную залу, обставленную со скромным изяществом и любовью к античности. В одном углу стояла статуя Зевса, в другом - Аполлон Бельведерский. На стенах висели репродукции древнегреческих и римских мозаик и фресок. Кругом - низкие столики, подушечки, пуфы. На одном из столов - поднос с апельсинами, бананами, треснутыми гранатами, гроздьями крупного сизого винограда...

Я был поражён: откуда на острове, в самой глухомани, вся эта субтропическая роскошь?

В комнате было тепло, поэтому я раскутал Якоба, поставил его на пол и снял с себя куртку.

- Угощайся, малыш! - Девушка взяла мальчика за руку и подвела к столу с фруктами. - Бери, что хочешь.

И он взял. Выбрал самый большой апельсин и принёс его мне:

- Он твой, - сказал он.

- Он наш. - Усевшись на одну из подушек, я принялся чистить апельсин, а Якоб устроился у меня между ног.

Открылась дверь, и в комнату вошли две девушки в сопровождении двоих юношей. Все они были одеты в белоснежные туники.

- Ника Вторая и Третья, - провозгласил Пауль. - Александр Первый и Второй. А это наш заблудший гость Симон.

Я попытался встать, чтобы поздороваться с хозяевами, но Ника Первая положила мне руку на плечо.

- Сиди, Симон. - Корми мальчика. Это дело важнее пустых правил приличия. Будь отцом этого прелестного ребёнка и учи его любить, а не расшаркиваться перед незнакомцами.

- Опять твоя этика седьмого неба! - засмеялась Ника Третья, обняв Первую и поцеловав её в щёку.

Девушки были похожи друг на друга, явно сёстры, а юноши оказались неотличимыми близнецами. Все они беспечно развалились: кто на низкой тахте, кто на подушках, разбросанных по полу. Я отламывал от апельсина дольку за долькой и кормил Якоба, с любопытством рассматривая необычных хозяев дома.

Пауль рассказал им обо мне и пригласил их на свадьбу Натанаэля.

- Будем там, непременно будем, - откликнулся один из Александров, тот, что сидел справа от меня. - Нельзя пропускать эпохальные события.

- Простите мне моё любопытство, - обратился я сразу ко всем, - но эти фрукты... Откуда они?

- Из нашего сада, - ответила Ника Первая.

- Из зимнего сада?

- Зимнего? - Ника Вторая переглянулась с сёстрами, и все трое рассмеялись. - Почему зимнего? Обычного сада. Ах, прости, ты, верно, не знаешь, что здесь, на острове, не бывает зимы. Вернее, зима у нас похожа на осень, постепенно переходящую в весну. Отличный климат не только для фруктов, но и для благородных идей и крылатых выражений.

- Да, - сказал Александр, тот, что сидел слева, - если нам не хватает бабочек в саду, мы выпускаем новенькие фразы и афоризмы полетать над цветами и потешить нас своими пёстрыми крылышками.

- Они не шутят, - пояснил Пауль. - Сам не раз видел. Это так красиво! Правда, изречений я не понимаю, они всё больше на латыни и греческом, но посмотреть есть на что.

- А ты, юноша, откуда? - обратился ко мне Александр Правый.

- Из Осло, - ответил я, надеясь, что уж эти молодые интеллектуалы должны знать, что такое Осло и где он расположен. Но, увы, я снова попал впросак:

- Осло? - задумчиво произнёс Александр Левый. - Что-то не припомню. Это не в Персии, случайно?

- Какая Персия! - возразил ему брат. - Это в Пруссии!

- Нет, в Норвегии, - сказал я.

- О, страна викингов! - воскликнула Ника Вторая. - Как же, читала! Там ловят сельдь и треску, а также добывают кое-какие металлы. Помню из уроков географии. И что, до сих пор викинги бьются друг с другом на мечах?

- Нет, - рассмеялся я. - Уже давно викинги бьются в судах при помощи прокуроров и адвокатов, да и того стараются избегать. Викинги - народ миролюбивый.

- Значит, неправильную сказку про них я читала, - надула губки Ника Вторая.

- Что ты говоришь! - недовольно произнёс Александр Правый. - Не могут сказки быть неправильными. Если сказка вызывает у меня скуку, значит, именно я неправильный человек, по ошибке взявший в руки книгу, которую мне запрещено читать.

- Кем запрещено? - беспечно спросил я. Скованность из меня выветрилась, я почувствовал себя своим в компании этих взрослых детей.

- Как кем? Автором, написавшим книгу, сказочником. Правильный человек - это тот, к кому обращается автор и кого хочет видеть своим другом. А я, взяв запрещённую книгу, оказался чужаком, сунувшим нос в чужие дела.

- А если автор объективно плох? - Я уже вошёл во вкус и готов был спорить о всякой ерунде.

- Всё равно хоть один правильный читатель на его сказку найдётся. И вообще, что такое «объективно плох»? Оценок не может быть объективных, они субъективны, потому что оценивает всегда субъект. Чтобы мнение было объективным, необходимо, чтобы субъект стал объектом, а это, как вы понимаете...

- Въехал в любимую колею! Замолчи, бочка Диогена! - воскликнул Александр Левый, ладонью зажимая брату рот. Они стали бороться, со смехом перекатываясь по полу, а когда успокоились и расселись по подушкам, я не был уверен, что правый Александр не стал левым.

Даже Якоб развеселился. Он то и дело поглядывал на меня сияющими глазами, а один раз встал и шепнул мне на ухо:

- Эти дяди и тёти младше меня.
- Ты прав, мудрый мой мальчик, - ответил я ему, тоже шёпотом. - Наверное, потому что они так счастливы были в детстве, что забыли, что пора бы и повзрослеть.

- Я тоже хочу быть счастливым, - сказал Якоб.

- А я хочу сделать тебя счастливым.

- Потому что я твой?

- Именно поэтому.

- Что вы там всё перешёптываетесь? - обратилась к нам Ника Первая.

- В любви объясняются, - сказал Пауль.

- Якоб, иди сюда, я дам тебе банан. - Ника Первая протянула ребёнку руки, но тот отрицательно мотнул головой. - Почему? Ты не хочешь банан?

- Хочу. Но я к тебе не поду. Потому что ты не моя.

- А если я стану твоей? Что мне надо для этого сделать?

- Сесть в лодку и поплыть с нами туда, куда нужно Симону.

- А куда ему нужно?

- Этого я не знаю. Но я плыву.

- А почему бы ему не поплыть туда, куда нужно тебе?

- Я не знаю, где это место.

- И поэтому ты доверился Симону?

- Да.

- Симон, а ты куда плывёшь, если не секрет? Просто путешествуешь? Или по делу?

Я смутился. Всего несколько часов назад я уверенно заявил бы, что направляюсь в любимый свой город Осло, домой, но теперь я не просто не был в этом уверен - я боялся возвращаться! Что со мною стало? Кто заколдовал меня? Я ничего уже не понимал, чувствовал себя пьяным гулякой, отбросившим в сторону надоедливые трудности и навязчивые неудачи. Мне было хорошо с этими людьми, они не требовали от меня соответствовать нормам и предписаниям, зарабатывать деньги, считаться значимой единицей в социальной арифметике.

Обитатели античного дома веселились и дурачились, и вообще жили в бесконечной сказке; Яна с радостью заботилась о сиротах, а Пауль с Натанаэлем философствовали и занимались любовью с женщинами. У всех было дело по душе, все точно знали, что им нужно от жизни. Даже маленькому Якобу было ясно, кто необходим ему для счастья. И только я, вывалившийся из правильного мира в страну неправильных счастливчиков, так и не понял, кто я, куда иду и что ищу.

- Я? А в самом деле, куда я плыву? - задумчиво проговорил я. - Вроде бы в Осло, там мой дом, хотя я, кажется, начинаю в этом сомневаться.

- А там есть апельсины и виноград? - спросила меня Ника Первая, пересев поближе к нам с Якобом.

- В магазинах там можно найти всё.

- Так уж и всё? - недоверчиво произнёс один из Александров. - Даже рог изобилия?

- А что это такое, рог изобилия?

- О, Боже, не знать, что такое рог изобилия! Это такой огромный сосуд в виде бараньего рога...

- Бычьего, - поправил его другой Александр.

- Нет, бараньего!

- А я думаю, что это рог единорога, - вклинилась в спор Ника Третья. - У барана и быка по два рога, а этот один, значит, единорожий это рог.

- Ладно, пусть будет по-твоему, - махнул рукой тот Александр, что начал объяснения. - Так вот, стоит этот рог на агоре, то есть площади, а рядом с ним - богиня Фортуна...

- Иисус, - уточнил Пауль.

- Что Иисус?

- Иисус стоит рядом с рогом.

- Хорошо, с одной стороны стоит Иисус, а с другой - Фортуна, богиня удачи.

- Но зачем Иисусу Фортуна какая-то, если он и без неё приносит всем удачу? - возразил Пауль.

- Да так просто, скучно ему одному.

- Нет, не так, - вмешалась в спор Ника Первая. - Иисус предлагает удачу детям, а Фортуна подзывает взрослых. Она даже в клоуна вырядилась, чтобы привлекать внимание. А то ведь серьёзные люди проходят мимо этого рога и не замечают его.

- Ладно, пусть так, - согласился Александр. - А в том роге - самые сладкие плоды, печенье, конфеты, мармелад - на любой вкус! Ну, как, Симон, есть в твоём Осло такой рог?

- Нет.

- И ковра-самолёта нет?

- Нет, насколько я знаю.

- И волшебной палочки? И шапки-невидимки?

- Ничего этого там нет.

- Тогда и делать там нечего, - отмахнулся от моего Осло Александр.

- Но там мой дом, - чуть не плача, пытался я убедить уже не собеседников, а самого себя. - Квартира на третьем этаже. С видом на красивую площадь...

- А рыба там ловится так же обильно, как у нас? - прервал меня Пауль.

- Нет.

- Значит, нет там Иисуса, не нравится ему там. Ясно же как день, что не любит он городов.

- Ну что, Якоб, - сказала Ника Первая, - не надумал сделать меня своей?

- Надумал. Если поплывёшь с нами.

- Но ты так и не сказал мне, куда вы плывёте. Осло не считается, потому что это придуманное место...

- Утопия, - уточнил один из Александров.

- Она самая. Придумайте что-нибудь более взаправдашнее.

- Тогда... - Якоб задумался. - Тогда в нашу с Симоном сказку!

- В сказку, говоришь? Уже лучше. И Симон будет там работать принцем, а я - его принцессой? Что ж, неплохо. Симон, возьмёшь меня принцессой?

- Ну... - Я не знал, что и сказать.

- Я хоть немного нравлюсь тебе?

- Да, конечно, - проглотил я комок.

- Ты мне тоже нравишься. Всё, мальчики и девочки, решено, я уплываю от вас с Симоном и Якобом.

- Счастливого пути! Весёлых вам приключений! - загалдели две Ники и два Александра и, вскочив на ноги, стали, смеясь, тискать Нику Первую.

Пауль тоже встал.

- Нам пора, - сказал он мне и направился к двери.

Я надел куртку, взял Якоба на руки и пошёл вслед за Паулем.

- Эй, а меня вы забыли? - Подскочив ко мне, Ника Первая схватила меня за рукав.

- Я думал, ты шутишь... Играешь...

- Значит, ты не возьмёшь меня?

По её щекам побежали слёзы. Я был ошеломлён. Никак не мог я привыкнуть к странностям этого озёрного мира. Не понимал я, что всё у этих людей серьёзно, даже если они шутят. А если уж девушка решила плыть с парнем в неизвестную сказку, то серьёзнее этого может быть только смерть, да и то не всегда.

- Не плачь. - Я погладил её по руке. - Послушай, у меня уже была жена. Но она ушла от меня. Плохим я оказался мужем. Нужен тебе такой?

- Мне нужен только ты, понимаешь? Ты. Ты самый лучший. Без тебя я никто, а с тобой - волшебница. И я знаю тебя. Наизусть знаю.

- Откуда?

- Не забывай, что я сказочница.

- Ну, что ж, если хочешь плыть со мной, оденься потеплее.

- Значит, я, правда, нравлюсь тебе? - улыбнулась девушка.

- Очень нравишься. И мальчику ты по вкусу пришлась. Верно, Якоб?

- Ты хорошая, - кивнул он с достоинством знатока. - Ты будешь моей. Обязательно.

***

Дальше мы плыли уже вчетвером. Я сидел рядом с Никой, а на наших коленях, свернувшись калачиком, спал Якоб.

«Что я делаю? - думал я. - Это же неразумно, не по-настоящему. Это какая-то игра. Сначала усыновил ребёнка, а теперь вот везу с собою в большой мир невесту. Она любит меня. Надо же, с первого взгляда. А я? Люблю ли я? Нет, конечно, только играю в любовь. Смогу ли я обойтись без них? Без Якоба - вряд ли. Он прирос уже к моему сердцу. А без этой девушки, наверное, спокойно обойдусь. Но вот она, судя по всему, не обойдётся... Да, задачка...

- Послушай, Ника, если бы я сейчас упал в воду и утонул - что бы ты сделала?

- Стала бы русалкой, чтобы лечь с тобою на дно и своими поцелуями оживить тебя.

- Ты не шутишь?

- Мои сёстры говорят, что у меня совсем нет чувства юмора. Потому что я всегда говорю то, что думаю.

- Пауль, - сказал я, решив, наконец, расставить все точки над «i», - как ты считаешь, смогу ли я полюбить Нику?

- А ты поцелуй её - и узнаешь.

Что ж, почему бы и нет?

Я нагнулся к лицу девушки и коснулся губами её тёплых, мягких губ, потом ещё раз и ещё - и вдруг ослепительная молния пронзила моё сердце, а лицо Ники засветилось, как будто под кожей у неё вспыхнула тысяча лампочек! Я в страхе отпрянул от неё, пригляделся - и увидел красоту, которая заставила меня дрожать от небывалого восторга. А ещё я видел её глаза, а в них - мольбу. И свет этой мольбы пронзал меня и наполнял странным желанием - нет, не стремлением обладать этой красотой, а самому влиться в неё и стать таким же красивым и сияющим.

- Ты моя, - прошептал я, очарованный внезапным светом, и ещё раз поцеловал Нику, теперь уже смело и крепко, и не отрывался от сладких её губ до тех пор, пока свет не погас. Но всё равно я продолжал ясно видеть её прекрасное лицо. Оно было ярче луны! - Ты моя русалка, а я твой принц. Я покажу тебе свой город, я подниму тебя... Смотри, я снова вижу землю! Неужели на этот раз мы добрались наконец до противоположного берега?

- Какой же ты ещё глупый, - проворчал Пауль.

- Что на этот раз не так?

- Мне-то всё так, а вот тебе, Симон, постоянно что-то мешает быть счастливым. Даже поцелуй феи не превратил тебя в мудреца. Хотя бы на часок. Но ничего, надеюсь, после тысяча первого поцелуя ты всё же излечишься от разумного своего неразумия.

- Ты тоже считаешь меня глупым? - обратился я к девушке, обиженный на чрезмерную честность Пауля: мог бы он хотя бы при даме не выставлять меня недотёпой!

- Я считаю тебя талантливым учеником. Ты быстро учишься профессии принца.

- А ты и в самом деле фея?

- А ты не веришь в фей?

- Вообще-то не очень...

- Слишком взрослый для этого, так?

- Что-то вроде того.

- И только что увиденное чудо преображения тебя не убедило?

- Я видел свет. А в твоих глазах было нечто... Не знаю, как сказать...

- Во многих ли глазах ты видел это?

- Нет, только в твоих.

- Правильно, потому что я фея любви, моей, твоей и Якоба. Я фея семейного счастья.

- Значит, меня ждёт счастье?

- Только тебя оно и ждёт. Мы с Якобом уже там, в доме счастья. Не хватает только тебя. Без тебя мы не выживем, превратимся в унылые сны.

И снова лодка вонзилась носом в берег.

Осторожно подняв спящего Якоба, я последовал за Паулем, а Ника несла за мною мои башмаки. Кто бы мог подумать! Сама фея (а в том, что она настоящая фея, во мне не осталось ни соринки сомнения) несла мои башмаки!

- Видишь дом? - сказал мне Пауль. - Постучи туда, а когда хозяин выйдет, передай ему от меня привет.

Я пошёл к черневшему на берегу дому. В окнах не было света, значит, хозяева уже легли. Мне стало не по себе. Но вот сзади я услышал дыхание Ники и успокоился: втроём нам нечего бояться.

Я хотел было постучать, но девушка открыла дверь и смело вошла в темноту.

- Видишь? Совсем не страшно, - сказала она мне, словно обращаясь к маленькому ребёнку. Здесь никого нет, разве что парочка смешных привидений.

Мы вернулись к лодке. Но лодки не было. Только вдали, в свете заходящей луны, виднелось чёрное пятнышко и слышался плеск воды под неспешными, мерными ударами вёсел.

- Почему он уплыл? - растерянно пролепетал я.

- Потому что сделал своё дело, - ответила Ника, обняв меня сзади.

- Значит, он всё-таки перевёз меня через озеро?

- Нет, мой милый, перевезти на другой берег по силам только Харону. А Пауль привёз нас на Берёзовый остров.

- Боже, опять остров! И, наверное, крошечный? Что же мы будем здесь делать?

- Крошечный? Забавно ты выражаешься. Для кого-то этот остров - просто кочка в озере вечности, а кто-то и за всю жизнь от одного края до другого не дойдёт. Всё здесь зависит от тебя. Вообще-то это мой остров. Здесь жил когда-то отец, пока не встретил мою маму. Они переселились на большой берег, в долину Единорога, где родились я и мои сёстры, там мы и выросли. Потом перебрались на Ольховый остров, к мужьям сестёр, к Александрам. Сёстры обрели там своё весёлое счастье, а я оставалась одинокой в ожидании своего принца. А дом отца ждал меня. Утром, как взойдёт солнце, ты увидишь, что это настоящий дворец. Наше семейное гнёздышко.

- Значит, я уже никогда не вернусь в Осло, домой?

- А я думала, что твой дом - там, где я и этот мальчик. Мы с сёстрами так всё здорово придумали, а ты о своём Осло тоскуешь... Обидно...

- Уже не тоскую. Просто мне страшно. Но, думаю, без вас двоих было бы ещё страшнее. Куда уж мне теперь без Якоба и без тебя?

- Правильно, некуда. Ведь мы дали тебе второй шанс. Позволили начать жизнь с того момента, когда ты споткнулся, после чего уже не смог подняться в полный рост.

- Постой, значит, вы знали и это? Боже, значит...

Я вспомнил ту ночь. Страшную ночь, которую старался вспоминать как можно реже.

Я лежу в своей постели, в доме тётки. Завтра я уеду в Осло и стану студентом. Тётка всё приготовила, договорилась с друзьями, живущими в столице, чтобы они присматривали за мной и помогали мне в случае необходимости.

Я - студент! Как я рад, что впереди - новая жизнь! Теперь я по-настоящему взрослый, сам буду определять, что мне делать в свободные часы, что есть, когда ложиться спать. Я найду хорошую девушку. Не какую-нибудь одноклассницу, которая не хочет меня замечать, зато строит глазки Ларсу только потому, что он круто одет, круто выражается на сленге и тусуется с крутыми чуваками, а настоящую женщину, которой не нужен крутой Ларс и для которой круче меня никого в мире нет...

Погрузившись в эти радужные мечты, я лежал в своей комнате и от волнения никак не мог уснуть. Это была моя последняя ночь в тёткином доме, это был последний шажок перед прыжком в настоящую жизнь.

И вдруг дверь открылась, и в комнату вошёл мой братишка Свен, худой, почти прозрачный, большеглазый и лопоухий. Ему было двенадцать, а весил он как десятилетний, а то и меньше.

- Чего тебе? - спросил я, стараясь казаться взрослым и независимым, то есть хозяином жизни.

- Не уезжай, миленький Симон, - сквозь слёзы пропищал Свен, схватив меня за руку. - Если ты уедешь, я останусь совсем один.

- Не говори ерунду, - сухо ответил я. - У тебя есть тётя, она позаботится о тебе.

- Но ты ведь... - Он запнулся и продолжил, уже не в силах сдержать рыдания: - Ведь я умру без тебя! Ты должен быть рядом, а иначе они заберут меня!

- Кто они? Что ты несёшь?

- Я знаю! Они боятся только тебя. Они забирают тех, кого никто не любит.

- Перестань, Свен, потише, а то тётю разбудишь. Успокойся. Я не навсегда уезжаю. Вот выучусь, устроюсь на хорошую работу и заберу тебя с собой. И мы опять будем вместе. Обещаю тебе.

- Нет, не уезжай! Или возьми меня с собой!

- Не могу я остаться, и тебя взять не могу, тётя не позволит, ты на её попечении, а не на моём.

- Прошу тебя! Не исчезай! - Свен больно вцепился мне в руку и орошал её обильными слезами.

Видя, что уговоры не помогают, я оттолкнул его, он упал на спину и застыл, глядя на меня изумлёнными глазами. И без того большие, они казались мне в тот миг огромными, как две галактики, оставшиеся без Бога, без веры, без надежды.

Он вскочил на ноги и выбежал вон. А я долго ещё не мог уснуть, раздираемый с одной стороны самооправданием, а с другой - желанием ворваться в комнату брата, попросить у него прощения, утешить его и пообещать быть рядом всегда-всегда...

Увы, я не откликнулся тогда на зов сердца. Малодушие и гордыня в ту ночь затоптали во мне всходы любви. И следующие годы прошли под знаком бесчестия. Что бы я ни делал, ничто не приносило мне счастья, даже самая светлая радость сникала, пробираясь сквозь толпу самообманов. И я уже не знал, как исправить мне надломленную душу брата и как исцелить самого себя...

И вот теперь, в ночи, при свете заходящей луны, на Берёзовом острове, я держал на руках новую надежду.

- Значит, Якоб - это Свен? - сказал я.
- Да, - ответила Ника. - Он дан тебе как второй шанс. Тому Свену ты уже не поможешь, а этого сделаешь самым счастливым человеком на свете.

- Мы вместе сделаем это.

- Да, фея и раскаявшийся, а значит, воскресший человек.

И мы вошли в дом, в наш дворец, в нашу сказку. Ника зажгла свечу - и я зажмурился от яркого блеска нашего прекрасного будущего!
Рассказы | Просмотров: 110 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 27/04/21 22:02 | Комментариев: 0

Жил-был в одном большом селе молодой парень по имени Клод. Его родители были очень богатыми крестьянами, но вот беда: матушка его тяжко захворала и вскоре отдала богу свою незлобивую душу, а через пару месяцев и отец, не выдержав горя, последовал за нею. И остался юноша совсем один. Но он был смекалистым и работящим и сразу же взял хозяйство в свои умелые руки.

Всем вышел Клод: и красотой, и силой, и умом, и предприимчивостью, однако лежали на его душе и чёрные пятна, грызли его сердце ядовитые страсти: был он на редкость завистлив и ревнив, да к тому же ещё и тщеславен.

Когда прошёл срок траура по рано ушедшим родителям, Клод женился на дочери богатого соседа. И всё бы хорошо, да только завидовал он своему тестю за то, что тот богаче его. И такая всепоглощающая тоска овладела им, что не мог он спать спокойно. Проснётся ночью и всё ворочается с боку на бок, всё злобствует и желает соседу всяческих несчастий.

В одно дождливое, сеногнойное лето у тестя, чьи угодья лежали в низине, весь урожай вымок. Как же рад был Клод, узнав об этом! Конечно, своей жене он выказывал сочувствие, а сердце его пело весёлые куплеты. Когда же тесть обратился к нему за помощью, он задрал такие проценты, что тот на несколько лет попал к нему в кабалу, после чего хитрый зять задёшево купил у него всё имущество.

Шло время. У Клода родились дети, два сына и дочурка, его любимица. И жену, и детей он ревновал так, что не разрешал им общаться с другими людьми, даже с прислугой, а жене запретил навещать её родных. Ведь он был настоящим хозяином, самым умелым и рачительным, и семья должна была ценить это, а всем остальным показывать превосходство великого и непревзойдённого Клода и не опускаться до общения со всякой беднотой.

Клод скупил усадьбы многих соседей, и тем пришлось работать на него. Мало того, он стал ссужать деньги под большие проценты, приобрёл у общины обветшавшую мельницу, отстроил её заново и брал плату за помол.

Тем временем дети его выросли, и пришла пора им жениться, а для дочери необходимо было найти достойного жениха. Но Клод не торопился с этим, всё откладывал да откладывал - его приводила в ужас мысль о том, что его чада, которыми он так гордился и для которых ничего не жалел, достанутся людям, не заслужившим такого бесценного сокровища. Он согласен был породниться только с благородными семьями, а те почему-то не хотели замечать богатейшего в мире крестьянина, как будто он был простым батраком. И тогда он решил нагрести под себя ещё больше богатств, чтобы свысока взирать на графов и маркизов и заставить аристократов считаться с ним.

В конце концов старший сын, видя, что отец не хочет и думать о его судьбе, взял в жёны бедную девушку-сироту из другого села и поклялся никогда больше не переступать порога родительского дома, а младший, безумно влюбленный в соседку, не выдержал мучений и утопился на мельнице.

Клод, потрясённый случившимся, сел за обеденный стол и больше не хотел вставать. Так и сидел день, два, три... Наконец жена его пошла в ту деревню, где поселился старший сын, и с большим трудом уговорила его вернуться домой. И тот согласился пожить какое-то время в родительском доме, чтобы поднять порядком запущенное хозяйство совсем обезумевшего отца.

Когда сын вернулся, Клод, вместо того чтобы обрадоваться, помрачнел ещё больше и уже не сидел за столом, а лёг на кровать и вставал только по нужде и чтобы чего-нибудь поесть. Он посерел от злости, начал смердеть от грязи, но из неимоверного своего упрямства, выросшего и пышно расцветшего в адском саду ревности, отказывался даже мыться.

А когда жена предложила отдать дочку за хорошего парня, который давно уже сох по ней, Клод словно превратился в зверя, посаженного в клетку. Он зарычал, заскрежетал зубами и заявил, что убьёт их всех, если они не будут уважать его волю.

И всё же, несмотря на все крики и угрозы отца, девушку выдали замуж, и счастливая пара уехала в дальние края, на родину жениха. Это было последней каплей в бочку протухшей воды, в которую превратилась душа Клода. В одну безлунную ночь он поднялся с постели, вышел во двор, закрыл все двери ставни и, подперев их брёвнами, залез на чердак, где хранились веники, немного соломы и кое-какие старые вещи. Он поджёг всё это и, снова выйдя во двор, с мрачным наслаждением смотрел, как горит дом вместе с людьми, которые не ценили его и не слушались.

Сбежались соседи. Кто-то крикнул:

- Смотрите, Клод поджёг свой дом! Давайте схватим этого зверя!

Тогда он испугался, что его посадят в тюрьму или даже повесят за убийство, вбежал в конюшню, наспех оседлал лошадь и умчался прочь.

Он скакал долго, пока не въехал в лес. Там он и решил скрыться от преследования.

В лесу он встретил разбойников и примкнул к ним. И начал новую жизнь, полную опасностей и приключений. Но и здесь зависть и ревность не оставляли его в покое. Он подружился с одним из разбойников, но эта дружба не принесла ему радости - он ревновал его ко всем товарищам. А тут ещё выросла и окрепла в нём, как могучий дуб, зависть к атаману.

«Этот никчёмный человечишка, - думал Клод, - забирает львиную долю добычи, пользуется почётом и славой во всей округе и держит в страхе богатеев. А я, как последний батрак, гну перед ним шею».

И такая чёрная горечь наполнила его сердце, что он, не в силах больше терпеть её, встал как-то ночью и, подкравшись к спящему атаману, перерезал ему глотку. И, вернувшись в свою палатку, преспокойно уснул.

А на следующий день банда, похоронив убитого главаря, решила выбрать нового. Тогда Клод вышел в середину круга, образованного сидящими на земле разбойниками, и сказал:

- Послушайте меня, братья! У нас большое горе. Кто был тот негодяй, что пробрался ночью в лагерь и убил нашего славного атамана, мы не знаем. Возможно, один из обиженных им богатеев подослал наёмного убийцу. И это должно заставить нас задуматься. Вот вы хотите выбрать нового главаря. Значит, мнения наши разделятся: одни будут голосовать за одного, другие поддержат другого, а подобные разногласия легко приводят к настоящей вражде. Спросите же себя: время ли сейчас для разделений в нашей дружной семье? Вполне вероятно, что на нас объявлена охота, и именно для того, чтобы обессилить нас, враги устранили нашего хитрого и храброго вожака...

- Так что же ты предлагаешь? - закричали разбойники, впечатлённые речью Клода.

- Я предлагаю простой и разумный выход. Поскольку я здесь новичок и не успел ещё обрасти сторонниками и противниками, то избрание меня атаманом не внесёт в наши ряды ненужного соперничества и разброда.

- А он дело говорит! - раздались голоса. - Он не дурак и показал себя настоящим храбрецом! Давайте изберём его!

Так Клод стал главарём разбойников.

Он велел поставить роскошный шатёр, где на шитых золотом подушках воссел, как восточный хан, в окружении красивых рабынь из числа похищенных девушек. А чтобы зависть и ревность не процветали в его банде, он запретил остальным иметь при себе женщин, и лишь по очереди подчинённым выдавалась на ночь одна из рабынь. Кроме того, чтобы придушить ростки зависти в своих людях, он делил добычу поровну и только себе брал несколько больше, тем самым оберегая себя от зависти; под страхом жестокого наказания запретил игру в кости и карты и приказал всем носить одинаково плохую одежду, а сам щеголял в богатых нарядах. А своего друга назначил первым, правда, и единственным, министром. И только тогда душа его успокоилась.

Однако разбойники были недовольны его нововведениями и начали роптать шёпотом, переросшим вскоре в громкие обвинения и проклятия.

И вот однажды, когда Клод наслаждался изысканным обедом, они окружили его шатёр, трое из них, наиболее смелые, ворвались внутрь, связали своего жестокого атамана, выволокли наружу и, прочитав ему разбойничий приговор, повесили его вниз головой на толстом суку большущего дерева. Сами же собрали пожитки и ушли подальше от того места, которое принесло им столько неудач и потому было названо проклятым.

А Клод висел один, на летней жаре, готовясь к скорой смерти. Но вместо смерти под дерево пришёл старый нищий, заблудившийся в лесу, увидел человека, висящего вниз головой, и смекнул, что может здесь неплохо разжиться. Он сел на землю так, чтобы несчастный его видел, и притворился, что не замечает ничего необычного. А упрямый Клод так завидовал старику, в отличие от него свободно гуляющему по лесу, что возненавидел его, как чёрт церковный звон, и от злости не мог даже попросить незнакомца о помощи. Но старик, видимо, раскусил бедолагу (возможно, и сам он был такой же) и никуда не торопился. Он достал из котомки краюху хлеба, кусок сала и луковицу и принялся за обед, запивая его вином из фляжки, каждый глоток сопровождая словами:

- Ваше здоровье, сударь!

Наконец Клод не выдержал и прорычал:

- Эй ты, сучий сын, отец хряка и брат змеюки подколодной! Сейчас же сними меня с этого проклятого дерева!

- А почему тебя не снимет тот, кто повесил? Мне-то какая с этого корысть?

- А что тебе надо?

- Твоё богатое платье.

- Так помоги же мне наконец! Как я сниму с себя это чёртово платье, пока ты не снял меня с этого адского дерева?

Так Клод вновь оказался на грешной земле, но теперь совершенно голый. Но он был так рад тому, что спасся от неминуемой смерти, что без огорчения глядел вслед старику, уносящему его одежду. И побрёл куда глаза глядят.

Наконец он дошёл до лесной речки, на берегу которой стояла ветхая хижина, давно покинутая отшельником, жившим когда-то в ней. В хижине он нашёл старое тряпьё и рыболовные сети. Кое-как прикрыв наготу, он взял сети и отправился ловить рыбу, чтобы утолить голод. И удача вернулась к нему: улов был отменный, так что он не только наелся, но и повесил оставшуюся рыбу над очагом коптиться про запас.

Вскоре, бродя по окрестностям, он обнаружил деревню и стал носить туда пойманных им жирных щук, меняя их на соль, хлеб, одежду и всякие необходимые вещи. И вновь расцвела в его сердце зависть, теперь уже к жителям той деревушки, перед которыми ему приходилось унижаться. А ведь он был потомком богатых крестьян, почти благородным помещиком!

Так он прожил несколько месяцев, вынашивая всякие безумные планы: как покарать недостойных крестьян и как завладеть их имуществом.

Однажды в дверь его лачуги постучался заблудившийся в лесу странник. Клод обрадовался гостю - он давно уже ни с кем не общался и к тому же ему хотелось похвалиться перед незнакомцем своим умением выжить в любой передряге. Он накормил странника и рассказал ему о своей бурной жизни, а после ужина уложил его спать. Миновала полночь. Гость поднялся с ложа, оглушил хозяина ударом дубины по голове, сгреб в узел всё самое ценное, что было в доме, вынес награбленное во двор, подпёр дверь снаружи и поджёг хижину вместе с хозяином.

Так тщеславие погубило человека, обуреваемого ревностью и завистью.

Прошли годы. На месте сгоревшей лачуги выросла огромная яблоня, и все, кто её видел, удивлялись: не бывает яблонь такой высоты! Её макушка возвышалась даже над старыми елями. И ещё одно было в ней удивительно: она никогда не приносила плодов. Никто не понимал, в чём тут дело, и все считали эту яблоню чудесным явлением природы. Но я-то знаю причину! Да и ты, надеюсь, догадался. Просто прах Клода превратился в дерево, которое не может быть ниже других, но все его усилия кончаются лишь показухой и остаются бесплодными.
Сказки | Просмотров: 201 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 27/04/21 21:42 | Комментариев: 19

Посвящается Джону Маверику

Надпись на первой обложке тетради:

«Эта тетрадь - путевой дневник, единственное письменное свидетельство моего прапрадеда Оскара Винера об удивительных событиях, которые изменили и его, и его друзей и заставили их наконец задуматься о том, что же такое человек».

20 мая

Сегодня двенадцатый день нашего путешествия. Вчера в заброшенном доме, на окраине пустого посёлка, я нашёл тоненькую тетрадку и дюжину простых карандашей, и в голову мне пришла мысль начать дневник. Прошлым вечером было много хлопот, а сегодня мы отдыхаем после пятичасового марша, и я с сомнением и трепетом вывожу первые строки.

Не знаю, кому я пишу, случайному ли читателю, который найдёт эту тетрадь, если со мною что-нибудь случится, своим ли будущим друзьям. В любом случае, я буду тщательно отбирать слова и обещаю описать не только то, что произошло и ещё случится, но и объяснить причину нашего похода, а также честно рассказать о себе, не утаивая ничего. Не хочу больше бояться осмеяния или осуждения, надоело прятаться от чужих взглядов и мнений. Душа жаждет свободы, которую, насколько я успел понять, даст ей только полная открытость. Пусть я отношусь к товарищам с недоверием и опасаюсь посвящать их в свои тайны, но другу, настоящему другу, я уже готов сказать о себе всю правду. А пока, не найдя такого человека, своим наперсником я выбираю эту тетрадь.

Сначала немного о себе. Моё имя - Оскар Винер. Я происхожу из знатного рода землевладельцев, обосновавшихся на Восточном Побережье в незапамятные времена, когда люди ещё не знали, что такое мировые войны, зато без зазрения совести торговали рабами, использовали их как скот и убивали, как крыс.

К сожалению, мне не повезло: я внебрачный сын Питера Реджинальда Винера, моя мать умерла спустя неделю после моего появления на свет, а отец отдал меня на воспитание Грегори Блуму, дальнему своему родственнику, обедневшему крестьянину.

Всегда полуголодный и одетый в жалкое тряпьё, сто раз перелатанное и расползающееся по швам даже от порывов ветра, я прозябал на самом дне цивилизации, особенно после смерти моего приёмного отца. Тогда мне было пятнадцать, а сейчас уже двадцать два. Так что целых семь лет мне приходилось батрачить на соседей и получать за труды лишь еду да изредка их обноски. С весны до осени я ходил босиком, а зимой донашивал несколько пар войлочных бахил покойного отчима.

Грегори Блум был скромным, безответным человеком. Но кто бы мог подумать, что в этом нищем батраке, в этом сереньком существе невысокого роста, с ничем не примечательным сморщенным лицом и крохотными бесцветными глазками бурлит настоящая страсть - жажда знаний! Он читал всё, что попадало ему под руку - от газет и развлекательных журналов до философских трактатов. Однако он не только впитывал знания из разных областей науки и культуры, но и охотно делился ими с теми, кто согласен был слушать его пылкие рассуждения. А поскольку односельчане сторонились старика Блума, считая его сумасшедшим, то я был чуть ли не единственным его слушателем. Таким образом, кое-что из его духовного богатства перепало и мне.

Я рано научился читать и писать, полюбил книги, которые отчим брал в оплату за работу или одалживал у местного пастора. Так что рос я не просто нищим оборванцем, но оборванцем грамотным. Правда, мои знания не помогали мне добывать хлеб насущный, и всё же чтение книг и размышления о смысле бытия скрашивали печальные мои дни.

Другой жизни я не знал и преспокойно дожил бы в привычной нищете до конца положенного мне срока, если бы полтора года назад мир не захлестнуло несчастье, которое не схлынуло с земли и по сей день.

Наверное, нашим потомкам (если таковые народятся) нелегко будет поверить в то, что я сейчас напишу. Даже нам, современникам, то есть тем немногим ещё остающимся в живых, с трудом верится в то, что переживаемые нами ужасы не страшный сон.

Нет, я говорю не о войне, не об эпидемии, не о природном катаклизме. Наверное, нам было бы легче, если бы беда пришла в зримом образе, ощутимая, слышимая, та, от которой человек может бежать, по крайней мере, попытаться скрыться. Войны и катастрофы одних приводят в отчаяние, а других заставляют внутренне собраться и искать выход. Подобные бедствия страшны, однако понятны и оставляют возможность преодолеть их. Постигшее же нас несчастье не поддаётся объяснению, не подчиняется логике и непредсказуемо.

Итак, полтора года назад по миру прокатились известия о загадочных исчезновениях людей. В разных точках планеты за одну лишь неделю бесследно пропало такое множество мужчин, женщин и детей (насколько я помню, больше пяти миллионов), что журналисты забили тревогу. Однако мир всё ещё верил в здравый смысл и скептически отнёсся к этим новостям.

Когда же, три месяца спустя, исчезло уже более двух миллиардов человек, среди которых были богатые и бездомные, министры и домохозяйки, астронавты и писатели, прилежные школьники и дряхлые старики, биржи рухнули, мировая экономика лопнула. Во избежание хаоса и гибели цивилизации в дело вмешались власти. Продукты питания выдавались по скудной норме, за порядком следили уже не полицейские, а военные. После серии демонстраций, переросших в бунты и погромы, пришлось узаконить применение против граждан летального оружия. Мир погрузился в мутное безмолвие, в вязкое уныние. Достижения демократии были перечёркнуты указами, декретами, инструкциями перепуганных правителей. Только благодаря этим чудовищным мерам удавалось сохранять хоть какую-то видимость порядка.

Однако власти, усмирив население планеты, оказались бессильны перед загадочными исчезновениями всё новых и новых жертв. Их уже не считают, о них стараются не говорить. Люди пропадают бесследно, а их знакомые и родные рады хоть тому, что сами они пока живы, понимая прекрасно, что жизнью такое прозябание в страхе и неуверенности назвать можно только в насмешку.

Остановившаяся цивилизация быстро съёживается, бледнеет и растворяется в воздухе, пропитанном миазмами уныния.

21 мая

Сегодня пополудни пропала Кэтрин. Её муж Саймон в отчаянии. Кажется, он помешался. Мы стараемся держаться от него подальше, чтобы не раздражать. Мне его так жалко!

Продолжу, пожалуй начатые вчера объяснения происходящего в мире.

Живя в деревне, окружённой лесами и болотами, я не видел большинства ужасов - только слышал о них из пересудов соседей. Но и у нас исчезали люди. И до нас изредка докатывались волны большого мира. Так, однажды через деревню прошла толпа детей, человек сто, не меньше, в сопровождении двух стариков. Они остановились передохнуть на лужайке перед моей хижиной. Пока дети пили воду, зачерпнутую из моего колодца, я разговорился с одним из стариков.

- Куда вы держите путь, - спросил я его, на что он ответил:

- Мы бежим из города, там стало опасно. По улицам шатаются пьяные головорезы, армия разбежалась, и некому защищать граждан от хулиганов, грабителей и насильников. Кругом - мусор, нечистоты, тут и там попадаются трупы животных и людей. - Он вынул из кармана рубашки грязный носовой платок и протёр прослезившиеся глаза. - В сотне километров к юго-западу, за этим лесом, расположена плодородная долина, Мы с братом родом из тех мест. Вот мы и решили вернуться на родину и заботиться там об этих детишках. Надеемся, что не все они исчезнут. А если и все... Что ж... Но кому-то ведь надо думать о них... до самого конца... Успеть бы довести их до места, пока мы с братом сами не растворились в воздухе. А там уж - как Бог даст... Знаете, что я вам скажу: я склоняюсь к тому мнению, что без вмешательства Всевышнего здесь не обошлось... - Он помолчал, поглаживая седую окладистую бороду. - Может быть, чаша терпения божьего переполнена... Не знаю... Моё скромное дело - помочь малым сим... - Он снова протёр глаза. - Ладно, мы пойдём, пожалуй. Спасибо тебе, ты добрый мальчик.

Старик подошёл к сидящим на земле детям, велел им подниматься, и толпа маленьких беженцев продолжила свой нелёгкий путь.

Через месяц после этого случая по той же дороге проходила группа из тридцати человек. Двадцать пять мужчин и пять женщин. Они тоже остановились отдохнуть на краю деревни, перед моим домом. Тогда-то я и познакомился с Алексом. Ему около тридцати, высокий, широкоплечий, прирождённый боец, но на удивление спокойный и безобидный малый. Мне он сразу понравился. В его глазах таится мягкая печаль.

Он сам подошёл ко мне и тут же предложил присоединиться к группе.

- Но куда вы идёте?

- Мой двоюродный брат Феликс вернулся из Долины Змей. Он говорит, что там не пропал ни один человек. Он пришёл, чтобы забрать туда мать и жену, но, увы, поздно - они к тому времени уже исчезли. Мы идём туда.

- А далеко это?

- На юге, в районе Чёрных Холмов.

- Никогда не слышал об этой долине. Что-то не верится, что там безопаснее, чем в других местах. Думаю, исчезновения не зависят от точек на карте.

- Может, оно и так, - возразил Алекс, - но, с другой стороны, что нам терять? Какая разница, где исчезнуть, здесь или там? По крайней мере, у нас есть надежда.

- Почему же вас так мало? Если это в самом деле такое чудесное место, почему тысячи и тысячи беженцев не хлынули туда?

- Потому что Феликс решил держать это в тайне. Представляешь, что стало бы с долиной, если бы там поселилось несколько миллионов? Но я с ним не согласен... Хотя все остальные поддержали его. Мы должны молчать. - Он потупился и с тяжёлым вздохом проговорил: - Вчера Феликс исчез... А тебе я открыл эту тайну только потому, что ты мне понравился.

- Но как же остальные члены группы? Они согласны принять меня?

- Я брат Феликса, имею право заменить его тем, кем захочу. Почему бы не тобой? Ну, как, пойдёшь с нами?

И я пошёл.

Понятия не имею, правильно ли я тогда поступил... Что ж, поживём - увидим.

25 мая

День выдался невыносимо жаркий. Решено продолжить путь после четырёх. Вчера на речном мелководье мы поймали кригой с десяток щук и две дюжины крупных окуней, поджарили их и закоптили, так что сегодня животы наши полны, и даже вечно всем недовольный Роджер лежит себе под дубом и, блаженно щурясь, слушает воспоминания Сэмюэла о том, как он удачно играл на скачках и ещё удачнее водил за нос налоговую службу. Этот Сэмюэл только о деньгах и говорит, как будто в наше время они имеют хоть какое-то значение. И ведь слушают его! С другой стороны, я их понимаю: людям хочется отвлечься от страха и вновь, пусть лишь в мечтах, погрузиться в светлое своё прошлое... Светлое... Для меня оно всегда было окрашено в серые тона. Так что в новом мире (вернее, в остатках старого) ничего в моей жизни не изменилось. Наверное, поэтому я так легко согласился идти в Долину Змей.

26 мая

Вчера, после заката, мы недосчитались ещё двоих товарищей. Теперь нас двадцать четыре. Или даже двадцать три - Саймона что-то давно не было видно. Хотя, возможно, опять отстал, такое с ним случается после исчезновения жены: встанет посреди дороги - и никакими уговорами не сдвинуть его с места.

Напряжение растёт. Его усиливает то обстоятельство, что на всех наших мужчин приходится всего две женщины. Несмотря на уныние и страх, голодные глаза одичавших самцов с жадностью следят за любым движением Мэри и Ольги. Они далеко не красавицы, хоть и молоденькие. Мэри высокая и чрезмерно худая, узкобёдрая и с едва заметной грудью, а Ольга, хоть и в теле, но не вышла лицом: слишком длинный нос между маленькими, глубоко посаженными глазами, широкие скулы и выдвинутая вперёд верхняя губа. Однако мужчины смотрят на них с почти неприкрытой похотью. Только Алекс, Майкл и я относимся к этим женщинам просто как к хорошим товарищам. Особенно нравится мне Мэри. Она всегда так добра ко мне и любит пофилософствовать, поговорить о Боге и всяких отвлечённых вещах. Иногда к нашим беседам присоединяются Алекс и Майкл. Но если Алекс разделяет наши идеи и лишь изредка спорит, то Майкл вечно вклинивается в беседу и своим воинствующим цинизмом старается разбить вдребезги наши умозаключения. Но ему это не удаётся - после очередной тщетной попытки переспорить этого циника мы скромно умолкаем и позволяем ему в одиночку мазать словесными нечистотами то, что сами считаем красивым и святым.

Время от времени Мэри выходит из себя и пытается осадить Майкла, доказать ему, что, кроме того уродливого скелета, который он называет честностью, есть ещё и чувства созерцателя, и преклонение перед человеком не как биологическим объектом, а как перед образом и подобием чистого, непорочного божества... Увы, Майкл не слышит никого, кроме себя.

Как-то разговор зашёл о покое, к которому стремится всякое живое существо.

- Этот инстинкт - единственное, что держит жизнь в рамках разумного, - заметил Алекс.

- Разумного? - воскликнул Майкл. - Да ради этого вашего стремления к покою, который, кстати, правильнее было бы назвать ленью, люди готовы на любое преступление! Ухватить как можно больше благ, приложив при этом как можно меньше усилий - вот лозунг покоя. Подавить всё, что беспокоит, раздражает, заставляет поднимать задницу с мягкого кресла. А если среда сопротивляется желанию покоя - тогда уничтожить её. Так что любая война обусловлена стремлением к миру, к покою.

Вот так, всё-то он переворачивает с ног на голову! Вырвет красивый цветок мысли с корнем, брезгливо помашет им перед нами: мол, смотрите, а корень-то - весь в грязи! - и оставляет нас в растерянности и мутной печали.

Парень он, в сущности, неплохой, но слишком уж издёрганный неудачами и отравленный философиями. Я тоже однажды попытался объяснить ему, что зря он считает себя эталоном правдивости и честного знания.

- Если бы это было так, нас не воротило бы от твоей правды, - сказал я.

Он обиделся на меня за эти слова, и мне пришлось просить у него прощения. После того случая я больше не спорю с ним: пусть витийствует, сколько хочет.

Надо же, как бывает! Оказывается, есть люди, получающие удовольствие от интеллектуальной грязи. Что ж, и свинье нравится валяться в луже, но не буду же я осуждать её за это только потому, что мне в луже не уютно.

27 мая.

Вчера и сегодня утром исчезли ещё трое, в том числе и любитель денег Сэмюэл. Роджер стал раздражительным, рычит на каждого. Я заметил, что он чувствует себя лучше после того, как изольёт злость на одного из нас или на всех сразу. Странный он. Мэри считает, что это болезнь. Вроде алкоголизма. Пока пьяница не принял дозу спирта, не успокоится. Так же и Роджер. Не знаю, может быть, она и права.

1 июня.

Нас осталось всего пятнадцать. Печально. Я рад хотя бы тому, что близкие мне Алекс, Мэри, Ольга и Майкл по-прежнему с нами.

Все молчат, никому не хочется смотреть в глаза товарищам. Мы молча идём по бесконечной дороге, да и на привалах стараемся не проронить ни слова. Только я и Мэри тихонько, чтобы не раздражать других, перебрасываемся короткими замечаниями, да Майкл ворчит себе под нос что-то невразумительное.

Я гляжу на остатки группы и с грустью замечаю, что они уже не верят в благополучный исход нашего предприятия и каждый из них идёт к Чёрным Холмам только потому, что идут все, никому не хочется оставаться в одиночестве. Стадный инстинкт обречённых.

4 июня

Вчера вечером случилось нечто ужасное. Во время ужина Остин, сорокалетний верзила, который раньше вёл себя спокойно, вдруг пристал к Мэри.

- Послушай, детка, - сказал он, глядя на неё так, будто собрался обвинить её или обругать. - Кто знает, будем ли мы живы завтра. Не пора ли использовать эту чёртову жизнь на полную катушку? Что скажешь?

- Ничего не скажу, - холодно ответила Мэри.

- А я скажу! - твёрдо, почти злобно произнёс Остин. - Мне нужна женщина, и ты как раз тот источник, к которому я хотел бы припасть, прежде чем этот чёртов бог заберёт меня к себе в ад.

- Вот только я не вижу в тебе источника, - возразила Мэри дрогнувшим голосом.

- А я не спрашиваю тебя, что ты видишь. - Остин презрительно плюнул в костёр. - Господа! у нас две бабы. Неужели мы упустим возможность поразвлечься накануне переселения в пекло? Что скажете?

Воцарилось напряжённое молчание. Мужчины переводили взгляд с Остина на женщин и обратно. Я поднялся на дрожащие от страха ноги и подошёл к Мэри.

- Что, решил быть первым в очереди? - ухмыльнулся мне Остин.

- Никто их не тронет, - с трудом проговорил я, пытаясь в похолодевшей груди собрать в тугой узел всю свою волю, но почему-то вместо неё в горле скопились тяжёлые, трусливые слёзы.

- Защитник! - рассмеявшись, воскликнул Остин. - Рыцарь печального образа! Сядь на место, дитя, и не мешай настоящим мужчинам решать вопросы своего проклятого бытия. Не то сейчас время, чтобы выказывать рыцарский героизм, этим дерьмом уже никого не удивишь. Я прав, господа?

Он оглядел товарищей, сидящих вокруг костра. Кто-то отвернулся, кто-то согласно кивнул ему. А Ольга и Алекс присоединились ко мне.

- Итак, уже два донкихота, по рылу на бабу, - хихикнул Остин. - Есть ещё желающие получить увечья в сражении за честь милых дам?

- Заткнись, жалкое животное! - Это был Майкл. Он медленно поднялся с места, вынул из кармана куртки пистолет (а ведь никто не знал, что у него есть оружие!) и направил его на Остина.

- О, ставки повышаются! - воскликнул тот, стараясь не проявлять страха, явно затрепетавшего в его глазах и голосе. - Теперь уже и балабол решил взбунтоваться. Дураки вы и есть дураки. Не понимаете ничего. Эй, ты, опусти пистолет, не то случайно застрелишь кого-нибудь.

Он встал и сделал шаг к Майклу.

Раздался выстрел, и Остин, подвернув левую ногу, осел на землю. И повалился бы в костёр, если бы Джордж и Эдвард не схватили его за руки.

- Чёрт! Этот гад прострелил мне бедро!

Мужчины повскакивали на ноги, оттащили Остина от костра и склонились над ним.

Что было дальше, я не знаю, так как все четверо - я, Алекс, Ольга и Мэри, - воспользовавшись суматохой, бросились прочь из лагеря и в сгущающихся сумерках бежали до тех пор, пока совсем не выбились из сил.

Нам повезло: в ста метрах от нашей стоянки начинался лес и мы сумели углубиться в него достаточно, чтобы не бояться ночного преследования. И всё же мы решили идти всю ночь, чтобы оторваться от группы окончательно.

Хорошо ещё, что, убегая из лагеря, я споткнулся о свой рюкзак и додумался захватить его с собой, а то бы у нас не было ни рыболовной лески, ни спичек, ни посуды, ни одеяла. Правда, мы остались без палаток, без оружия и без тёплой одежды - зато Ольгу с Мэри никто не тронул, а нас с Алексом не покалечили рассвирепевшие от отчаяния и похоти самцы, недавно ещё называвшиеся приличными гражданами.

15 июня.

Вчера я ближе узнал Алекса. Нет, я по-прежнему почти ничего не знаю о его жизни, он для меня книга, из которой я вычитал лишь пару абзацев, и всё же я узнал его! На каком-то другом, более важном, уровне.

Вечером, пока Мэри с Ольгой готовили на ужин пойманную мною и Алексом щуку, я решил подняться на невысокий холм, чтобы хоть немного подышать свежим ветром одиночества.

Взобравшись на вершину, поросшую редким кустарником, я замер, любуясь открывшимся мне видом леса и заливных лугов.

- Какой красивый закат, - услышал я за спиною голос Алекса.

Я кивнул, не оглядываясь.

- Да, чудесный. С этого холма небо кажется чуть приподнятым занавесом, за которым прячется огненная красота.

Алекс обнял меня за шею. Раньше он не позволял себе подобных жестов внимания.

- Послушай, Оскар, а тебе никогда не хотелось построить дом на таком же холме или на опушке соснового бора? Чтобы пахло хвоей, весенним ветром и сладким дымом очага.

- Мне много чего хотелось, - с печальным вздохом ответил я. - Но больше всего мне хотелось найти друзей... По крайней мере, одного друга...

- Мэри посматривает на тебя как-то странно, с интересом, я бы сказал. Как она тебе, кстати? Чем не друг?

- Друг. И ты мне друг. И, надеюсь, Ольга тоже, хоть и не уверен в этом...

- Но наши пути могут разбежаться...

- Да, и думать об этом так больно...

- Ну же, Оскар, не раскисай! - Тёплое дыхание Алекса ласкало мне правую щёку и ухо, и я невольно улыбнулся, сам не зная, чему.

- Нет, я в порядке... Пока мы вместе, всё хорошо.

Алекс взял меня за руку.

- Ужин, наверно, уже готов. Пойдём?

- А тебе не страшно? - спросил я его, не двигаясь с места и не отрывая глаз от величественного небесного занавеса, оранжево-лилового, шёлкового, с редкими складками перистых облаков.

- Конечно, страшно. Всем нам страшно. Ты заметил? Дней десять уже ни одной живой души. Неужели, кроме нас, в мире больше никого не осталось? Это же просто жуть! Пустота. И тишина такая, словно привычные для нас звуки людской суеты попАдали на землю подстреленными птицами и рассыпались душной, ядовитой пылью. Как будто мы постепенно углубляемся в самый конец света.

- Как красиво ты стал говорить! - восхитился я. - Послушай, а ты веришь в конец света? - Я попытался как можно глубже вглядеться в голубые глаза Алекса, в свете заката казавшиеся фиолетовыми и непроницаемо загадочными, даже пугающими.

- Я верю в то, что землю медленно, но верно заполняет тяжёлая пустота, - ответил Алекс. - Хотя, скорее всего, мне, привыкшему к городским миражам, она только кажется такой... Я даже начинаю привыкать к безлюдью.

- А к небу?

- К небу?

- Ну, да, к небу ты привыкаешь? И к этим холмам? И к птицам? Тебе не кажется, что птиц как будто стало больше? И они поют так звонко, так сладко, даже по ночам...

- Ко всему этому легко привыкнуть, это природа, она всегда была здесь, просто люди отмахнулись от её красоты, отгородились бетоном и асфальтом... Отвлеклись, занимаясь важными делами. А она терпеливо ждала их. И как только наш мир поглотила беда, выяснилось, что, кроме земли и неба, у нас ничего нет. Всё, что мы считали своим, оказалось хрупкими снами, которые рассыпаются в руках безжалостной яви.

- Безжалостной? Нет, Алекс, мне кажется, что безжалостными были мы, не думая о себе и своём предназначении. Мы не любили ни себя, ни кого бы то ни было. А реальность... Она только защищается...

- От кого?

- От нас, вероятно.

- И поэтому похищает людей? - Алекс сильно сжал мне руку. - Боже, как это страшно! Как подумаю об этих несчастных... Но куда же они деваются? Не может же человек исчезнуть совсем, будто его и не было. И за какие грехи? В чём мои родители виноваты? Или мой брат? А мы с тобой... И скоро ли наша очередь?

- Слишком много вопросов, - сказал я. - Может быть, перестанем спрашивать Бога, для чего он лишает бегуна ноги и исцеляет паралитика?

- А кого тогда спрашивать?

- Наверное, себя, ведь только ты можешь ответить на свои вопросы так, чтобы всё тебе стало ясно. У каждого из нас свой язык. Мне кажется, лишь поэзия может быть переводчиком в нашем общении. Или музыка. Но для этого все должны знать язык красоты. Слышишь, как поют птицы? Ведь они понимают друг друга только потому, что помыслы их просты и красивы. Красота вообще простая вещь. А человек слишком сложное существо. Красота блуждает среди его идей и желаний, как в дремучем лесу, и никак не выберется на полянку, где ждёт её одинокое сердце, готовое осознать смысл жизни, а значит, и смерти.

- Думаю, ты прав, Оскар. Пора начать переговоры с собственным сердцем. Например, о капитуляции. Ладно, пойдём.

- Вот ты всё шутишь, а глаза-то твои печальны. И явно ищут чего-то... - С тяжёлым вздохом отвернулся я от глаз Алекса, в которых угасал закат. - Да, конечно, пойдём, вернёмся к своей суете. Куда нам без неё?

17 июня

Никто из нас четверых пока не исчез, и это радует, но всё равно страх не покидает наши напряжённые до предела души.

Мы часто вспоминаем Майкла: как он там? Сумел ли бежать? Или его убили за то, что он ранил Остина? Мне стыдно, ведь мы ему не помогли. Мы думали только о себе, а он - о нас. Какой же он всё-таки благородный человек.

Вчера вечером мы остановились на ночлег в кирпичной развалине без крыши. Натаскали из леса веток, мха и травы. В одной комнате устроили шалаш и постель для мужчин, а в другой - для женщин. Решили хотя бы раз поспать не на голой земле.

Внезапно в комнату, где легли я и Алекс, вошла Ольга. Нагая, в туманных сумерках она была похожа на испуганного ангела.

- Я хочу быть любимой, - сказала она дрожащим голосом.

Да, нелегко дался ей этот шаг!

- Иди ко мне, - прошептал Алекс, и я ушёл, чтобы не мешать им.

Я лёг в постель к Мэри, но мы не прикоснулись друг к другу, вернее, лежали, взявшись за руки, и тихонько говорили о любви, о том загадочном явлении, которое заставляет одного человека забывать себя, войдя в судьбу другого.

- Тебе не кажется, что мы как дети? - сказала Мэри, когда тема любви была исчерпана. - Болтаем себе, мечтаем... Беспечные дети...

- А Ольга с Алексом?

- Они тоже как дети, только им нужно нечто другое. Понимаешь, как в той евангельской истории про Марфу и Марию. Есть люди, которые созерцают небо, а есть и те, что предпочитают глядеть себе под ноги. Кто из них ближе к Богу?

- Наверное, те, кто ближе к счастью.

- К счастью? - Мэри приподнялась на локте и, вероятно, пыталась разглядеть в темноте мои глаза. - Бог - и счастье? Как совместить эти понятия?

Я улыбнулся: опять она подстрекает меня спорить с нею. Как же ей нравится спорить! Нет, не побеждать в дискуссиях, а просто плести кружева мыслей и проверять их на свет моих возражений!

- Не хочу я совмещать понятия, - ответил я. - Просто мой Бог сам безмерно счастлив, следовательно, желает счастья всем нам. Поэтому к нему может приблизиться только счастливый человек.

- Твой Бог? - Мэри снова откинулась на спину. - А мой? Если есть твой Бог, значит, должен быть и мой? Разве не так?

- Конечно, - пожал я плечами, - должно быть его отражение в твоей душе.

- Отражение или наполнение?

- Скорее, всё же отражение. Ты видишь Бога, но ты не видишь его...

- Что за нелепица? - Мэри сильнее сжала мне руку.

- А ты не перебивай. Да, ты видишь его, но не знаешь, что именно из увиденного есть Бог. Понимаешь? А поскольку ты его не знаешь, ты не можешь наполнить им свою душу - только отражаешь его.

- Но я и отражения не увижу, если не знаю, на что смотреть...

- В том-то и дело, что увидишь. Когда ты глядишь в себя, всё незначительное, то, что не является образом Бога, исчезает - остаётся только его отражение. И если оно тебе нравится, ты начинаешь чувствовать некое волшебное присутствие в себе и во всём мире.

- Не знаю... Слишком сложно ты объяснил, только всё запутал. Никакого присутствия я не ощущаю.

- Значит, ты никого не любишь.

Немного помолчав, она произнесла тяжёлым, глухим голосом, словно читала книгу заклинаний:

- Откуда тебе известно, люблю я или нет? Эта великая тайна доступна только моему сердцу, а ключи от неё...

- Значит, всё-таки любишь? Тогда не говори мне, что не видишь отражения Бога.

- Не буду больше так говорить, - глубоко вздохнула Мэри. - Прости, я хотела кое-что проверить... Мне стыдно... Я больше не скажу ни слова...

Теперь уже я крепко сжал ей руку.

- Ты хотела вынудить меня признаться, так? И чтобы я догадался о твоей любви. Хитрая же ты!

- Не хитрая - просто трусиха.

Мне вдруг стало так светло! То, о чём раньше я боялся думать, нахлынуло на меня яркой волной восторга.

- Ты - меня, а я - тебя, я прав? - прошептал я, тоже почему-то опасаясь не только произнести самое важное слово, но и думать о нём.

- Да, - ещё тише, чем я, ответила Мэри.

- А ведь им не нужны были эти признания, - сказал я, имея в виду Алекса и Ольгу.

- В отличие от нас, они не смотрят на небо, поэтому видят, как их тени ползут по земле друг к другу, сливаясь в одну восхитительную ночь. И им этого достаточно. Те, что смотрят под ноги, умеют читать следы и тени. Всё у них проще.

- Но и сложнее, - возразил я. - Ведь они не думают о Боге...

- Да, это так. Но кто сказал, что его нет в земле, в кузнечиках и червяках? Уверен ли ты, например, глядя на свою тень, что это не тень Бога?

Я улыбнулся.

- Недавно Алекс говорил мне такие красивые вещи, и вот теперь ты решила стать поэтом.

- Наверное, потому что ты вселяешь в нас радость и вдохновение.

- Я?

- Да, чему ты удивляешься? Мы все любим тебя, потому что ты создан для любви. Думаю, именно ты удерживаешь нас от исчезновения.

- Да ну тебя! Я такой же неудачник, как и вы. Не лучше - это уж точно.

- Я не говорила, что ты лучше. Просто ты так красиво светишься...

- Значит, ты счастлива оттого, что я здесь, с тобой?

- Безумно.

- Что будем делать?

- Не знаю. Мне страшно думать о... об этом... О любви...

- Мне тоже. Тогда давай спать, удерём от страха в город снов. А утром пойдём купаться в реке, и пусть Ольга с Алексом видят наше счастье и радуются.

Мы пытались уснуть, но наши руки не хотели подчиняться разуму, а мы были бессильны сопротивляться их порывистым стремлениям...

А утром мы проснулись одновременно, и первым делом я возликовал, обнаружив, что моя Мэри не исчезла. И только потом обрадовался, что не исчез я сам.

18 июня

Что за странная местность! Как будто уже лет пятьсот, не меньше, не было здесь людей. Изредка встречаем мы древние, поросшие травой и деревьями развалины то ли храмов, то ли крепостей. Дорог нет вовсе. Куда мы забрели? И скоро ли Долина Змей? К сожалению, карта, по которой мы шли, осталась в лагере Остина, и теперь единственный наш ориентир - солнце. Но мы продолжаем путь. Для чего? Никто этого уже не знает, никто не верит в то, что в Долине Змей мы найдём безопасный приют. Если уж суждено кому-нибудь из нас исчезнуть, этого не избежать...

Но мы не исчезаем! Не потому ли, что мы всё ещё идём к цели? Я стараюсь не ковырять своё неразумие вопросами, мне не нужно больше ответов - я просто надеюсь на то, что мы придём туда, где нас ждёт удача, где нам позволено будет любить и этот мир, и друг друга. Любить щедро, радостно, без ограничений... Откуда во мне эта вера?

20 июня

Пишу дрожащей от волнения рукой. Сегодня случилось радостное событие. Кроме того, мы узнали то, к чему, наверное, долго не сможем привыкнуть. Многие наши прежние предположения и догадки рассыпались, как карточные домики, сметённые со стола озорным сквозняком.

Итак, несмотря на сумбур в голове, постараюсь рассказать всё по порядку.

В полдень путь нам преградило удивительно живописное озеро, похожее на широко раскрытый глаз земли, впервые увидевший настоящее небо.

- Искупаемся? - предложил Алекс и стал раздеваться.

Мы последовали его примеру. Но тут я ощутил слабый запах дыма и жареного мяса.

- Здесь кто-то есть, - сказал я, вглядываясь в стену густого леса, окружающего озеро. - Кто-то жжёт костёр.

- Да, и я чувствую, - кивнула Ольга и тоже стала оглядываться вокруг.

- Эй! - крикнула Мэри. - Есть кто живой?

- Ой, ой, ой! - раскатилось по озеру эхо её голоса, робкое, беспомощное и такое маленькое в мире безграничного безмолвия.

- Тихо ты! - испугалась Ольга. - А вдруг это Остин с дружками...

- Не бойся! - Мэри крепко обняля её. - Я чувствую, что у того костра сидят добро и сострадание и тихо беседуют о нас.

- Ты что, ясновидящая? - Алекс обнял их обеих.

- А ведь Мэри права! - послышался знакомый голос.

Мы в страхе оглянулись и от изумления застыли с открытыми ртами: из леса выходил Майкл!

- Что смотрите на меня, как будто я с того света вам подмигнул? - произнёс он, широко нам улыбаясь.

Он был снова с нами, наш спаситель! Мы рады были бы слушать самые гнусные его ругательства - так любили мы этого человека! Такую тяжесть сняло с нашей совести его появление!

Искупавшись, мы отправились к костру, разожжённому Майклом неподалёку, на уютной полянке. Над угольями жарился кролик.

- Садитесь, - сказал Майкл, - и слушайте меня. Похоже, я единственный, кто хоть что-то знает о том, что же с нами случилось.

- Опять твои хвастливые философские параграфы? - проворчал Алекс, усевшись рядом с Ольгой.

- Нет, - на удивление спокойно ответил Майкл: он явно не собирался горячиться. - На этот раз я решил пощадить вас, ребята.

- Уже интересно, - буркнула Ольга.

- Вы что, намерены перебивать меня? Может быть, мне отправиться на поиски более внимательных слушателей?

- Ладно, продолжай, - махнул Алекс рукой.

Майкл помолчал, собираясь с мыслями.

- Итак, во-первых, я изменился. Вы видите перед собой кувшин, откуда вылита протухшая вода ненужных знаний и налита чистая, свежая, благородная пустота. Второе, о чём я хотел бы сказать: я так мечтал найти вас! Как же я рад, вы представить себе не можете! И я знал, что встречу вас именно здесь...

- Знал? Откуда? - спросил я его.

- Оттуда! - Он указал рукою на небо. - В последнее время мне всё чаще кажется, что вообще зря я учился в школе и колледже, что ничего я не достиг за свои двадцать пять лет, вот просто ни-че-го! Нуль. Понимаете, когда я выстрелил в Остина, во мне будто что-то оборвалось, треснуло, лопнуло, и моя гордыня вытекла куда-то во тьму. Осталось лишь белое пятно, и на этом светлом фоне потихоньку, день за днём, появлялись крупицы уверенности в том, что я нужен именно этой планете, именно этому небу, а вы четверо необходимы мне, и все мы нужны Богу...

- Кажется, я понимаю тебя, - сказала Мэри. - Случившееся с тобой так красиво!

- Да, я начинаю осознавать красоту! Я и в самом деле забыл прошлые глупости... Вернее, помню их, но они как будто не имеют ко мне никакого отношения. Теперь я полон сладкой уверенности в том, что мы...

- Только не говори, что тебе известно ещё и то, куда подевались другие люди, - сказал Алекс.

- Не известно, - безмятежно проговорил Майкл. - Ведь их судьба не наше дело.

- А чьё? - спросила Ольга.

- Их и Бога.

- Как это их? Они же исчезли!

- А что такое «исчезли», ты не подумала? Невозможно исчезнуть в никуда - всё в мире появляется откуда-то и уходит в определённое место...

- Но какой смысл во всём этом? - снова перебил его Алекс.

- А какой смысл в, дружбе, в любви, в радости, в вере?

- Не знаю.

- Вот и я не знаю. Но если нам дана любовь, значит, есть в ней смысл.

- Постой, а при чём тут любовь? - горячился Алекс. - Или ты хочешь сказать, способность любить...

- Нет, конечно. Любить умели миллионы. Думаю, дело не в умении любить, а в резонансе наших душ с той или иной мыслью Того, Кто всё это затеял.

- О каком ещё резонансе ты говоришь! - воскликнула Ольга. - Исчезают молодые, старые, дети... Ну, скажи мне, какого резонанса можно требовать от младенцев?

- Вы дадите мне возможность спокойно всё объяснить?

- Кажется, этот человек возомнил себя пророком, - недовольным тоном произнесла Ольга.

- Ну, что ж, тогда я замолкаю, - насупился Майкл. - Воистину, нет места пророку в своём отечестве, токмо в пустыне да на чужбине...

- Ладно уж, говори. Любопытно же послушать, - смягчился Алекс.

- Дело не в любопытстве, а в основополагающей истине, а она, как я вижу, вам не нужна. - Майкл положил жареного кролика на бревно. Разрезая его перочинным ножиком, он раздавал нам дымящиеся куски.

- Ладно, не обижайся, - вмешался я в надоевший мне спор. - А вы помолчите. Человек пришёл к нам с вестью, а мы... Как эти...

- Как лягушки на болоте, - помогла мне Мэри.

- Точно, - подхватил я. - Всё! Полная тишина! Едим и слушаем. Давай, Майки, не обращай внимания на кваканье, твой голос всё равно сильнее.

- Спасибо за поддержку, дружище! - Майкл благодарно мне улыбнулся. - Ты солнце этой компании, ты костёр, собирающий вокруг себя любящих людей. Вот и я, отколовшийся от вас метеор, летел на твой свет.

- А что я тебе говорила про твой свет! - воскликнула Мэри, схватив меня за руку. - А ты не верил.

- Теперь верю. - Я рассмеялся. - Совпадение, которое вынуждает не только меня, но и всех нас поверить словам этого пророка. Истинного пророка. А ты, Ольга, не усмехайся. Он действительно принёс нам откровение. Так что молчим и слушаем.

- Так-то лучше, - Майкл подтянулся и обвёл нас гордым взором победителя. - Итак, мне кое-что открылось. Но сначала отвечу на возражение Ольги: почему всё это произошло? Почему исчезли невинные младенцы? Ты, дорогая девочка, не с того конца начинаешь, не с того угла смотришь. Мы все, почти весь мир, и я в том числе, заблуждались, потому что понятия не имели, что мы ищем.

Люди исчезали, а мы думали, что это особый способ наказания за наши грехи, за несовершенство. Но это не так. Никого Бог не собирался наказывать. Бесполезно ведь наказывать малого ребёнка за то, что он не умеет вычислять интегралы. Согласитесь, глупо наказывать слепца за то, что он наткнулся на дорогущую фарфоровую вазу и уронил её. Виноват будет не он, а тот, кто эту вазу поставил в таком месте, где её не мог не столкнуть слепой.

- О чём ты? - спросила Ольга.

- О Боге, о том, что он не может не знать, кто и когда будет в той или иной точке планеты или даже за её пределами. И если он поставил вазу там, где должен был пройти слепец - а то, что все мы слепы, это несомненно, - ответственность лежит на нём, на Всезнающем Творце. Короче говоря, не за что нас наказывать, неразумных котят.

- Тогда почему всё это... - начал было Алекс, но Мэри закрыла ему рот ладонью.

- Никогда не спрашивайте Бога, зачем и почему, - продолжал Майкл. - Ответов не дождётесь. Слишком сложны они, поэтому лучший ответ Бога на наши наивные вопросики - молчание, совершенное безмолвие. Ещё раз повторяю: он нас не наказывал! Исчезновения - это попытка избавить нас от наших иллюзий, которые в больших количествах становятся концентрированным ядом. Земля, перенаселённая заблуждающимися людьми, превратилась в пороховую бочку. Понимаете, нас стало так много, что мы не только живую природу изувечили, но и ноосферу отравили. Но нам было мало своей родины, человек, как чёрт из табакерки, выскочил в космос и стал делить Луну, Марс, Венеру, продавать и покупать целые планеты, как будто они сотворены им и принадлежат ему.

Мы усложняли науки и юридические законы, мы выдвигали всё новые и новые теории, одна нелепее другой, границы между научным знанием и фантастикой постепенно стирались, наши смешные гипотезы заменяли нам веру в Творца, зато крепли границы между людьми. Короче говоря, нас стало слишком много. В физике это называется критической массой. Ещё немного - и произошёл бы психический взрыв, массовое помешательство, что стало бы причиной войны всех против всех.

- Боже, как это страшно! - прошептала Ольга, прижав к губам кулаки.

- Да, страшно, - вздохнул Майкл. - Вот почему необходимо было разделить людей, расселить по разным планетам, солнечным системам, галактикам. Дать нам ещё один шанс, заставить нас задуматься о прошлом, о настоящем, о себе...

- Значит, все живы, никто не пострадал? - с надеждой в глазах произнесла Мэри.

- Бог есть любовь, - ответил Майкл, - а любовь может только давать, она бессильна отнять хоть что-нибудь, в том числе и жизнь.

- Но почему нас пятерых он всё же оставил на Земле? - спросил Алекс.

- А кто тебе сказал, что он нас оставил?

- Как это? Я что, слепой? Не вижу, что ли, что нахожусь не на Венере, не на Марсе, а на Земле?

- Я же только что объяснял вам, что все мы слепы. Мы глядим на то, о чём давно пора забыть, а того, что действительно важно, не замечаем. Понимаете, когда я выстрелил в Остина, я ждал, что меня схватят и растерзают. Я видел, как вы побежали, и тоже хотел бежать, но не мог. Словно прирос к месту и окаменел. И внезапно всё вокруг - и Остин, и его дружки, и костёр, и земля, и небо - исчезли! Остался странный, как будто маслянистый, серый свет, что-то вроде пронизанного лунными лучами дыма, но какого-то мокрого дыма. Я не ощущал ни запаха, ни холода, ни тепла, ни страха, ни тоски. Из меня вытекли все желания, стремления и страсти. Я опустел. Всего за несколько мгновений, пока продолжалось это состояние, в мой разум успели упасть первые зёрна понимания. Не просто понимания того, чтО со мною происходит, а осознания причин и следствий, вины и прощения, веры и любви... Это было прекрасно! Я исчез для планеты Земля, но рождался для нового мира! И вдруг я оказался в незнакомом месте, в темноте, под звёздным небом, и уже не сомневался в том, что перенесён на другую планету.

И тогда я испугался неизвестности и полного одиночества. О, как же я дрожал от страха! Упал на землю и зарыдал. Но вскоре увидел оранжевый свет, а в этом свете - Оскара, он улыбался мне! И в голову мне пришла мысль: ведь я и вы, ребята, одно целое. Если взят я, значит, должны быть взяты и вы. И мне стало легче. Я даже засмеялся от радости, представив себе, как найду вас, как вы удивитесь, как будете пожимать мне руку...

А потом я увидел сон: убежав из лагеря, вы решили передохнуть, легли на лесной мох и уснули. И были перенесены сюда же, на эту планету. А она, как видите, очень похожа на Землю. Вот почему вы так ничего и не поняли. Вас даже не удивило, что, уснув под сенью деревьев, вы очутились на лугу.

- Меня удивило, - сказал Алекс. - Но я подумал, что ночью мы слишком сильно устали и я просто забыл, где именно мы легли спать.

- Но как же ты нас нашёл? - спросила Мэри.

- А я не искал - свет вёл меня. Наполнял меня знанием и вёл. Странным было это чувство: словно я магнитная стрелка в компасе, надетом на руку самого Творца. Я шёл туда, где видел свет Оскара. А позапрошлой ночью мне приснилось это озеро: вы раздеваетесь и входите в воду, а Оскар говорит: «Я чувствую приближение нашего Майкла».

- Ты точно знаешь, что мы не на Земле? - сказала Ольга, оглядываясь вокруг.

- Не на Земле.

- А где?

- На нашей, только нашей планете. Можем назвать её как угодно. Например, Землёй.

- И никого больше здесь нет, кроме нас?

- Мы и Бог. Больше никто нам не нужен, чтобы начать новую жизнь. Чтобы научиться видеть по-настоящему важное, то, что приготовлено нам Создателем, а не нашими безумными фантазиями.

Алекс, явно взволнованный, вскочил на ноги, но тут же снова сел и горячо заговорил:

- А я-то, дурень, всё гадал: для чего нужна такая огромная, бескрайняя Вселенная? Вот для чего: чтобы было куда переселять заигравшихся баловников!

- Ты прав, - сказал Майкл. - Разве мог Творец создать для нас всего одну крохотную планету, где мы рано или поздно задохнулись бы в ядовитых выделениях своих ошибок?

- Хорошо, допустим, - кивнула Ольга, - Бог разнёс нас по галактикам, но дальше-то что нам делать?

- Просто жить. И чем проще, тем лучше и для нас, и для наших будущих детей. У нас два варианта: либо мы возделываем сад, либо вырубаем деревья, которые нас кормят. Либо строим хижины любви, либо разрушаем то, что нами не создано, и создаём то, что нас убивает. Либо красота, либо плачущие вдовы и сироты. Либо счастливое человечество, либо новая критическая масса бед и разочарований, боли и безнадёжности. Будущее - в наших руках. Надеюсь, вы уже заметили, сколько здесь разрушенных домов. Это остатки цивилизации, которая упрямо верила в то, что развивается и процветает, а в итоге, как и мы, земляне, была рассеяна по Вселенной.

- Согласен, - сказал я. - Но вот вопрос: что это за свет во мне? Почему я, испускающий свет, ничего о нём не знаю? Вы меня смущаете...

- Успокойся, милый Оскар! Ответь мне, что делать бриллианту среди морской гальки?

- А что он может поделать? Оставаться бриллиантом, другого ему не дано.

- Правильно, дружище! Вот и ты не бойся быть светлым. Таким уж ты создан. И неспроста. Именно твой свет привлёк Алекса, и тот, не задумываясь, пригласил тебя принять участие в походе в Долину Змей. Именно твой свет открыл Мэри глаза на тебя и вынудил её признаться тебе в этом. И это признание помогло тебе и остальным поверить моим словам. Ведь Мэри могла что-нибудь перепутать, да и я мог ошибаться, но вдвоём мы - прямое доказательство моей правоты, да что там моей - правоты Бога!

Майкл умолк и пристально оглядывал нас, пытающихся осмыслить услышанное. Затем он лёг на спину и, блаженно раскинув руки, продолжал:

- У каждого - своя музыка, свои краски, свои слова. Потомки Оскара и Мэри будут светиться, дети Алекса и Ольги - тянуться к их свету. Кто-то играет на флейте, а кто-то слушает. Кто-то пишет, а кто-то читает. Свет ищет жаждущих глаз. Свету нужна тьма, чтобы было что освещать, а тени нужен свет, чтобы обрести форму. Вот так, друзья. Богу нужен человек, чтобы было кого любить, а человеку нужен Бог, чтобы познать себя.

Размазав ладонями слёзы по щекам, Ольга поднялась на ноги и, подойдя к Майклу, опустилась перед ним на колени.

- А тебе что нужно, Майки? - прошептала она, положив ладони ему на грудь. - У меня есть Алекс, у Оскара - Мэри, а ты один.

- Что нужно мне? - Майкл задумался. - Мне нужны вы, друзья. Я питаюсь вашим счастьем. Эх, если б вы знали, какое оно сладкое, чужое счастье!

***

Приписка на последней обложке тетради:

«В дневнике осталась незаполненной последняя страница, словно дверца, открытая в девственный свет.

Увы, других тетрадей у моего прапрадеда не было, поэтому всё, что случилось с ним и его друзьями дальше, он передал устно своей внучке, то есть моей матери, а она рассказала мне. Надеюсь, она ничего не перепутала, а я запомнил всё правильно.

Когда мои братья изготовят достаточное количество бумаги, я начну писать историю нашего народа, а эта книга пусть служит нашим потомкам неопровержимым доказательством того, что все мы - посланцы Бога, все мы - слова его песни о вечной любви, вылетевшие на свободу из его улыбчивых уст. Аминь».
Рассказы | Просмотров: 136 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 06/04/21 13:17 | Комментариев: 0

- Привет, Джек, что, не ожидал увидеть меня такого?
- Маркус? Боже, не может этого быть! Почему мне ничего не сообщили? Это же... Это настоящее чудо! Входи, выпьем за твоё возвращение... Нет, что я говорю, тебе, наверно, нельзя алкоголя. Тогда кофе, по моему рецепту, как ты любил... Вернее, любишь...
Они обнялись и прошли на кухню, светлую, сверкающую кафелем и нержавеющей сталью.
- О, как у тебя хорошо! Светло! - Маркус сел за стол, застеленный белоснежной клеёнкой. - А твоя жена - практичный человек, матерчатых скатертей не использует.
- Нет у меня жены.
- Как? До сих пор один?
- Так вышло.
- Сочувствую.
- Ерунда, я привык. Лучше о себе расскажи. Двадцать лет! И вот ты снова с нами! Ура, мой брат вернулся! Нет, Маркус, постой, сначала я виски глотну, а то от волнения ноги и руки дрожат. - Джек открыл шкафчик и достал бутылку. - Может, и тебе глоточек?
- Нет, спасибо.
Джек плеснул в стакан виски, выпил залпом и, вернув бутылку на место, стал хлопотать у плиты.
- Теперь рассказывай.
- Да особо и нечего рассказывать. - Маркус задумчиво теребил уголок клеёнки. - Хотя... Как сказать... С другой стороны, со мной столько всего случилось, что и за год не расскажешь. Но как передать всё это словами? Короче говоря, я был там, где... Понимаешь... Ты этого не видел, поэтому...
- Как не видел? Каждую неделю наведывался к своему брату, впавшему в кому. Правда, последние три месяца провёл в Непале, землетрясение там случилось, столько было работы: операции, штабеля раненых и покалеченных, ампутированные конечности... Чуть с ума там не сошёл. Три дня как вернулся. Во вторник хотел навестить тебя, а ты - вот, сам явился. Как с того света. Как же я рад, если б ты знал!
- Вижу, ты всё такой же горячий врач без границ. А я... Понимаешь, я был там... Нет, не просто в коме, я не об этом... Я был в ином мире.
- Да ладно! - Джек нервно засмеялся. - Всем известно, что в там нет ничего - просто тьма и беспамятство.
- Кому всем?
- Ну, врачам, тем, кто это явление изучает. Обычно люди, вышедшие из комы, ничего не могут рассказать...
- Потому что боятся или не помнят. А я всё помню. В мельчайших подробностях. Вот только словами описать увиденное трудновато - там всё другое, невообразимое, неподвластное нашему земному разумению. Могу только сказать, что это свет, яркий, но не ослепительный. И тёплый. Такой родной, нежный свет. Побывав там, я знаю, что такое блаженство. Не обычные наши удовольствия, грубые, животные, кратковременные, а настоящее наслаждение, похожее скорее на разлитый в вечности оргазм, охватывающий душу властно, но бережно. Это невозможно сравнить ни с чем. А ещё мудрость, знание того, что нет в мире пустот, называемых у нас смертью, нет боли, нет тоски и печали - только радость. Представляешь себе, целых двадцать лет купался я в любви Бога. Но и время там другое. Мне казалось, что я прожил тысячи, миллионы лет. И вот, вернувшись в мир смертных, я вынес в себе это волшебное сияние.
- Да, согласен и подтверждаю, - сказал Джек, разливая по чашкам кофе. - Как увидел тебя - даже испугался. Ты действительно светишься. Так что верю тебе, брат, ты и в самом деле побывал в сказочном месте.
- Но это не место! Там вообще нет мест - одно бесконечное пространство-время. Вернее, отсутствие пространства и времени. Или так, чтобы тебе было понятнее: зависимость пространства и времени от воли того, кто там находится... Хотя и словом «находится» ничего не объяснить. Это некое взаимопроникновение и взаимоперетекание. Нет ни внешнего, ни внутреннего, ни моего, ни чужого. Есть только свет, и он был во мне, а я - в нём. Я был частью света, а он - моим свойством... Нет, пожалуй, объяснить словами тот мир невозможно, даже я, литератор, теряюсь, говоря о нём.
- Ну, хорошо, оставим в стороне свет...
- Как это «оставим в стороне свет»! - возмутился Маркус. - Это же самое главное!
- Для тебя - да. Но я-то, в отличие от тебя, прозябаю в «тени смертной», меня волнуют наши, земные дела. Так что расскажи лучше, что с тобой случилось, когда ты вышел из комы. И, кстати, что ты почувствовал, возвращаясь к действительности.
- Понимаю, - печально покачал головой Маркус, - ты, братишка, копошишься в своём несчастном мирке, сам несчастен, как я погляжу, да ещё и с несчастными дело имеешь: лечишь их, режешь, штопаешь... А я тебе тут о свете пою! Слишком быстрый переход. Конечно, ты не готов к такому. А что касается моего пробуждения, ничего интересного в нём не было: внезапно свет... как бы выразиться точнее... нет, не погас, а как будто замутился. И я услышал какие-то голоса. В ином мире я тоже слышал нечто, но не ушами, понятно, их у меня просто не было. Ни глаз, ни ушей, ни других органов чувств - всё это лежало на больничной койке и едва подавало признаки жизни. Надо тебе сказать, в мире света есть и яркие краски, и сладкие ароматы, любой по твоему желанию, и приятные звуки, и вкусовые ощущения... Но, как мне кажется, всё это даётся там душе как продолжение земного её опыта. Чтобы воспоминания не были пустыми сосудами, чтобы тоска по всему хорошему, красивому, что душа познала на земле, не томила её. Скажу больше: там даже сексуальные переживания довольно сильны. Но всё это как бы размыто, лишено чётких границ и нашей, земной, резкости, грубости. И всё подчинено воле созерцателя. Если я хотел там ощутить вкус апельсина - тут же и растворялся в нём, как кусок сахара, брошенный в чашку чая. Всё остальное исчезало - царил в мире только огромный, бесконечный апельсин, и я плавал в его кисло-сладком благовонии, резвился и чувствовал себя беспечным ребёнком, уверенным в материнской любви и вечном своём детстве. Да, в детстве, которое не может быть отменено, если только я сам не захочу переместиться на другой уровень блаженства.
Но вернусь к своему пробуждению. Итак, свет затуманился, зато послышались голоса. Мужской и женский. Я начал различать слова и снова привыкал понимать их. В мире света они ведь не нужны, там любая мысль - это просто желание, а речь - перетекание от одного желания к другому. Там даже нет слова «Бог» - только ощущение чего-то тёплого и родного, невербальное осознание ласковой заботы.
- Как чувствует себя Маркус? - произнёс мужской голос. - Без изменений?
- Стабилен, - ответил женский голос. - Кстати, Джимми, профессор Эстергази заинтересовался его случаем. Вчера прислал письмо. Просит передать Маркуса им. Они вроде бы испытывают новое лекарство. Им нужен коматозный кролик. Надо бы с Джекобом Миллером, его братом, переговорить.
- Хорошо, возьми это на себя.
- Вы обо мне? - с трудом удалось мне произнести первую за двадцать лет фразу, после чего я открыл глаза и зажмурился: из огромного окна мне в лицо ударил тяжёлый сноп солнечных лучей.
- Добро пожаловать домой! - послышался удивлённый и радостный голос женщины.
Потом я учился ходить, меня возили по всяким томографиям и рентгенам, в бассейн и тренажёрный зал. Ну, а потом отправили в санаторий где-то под Дувром, где я медленно привыкал к своему телу, которое оказалось чертовски неудобной, громоздкой штукой.
Я бы провёл там ещё с месяц, но мне очень хотелось повидаться с вами, с тобой и Моникой, вот меня и доставили прямо к твоему дому.
- С Моникой? Да уж... - замялся Джек.
- А что с нею?
- Да всё хорошо. Просто она давно уже замужем. Причём в третий раз. Навещала тебя месяца два кряду, всё плакала, а в один прекрасный день заявила мне, что ты, конечно, её первая любовь, но ей нужно думать о своей жизни, а не о твоей коме.
- Счастлива?
- Да как сказать... Не то чтобы очень, но, судя по всему, не унывает. Постарела, волосы красит в противный рыжий цвет. Зато она член совета директоров «Этернидад». Кстати, это она оплачивала твоё пребывание в клинике Джеймса Дукакиса.
- Да, бедная Моника, ей явно не хватает света, - задумчиво произнёс Маркус. - Вот так, у кого-то света в избытке, а кому-то ни лучика не досталось. Ну, скажи мне, как можно жить на земле, где нет справедливости?
- Вижу, ты в коме своей так и не отвык задавать риторические вопросы.
- Может быть. Зато я принёс вам ответы. Я хочу дарить людям свет. Он распирает меня, лезет из всех пор. Мне не унести такого количества благодати. Я должен поделиться с теми, кто обделён блаженством...
- Боже, писатель Маркус Миллер стал пророком, святым Маркусом! - засмеялся Джек. - Остановись, пока не поздно! Ещё одной религии мировой интеллект может не выдержать.
- Не смейся, Джек, я серьёзно.
- Серьёзно - то, во что превращается мир. Боюсь, ты не впишешься в новую реальность. Особенно с этой своей идеей наделения несчастных какой-то невидимой благодатью.
- Не знаю, во что превращается мир, но в глазах людей я вижу такой мрак... Может быть, раньше просто не замечал его, не вкусив света...
- Мрак... - Джек встал и снова занялся приготовлением кофе. - Возможно, мы и в самом деле темнеем внутри. Отсюда и стремление людей к развлечениям. Вероятно, чем больше на земле хлеба, тем жаднее становятся люди до зрелищ. Ты же ехал сюда - видел, во что превратился наш когда-то тихий городок.
- Да уж, мегаполис какой-то. Сначала я думал, что водитель перепутал дорогу и привёз меня в Лондон или Манчестер.
- Но это ещё не предел. Строятся новые районы. Город расползается, как раковая опухоль. И подобное происходит по всему миру. И всё из-за тяги людей к зрелищам. Почти каждую неделю у нас проводятся футбольные матчи, кинофестивали, сюда приезжают знаменитые театральные труппы и цирки, музыканты и всякие проповедники. Дошло до того, что даже церкви для привлечения прихожан устраивают феерические шоу с голограммами, модной музыкой и выступлениями иллюзионистов и акробатов. Аттракционы работают круглосуточно, туристы и болельщики шатаются по ночным улицам из кабака в кабак и горланят в своё удовольствие. Какой-то Лас Вегас, ей богу. А мэр хвастается этими сомнительными достижениями и обещает построить ещё одну ветку метро и с дюжину стадионов. Как будто мало тех двадцати, что уже есть. Безумие!
- Просто людям не хватает света, - сказал Маркус, - вот они и тянутся к ярким блёсткам.
- Ясно, что не хватает. Но почему они не ищут его в книгах, в хороших фильмах, в классической музыке, в трагедиях Шекспира? Знаешь ли ты, что тиражи книг смехотворно малы? Есть ещё интеллектуалы, читающие и думающие, но это вымирающий вид.
- Значит, я пришёл вовремя. Я изменю мир.
- Да брось ты, Маркус! Тебе уже скоро пятьдесят пять, а ты рассуждаешь как юный романтик. Что ты сумеешь сделать? Уговоришь людей думать мозгом, а не глазами?
- Я стану проповедовать свет! - восторженно воскликнул Маркус. - Я раздам людям радость, блаженство! Увидев своё светлое нутро, они отвратятся от суррогатов и возжелают истинной красоты.
- О Боже, только не это! - всплеснул руками Джек. - Похоже, ты в этой своей коме совсем тронулся умом. Послушай себя, что ты несёшь! Это же речь Дон Кихота, собравшегося спасать обиженных и оскорблённых, борясь с мельницами. «Отвратятся», «возжелают»... Помнится, ты был непримиримым врагом подобных словесных динозавров. Спасать мир он будет! Одумайся, пока не поздно!
- Я одумался двадцать лет назад. Бог преобразил меня и послал положить конец бездуховности.
- Хорошо, допустим. И что ты намерен делать?
- Кофе сейчас убежит, братишка. Не отвлекайся. А я... Что я буду делать? Знаешь, кажется, я вовремя явился. Всё способствует моей миссии: и тяга людей к зрелищам, и большое количество цирков и стадионов. Это как раз то, что мне нужно. Я соберу вокруг себя приверженцев, затем, когда моё имя станет известным, стану проводить сеансы перед десятками тысяч зрителей. И назову своё учение... как бы его назвать? Ну, к примеру, световым катарсисом. А что? Звучит неплохо! Я найду способ передавать людям свой свет. А уж он не позволит им распыляться по мелочам и поведёт их прямиком к Богу.
- Хочешь стать ещё одним петухом, таким же, как те, что кричат на каждом углу «аллилуйя»? - перебил его Джек. - Да будет тебе известно, что мир наводнён подобными проповедниками! Многие из них даже фокусы умеют делать, на профессиональном уровне, настоящие чудеса! Волосы на голове дыбом встают, когда какой-нибудь тщедушный клоун во имя божие сажает в бочку ассистентку и бросает туда же гранату. А после взрыва собирает на столе кусочки окровавленной плоти. Потом молится своему богу, ассистентка встаёт целая и невредимая и под оглушительную какофонию органа, ударной установки и полусотни виолончелей исполняет на столе танец живота. Вот что нужно зрителям. А ты им какой-то свет хочешь предложить. Да тебя же засмеют! Таких желающих удивить человечество - миллионы и миллионы, но пробиваются к славе и богатству только те, кто удивляет по-настоящему, до дрожи, до замирания сердца.
- Ты не хочешь понять меня, Джек! Не удивлять скучающих я пришёл и уж точно не богатеть. Я буду исцелять человечество от внутренней, душевной темноты.
- Да понимаю я всё! Просто никому ты и твой свет не нужен! Лучше вернись к литературе. Тебя ещё помнят, твои рассказы читают... Много не заработаешь, но и с голоду не умрёшь. А со временем, может, и мода на чтение вернётся. Бери от жизни своё и не лезь в чужую нишу, а то и своё потеряешь, и чужого не ухватишь.
- Мудрые слова, братишка, и всё же я попытаюсь. Нельзя же, обладая сокровищем, хранить его в подвалах неприступного замка, пока дороги забиты нищими.
- И ты уверен, что у тебя получится передавать свой свет другим?
- А это мы проверим. Можешь пригласить к себе с десяток друзей?
- Могу.
- Скажи им, что маг будет преподавать им искусство медитации и откроет двери вечного блаженства.

***

В квартире Джекоба Миллера во всю веселились. За длинным столом в гостиной сидели: пожилой католический священник, четыре врача, коллеги Джека, тоже в возрасте, зато при каждом - по молоденькой подружке, десятой была мисс Хендрикс лет сорока с небольшим, одиннадцатой - миссис Чейз, которой едва исполнилось девятнадцать. Двенадцатым был сам хозяин, а его брат Маркус... Не стану его считать, дабы не навлечь на себя и читателя неприятностей.
Настроение за столом было более чем приподнятым благодаря коктейлям и бутылке шампанского, а подружки врачей, сходив вчетвером в туалет, привнесли в него и немного конопляной развязности. Святой отец рассказывал не совсем приличные анекдоты из жизни лукавых монахов и доверчивых мирянок, а врачи и их подружки, перешёптываясь, то и дело разражались громогласным хохотом. И только мисс Хендрикс и миссис Чейз скромно помалкивали и смущённо улыбались после каждого анекдота отца Патрика.
Маркус вёл себя естественно, поддерживал любую тему разговора, но его глаза были напряжены и надолго останавливались на каждом из гостей, словно он искал среди них того единственного, кому мог бы доверить страшную тайну.
- Ну, а теперь, друзья, сеанс поедания света! - провозгласил наконец Джек, встав из-за стола.
- Это что-то вроде глотания огня? - осведомился священник.
- Увидишь, Патрик, - ответил ему Джек. - Не всё сразу. Мой брат обещает нам нечто необычное. Рассаживаемся на диване и на тех стульях. И выполняем все требования маэстро.
Когда зрители заняли предложенные им места, Маркус медленно, задумчиво прошёлся по гостиной.
Внезапно остановившись, он постоял с полминуты как будто в нерешительности и быстрым шагом вышел из комнаты. Гости переглянулись. Священник пожал плечами.
- Что это с ним? - спросила мисс Хендрикс.
- Подождите, сейчас выясню. - Джек выбежал вслед за братом. Тот стоял в коридоре, спиной прислонившись к стене. Глаза его были закрыты, губы беззвучно шевелились.
- Маркус, тебе плохо?
- Всё хорошо, - глухо ответил брат и, оттолкнувшись от стены, решительным шагом вернулся в гостиницу.
- Все смотрите мне в глаза! - скомандовал он, остановившись перед удивлёнными зрителями. Джек застыл в дверях, не решаясь войти - голос Маркуса, похожий на зов из глубокого колодца, испугал его и заставил съёжиться. - Внимательно смотрите! И не глазами, а всем своим существом! Мой свет перетекает в вашу голову, опускается в грудь, живот, ноги. Теперь вы светитесь, как отражения полуденного солнца в струях родника. Вы начинаете настоящую жизнь, данную вам не плотью отцов, но духом небесных сил.
Он отошёл в угол комнаты, сел на стоявший там стул и устало откинулся на спинку.
- О, Бог мой, Господь мой Иисус Христос! - воскликнул отец Патрик. - Пресвятая дева Мария! Слава тебе, Господи, за это чудесное просветление души! - Он встал с дивана, где сидел между мисс Хендрикс и миссис Чейз, и, пошатываясь, как пьяный, хоть и выпил за обедом не больше бокала вина, двинулся прямо к столу, опрокинув по пути стул, и чуть было не упав. - Я вижу славу Господа! - Он налетел на стол, согнулся, лёг грудью на тарелки и бокалы и стал загребать руками посуду, сметая её на пол.
В это время на ноги поднимались остальные гости. С возгласами: «Свет! Мы видим свет! О, какой сладостный свет!» - они стали разбредаться по гостиной, наталкиваясь на мебель и друг на друга. Один из врачей растянулся на полу. Мисс Хендрикс обняла другого врача и стала петь, а миссис Чейз зашлась истерическим смехом.
Так они и бродили по комнате, спотыкаясь, толкая друг друга, падая, поднимаясь и издавая восторженные восклицания.
- Маркус! Что ты сделал? - воскликнул перепуганный Джек. - Они же слепы!
- Они узрели свет, - спокойно ответил Маркус, протирая носовым платком вспотевшее лицо.
- Нет, я этого не выдержу! - Джек выбежал из комнаты, где продолжалось хаотичное блуждание слепцов, восхищённых открывшейся им истиной.

***

- Здесь тебя не найдут, - сказал Джек, изнутри запирая тяжёлую металлическую дверь.
- Зачем ты привёз меня в этот бункер? - Маркус расхаживал по довольно просторному помещению, уставленному по стенам стеклянными шкафами, разным медицинским оборудованием, носилками, тележками, металлическими столами...
- Извини, ничего другого найти пока не удалось. - Джек сел на железный стул с кожаным сидением. - Не гостиница, но на первое время сойдёт. Ключ есть только у меня и Фреди Санчеса. Так что никто тебя не побеспокоит. А пока я подумаю, что с тобой делать дальше.
- Я не стану сидеть в этом склепе! - возмутился Маркус. - Я не для того явился в мир. Моё дело - дарить свет. Неужели твой мещанский умишко не может постичь величия моей миссии?
- Боже мой! - Джек схватился за голову. - Ты что, совсем ничего не понял? Ты ослепил сразу одиннадцать человек! Врачи разводят руками: люди ничего не видят, кроме какого-то внутреннего света. И, что самое странное, им безразлична их слепота, причины которой, кстати, объяснить невозможно, ведь глаза у них в полном порядке. Поэтому ими занимаются психиатры. Но и те в полной растерянности, случай уникальный. Бедняги, что ты сделал с ними? Они явно не в себе, им кажется, что они созерцают истинный мир и самого Бога...
- Так оно и есть, - прервал его Маркус, нервно вышагивающий по комнате. - Они живут с Богом в сердце и больше не будут отвлекаться на мирскую суету. То, что я пережил вне тела, эти везунчики проживают всем своим существом: и плотской составляющей его, и духовной. Это же не просто катарсис, но спасение, обещанное три тысячи лет назад на берегу Иордана.
- Всё ясно, - погасшим голосом проговорил Джек. - Ладно, я тебя пока оставлю. Не скучай. Скоро придёт Фреди, он принесёт постельное бельё, кое-какой еды. А я пока найду для тебя...
- Выпусти меня в мир! Он ждёт меня! - торжественно провозгласил Маркус, заламывая руки и глядя на брата с мольбой в светящихся безумием глазах.
- Позже. Прости меня, но так надо. Или ты хочешь, чтобы стражники синедриона или воины Пилата схватили тебя прежде, чем твоя благая весть разнесётся по юдоли плача?
- Хорошо, смирюсь пока. - Маркус тяжело опустился на стул. - Только не тяни. И подготовь мне на этот раз более многочисленную аудиторию. Я буду выбирать из неё учеников, апостолов.
- Постараюсь, брат. Пока.

***

Джошуа Эриксон, сорока лет от роду, невысокого роста, внешне непримечательный, с серым цветом лица, отличался умными, пронзительными глазами человека, знающего цену не только себе, но и всем, кто имел с ним дело. «Цена» было главное слово в его лексиконе. Цена была богиней, которой он приносил в жертву не только свои силы, но и жизни «объектов». Он был талантливым организатором и аккуратным исполнителем заказов. «Воля клиента важнее десяти заповедей», - говаривал он, инструктируя своих «подчинённых», а попросту - боевиков, готовых выполнять самые грязные задания.
Однако на этот раз заказчика интересовало не лишение «объекта» жизни, а кое-что посложнее.
- Поймите меня правильно, он мой родной брат, - говорил Джекоб Миллер сидящему напротив него, по другую сторону письменного стола, Джошуа Эриксону. - Я не хотел бы, чтобы он пострадал более надлежащего... Главное - обезвредить сумасшедшего, вернуть его в мир светлых снов, а уж я продолжу о нём заботиться. Мне не привыкать.
- Не волнуйтесь, мистер Миллер, воля клиента важнее десяти заповедей. Всё сделаем, как вы сказали. И даже доставим вашего брата в больницу.
Он встал и мило улыбнулся поднимающемуся на ноги Джеку, который не мог не ответить ему неуверенной, но искренней улыбкой, хоть в сердце его бушевала гроза: молнии совести пронзали чёрный туман страха.

***

- Ну, что, Джимми, как он?
- Садись, Джек. Выпить хочешь?
- От глоточка не откажусь.
Джеймс Дукакис плеснул виски в два стакана и один стакан подал Джеку, присевшему на краешек кресла, а сам, расстегнув медицинский халат - в кабинете было жарко - утроился на диване.
- С ним не так всё плохо. Ты же знаешь, Маркус - крепкий парень. Если бы не падение с третьего этажа двадцать лет назад...
- По-прежнему считает себя спасителем?
- Увы... Да уж, длительное пребывание в коме, даже несмотря на все достижения медицины, не может не сказаться на психике. Кстати, тебе известно, что родственники ослепших подали на него в суд?
- Плевать, - отмахнулся Джек. - Что у них есть на него? По какой статье можно его обвинить? Тем более невменяемого... Судов я не боюсь. Другое меня угнетает... Могу я навестить его?
- Да, конечно, иди. Он в тридцать восьмой. Послушай, как ты поступишь? Отдашь его психиатрам?
- Нет! - испуганно воскликнул Джек, поднявшись с кресла. - Я буду заботиться о нём. Я его брат, и только во мне живёт надежда на то, что всё с ним будет хорошо. Сам знаешь, Джимми, кроме надежды на счастье ближних, у нас нет ничего.

***

- Это ты, братишка?
- Я, Маркус. Как ты узнал, что это я? По звуку шагов?
- Нет, я чувствую тебя, твой страх, твою нечистую совесть. Твоя душа тёмным пятном проступает на светлом фоне божьей любви.
Лежащий на больничной койке Маркус, чьи глаза были забинтованы, протянул руку. Подойдя к нему и присев на край койки, Джек пожал его горячую ладонь.
- Ты как?
- Держусь. Худшее позади. До сих пор перед глазами стоит тот незнакомец. Невысокий, с серым лицом, в больших тёмных очках. Он открыл дверь, вошёл и сходу, назвавшись Джоном Смитом, заявил, что его клиент, некто сэр Генри Солсбери, хотел бы видеть меня. Он, мол, мой давний поклонник. Хочет, чтобы я подписал ему свои книги и оценил кое-что написанное им самим. Ты знаешь, я писатель, даже слабый отголосок похвалы и признания тешит моё самолюбие и ослепляет бдительность... Нет, не гожусь я для этого тёмного мира, мой свет беспомощно тонет в нём, как «Титаник», налетевший на айсберг... Короче говоря, я с радостью согласился ехать с ним к его богатому клиенту. К тому же я тешил себя надеждой просветить и этого Солсбери... Но никакого сэра Генри там не было. Когда мы вошли в ветхий особняк где-то за городом, меня схватили четверо здоровяков с медицинскими масками и тёмными очками на лицах, привязали к столу, и один из них скальпелем проткнул мне глаза... Вот так, братишка, дьявол лишил меня возможности спасти мир. Теперь я никто...
- Не унывай, Маркус! - Джек с трудом сдерживался, чтобы не заплакать. - Ты не никто. Ты Дон Кихот, выбитый из седла хитрым, лживым соперником. Ты научишься жить без глаз...
- Да, ты прав, братишка. Лишив меня зрения, враг человеческий бессилен был погасить свет, тот, что во мне. Я поправлюсь и буду писать стихи о том, что я пережил ТАМ и что остаётся во мне здесь. Я найду способ передать миру свой свет!
- Конечно, Маркус, я уже купил нам дом на берегу моря. Тебе там будет удобно. Всего один этаж, комнаты просторные...
- Знаешь что, братишка... - Маркус запнулся, сглотнул тяжесть, подступившую к горлу и прошептал: - Я прощаю тебе твоё предательство. Даже Иуда достоин света, тем более если он мой брат.
Рассказы | Просмотров: 127 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 05/04/21 22:55 | Комментариев: 4

Ветер, фиалку лаская,
не ведает, как ей больно.

Разругался ты, Лир неприкаянный,
с весною, трёх жизней достойной.

Цветок под туманом полуночи
вспоминает объятия ветра.

Ищи же, король злополучный,
презренные крохи света!

Вернувшийся ветер плачет
и с земли лепестки подбирает.

Знаешь, Лир, ты погас уж, а значит,
кто-то, веря в тебя, сгорает.
Психологическая поэзия | Просмотров: 101 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 25/03/21 16:08 | Комментариев: 0

Что ж ты, ветер, мокрой своей улыбкой
не в губы целуешь меня, а в лоб?
Значит, ты больше не любишь старого поэта?
Или собрался меня хоронить?
Даже твоя соседка луна
льёт на меня не седину печали,
а холодный хрусталь насмешки.

Неужели, ветер, ты плачешь?
Да брось, дружище!
Я ещё в состоянии тебя приласкать
и потрепать за ухом,
как в ту блаженную пору...

А помнишь, ветер, как бледный мальчик
оживлял на ладони снежные звёзды?
Нет, ты ошибаешься, ветер,
не свет это был, а точно снег!
Дело-то было зимой,
вернее, на самой кромке счастья...

Да, похоже, время пробежало по кругу
и снова свело нас с тобою.
Точно такая же ночь.
Такие же тряпки облаков,
протирающие столешницу луны.
А завтра - первое марта.
А потом - либо жизнь, либо смерть,
в зависимости от настроения Бога
или от его новой задумки...
Для чего ему нищий старик,
этот ссохшийся сгусток молчания,
к которому не подобрать живительной рифмы?

А помнишь, как я шептал тебе стихи
о своей первой настоящей боли?
Ты слушал меня,
поглаживая мне озябшие колени,
а твои внимательные глаза
помогали мне не плакать.
Тогда ты впервые поцеловал меня в губы.
Я облизнул их -
и они оказались солёными.
Ты ещё сказал мне,
что это не я заплакал,
а мои стихи,
которые не выдержали одиночества
и решили всё рассказать тишине,
той, что уместилась на моей ладони,
где дрожала каплями растаявшего лунного света.
Помню, как ты слизал её,
и я вздохнул с облегчением,
и моя первая настоящая боль
впервые мне улыбнулась.
Верлибры | Просмотров: 144 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 24/03/21 17:28 | Комментариев: 4

Рыжие пряди осеннего вечера
падают на сосновые брови.
Ещё один день угасает,
глядя на меня глазами больного ребёнка.

Увы, свет не умеет жить вечно,
любое солнце уходит во тьму
и становится обескровленной луною.

Неумолим закон Вечной Ночи,
судии в звёздной мантии,
палача с ледяной улыбкой.

Чем меньше огня,
тем больше чёрного дыма
из бездонных ноздрей космоса.

А глупый свет тянет к земле слабеющие руки,
умоляя тех, у кого есть сердце,
впустить его в свою грудь
и оставить там хотя бы тусклою свечкой.

Я гляжу на закат сквозь непрошеные слёзы,
пытаясь уверить себя в том,
что нет мне дела до умирающего дня,
ведь завтра родится ещё один
и будет достойной заменой этому...

Но сердце шепчет
(кричать оно давно разучилось):
«Сделай хоть что-нибудь!
В золе ещё дышат
ждушие тебя угольки.
Раздуй их,
спасая от ночи если не мир,
то хотя бы свою совесть,
свою любовь,
распятую на кресте необходимости!»

Но я продолжаю стоять на берегу реки,
уносящей последние радуги заката,
а свет всё так же доверчиво глядит на меня
и, надрывая жилы, рвётся с цепи одиночества.

О боже, как же темно в моём сердце!
А пальцы ужаса, смыкаясь над свечкой,
душат последнюю надежду на помощь светлого Бога...

«Не плачь, - говорит мне гаснущая Вселенная. -
Слезами не погасить моего чёрного огня,
да и никто, кроме луны, их не увидит,
никто, кроме ветра, не коснётся их поцелуем.
Они светятся только под лучами любви,
а она в эту глухомань не заглянет.
Свыкайся же с темнотою вечности!
Почаще гуляй по кладбищу равнодушия,
невольно читая на плитах погасшие имена,
а если найдёшь своё имя,
не уверяй себя в том, что это твой тёзка,
потому что и в той могиле,
и во всех остальных упокоился ты,
свет, который не умеет жить вечно».
Верлибры | Просмотров: 131 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 06/03/21 16:03 | Комментариев: 4

Сгорбленный месяц несёт на плечах
тяжёлую пустоту ночи.

Открытый рот могилы пахнет сырою вечностью.

Осенняя печаль скинула на землю погоста туманный свой плащ
и обнажила скорбную тишину.
И смотрит на разверстые уста смерти,
словно хочет сказать ей о боли,
упавшей на чашу весов
и перевесившей все добродетели и все грехи
того, кто ещё вчера пытался остаться человеком.

Чернота безбрежна,
но на её глади тут и там
всплывают островки радости.
Слышишь? Где-то веселятся, играя свадьбу;
а кто-то насвистывает «et si tu n'existais pas»,
стоя в пятнышке света у фонарного столба
и стыдливо пряча за спиною букет осенних цветов;
а кто-то смеётся шуткам друзей...

О, как же мы любим смеяться,
закрывая глаза,
чтобы не видеть безмолвных уст могилы.

Но кто смеётся последним?
Конечно же, смерть,
сосущая карамельки гробов
и своим немигающим взором
вселяющая ужас в молодых и здоровых
и заставляющая ребёнка впервые всмотреться
в зрачки неизбежности.

А месяц остановился
и, заглянув в чёрное окно,
плачущее белыми отблесками,
созерцает лежащего прямо,
слишком уж прямо,
видящего не суетливые сны,
а мрачную реку вечности.
И месяц, обвитый горьким туманом,
кажется ему Хароном,
что задумался, опираясь на шест,
но вот-вот оттолкнётся и поплывёт
прочь от беспечных иллюзий,
туда, где нет ничего, кроме Правды.

А потом останется тяжесть пустого неба,
а потом рассвет разгонит призраки,
которым снова не удалось рассказать людям о том,
каково это быть бессмертным,
то есть изгнанным из жизни.

И только та, что пойдёт за гробом,
таким страшным и таким родным,
сможет ощутить сразу две боли:
свою неподъёмную боль
и фантомную боль того,
кто уже никогда не протянет к ней
сведённых страданием ладоней,
прося одного: облегчения.

И сердце каждого видящего её замолчит...
Но поймёт ли хоть один из тысячи,
какие муки скрутили эту смиренную жизнь
и выжимают из неё сухие слёзы?

Кто не отвернётся от глаз той любви,
что, вдруг очнувшись бездомной собакой,
глядит на комок глины,
медленно катящийся с кучи свежей земли
прямо в открытый рот вечности?
Верлибры | Просмотров: 148 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 26/02/21 16:11 | Комментариев: 3

Хотя бы не Богу - пусть всего лишь человеку,
но помогите сойти с креста!
Вас же много, а он один.
Наверное, поэтому его и распяли?

Вот ещё к одной свечке
тянется голодная пасть темноты,
а рассвет, что царил над планетой,
той, что видела во сне
исщерблённое взрывами лицо войны,
вблизи оказался луною,
блуждающей между солдатами,
убитыми только за то,
что каждый из них
был просто одиноким человеком.

А если бы кто-нибудь из них воскрес?
Наверное, немало нашлось бы желающих
сунуть ключ знания в его смертельную рану,
вместо того чтоб обнять его
и помочь ему дойти до неба.

Ну, что ты смеёшься над моим бредом?
Ты думаешь, что сильнее меня
и что не один в этой комнате?
Сходи лучше к соседу,
да, да, к тому самому,
к злейшему своему недругу:
как раз в этот миг он привязывет верёвку к крюку,
который сам старательно ввинтил
в клочок, оставшийся ему от небес.

Или ты считаешь себя ярким, как возглас «эврика»?
Тебе кажется, что любой прохожий оценит твою красоту?
Ты-то сам способен отличить её от улыбки скелета?
Сам-то ты давно открывал глаза, видящие только сны?

Скажи мне, кто тебя сирого заметит,
пока не откроют гроб твоего одиночества?

Торопись, мой друг!
Стрелки часов уже упёрлись в зенит
и вот-вот прорвут тонкую кожицу твоего неба,
и оно лопнет, как воздушный шарик,
и не будет больше ни верха, ни низа,
ни твоих добродетелей,
ни чужих пороков, в которых погрязли твои друзья, -
будет лишь Бог, тот, что всегда один,
тот, кому ты так и не помог
спуститься к тебе с креста.

Скорее же сними саван с сердца!
Оно ещё живо,
оно открывает глаза,
оно хочет увидеть тебя...
Верлибры | Просмотров: 115 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 24/02/21 14:10 | Комментариев: 4

«Добро пожаловать в Фейри Вуд! Уютные бунгало, прозрачная озёрная вода, целебный лесной воздух, а также изысканные блюда и лучшие вина - всё это ждёт вас в нашем суперкемпинге! Семьям из трёх человек - скидка десять процентов на все услуги! Только у нас вы отдохнёте по-настоящему!» - так было написано на обложке рекламного проспекта, который вместе с письмами десятилетний Марк Финли вынул из почтового ящика.

- Мама, папа! - весело закричал он, ворвавшись в дом. - Вы никак не можете придумать, куда нам поехать, а я вот что нашёл!

Он подбежал к отцу. Тот сидел перед телевизором в низком кресле, и всё равно Марк был ниже его ростом. Он вообще плохо рос, и в классе его дразнили Коротышкой. Но он, хоть и обижался на злых мальчишек, самый низкий из которых был выше его на целую голову, но не унывал, так как отец любил повторять, что среди великих людей прошлого было немало низкорослых, например, Уорвик Дэвис, Маленький Мук и Семеро Гномов. «Главное, - говорил отец, - расти внутренне, умом и сердцем, и тогда ты станешь выше всех тех глупых верзил, что сейчас насмехаются над тобой и кажутся тебе великанами».

Марк протянул отцу почту, положив буклет сверху.

- Что это? Фейри Вуд? Это где? Марк, пожалуйста, подай мне очки. - Гордон Финли был ещё совсем не старый, но без очков мог читать только крупные буквы. - Джесси! Хотела бы ты оттянуться в лесу?

Он любил жаргонные словечки, хотя его жена была недовольна тем, что они вылетают из его уст в присутствии сына.

- Что сделать? - донёсся с кухни её не то удивлённый, не то раздражённый голос.

- Я имел в виду «отдохнуть», дорогая.

В то утро Гордон был в отличном настроении и не хотел вступать в лингвистический диспут с женой о том, какие слова допустимы в присутствии ребёнка. Вообще-то он считал, что в мире нет ни одного слова, какого не должен был бы знать десятилетний мальчик, даже если с виду ему не дашь и шести. «Но попробуй переспорить женщину, - говаривал он приятелям. - К сожалению, только из-за упрямства жены в моей семье продолжается словарная дискриминация».

Джесси вошла в гостиную, вытирая руки о передник. Муж протянул ей буклет. Пока она изучала его, Марк стоял за креслом отца, напряжённо ожидая, что же они решат.

Он так хотел поскорее вырасти «умом и сердцем», что проверял этот невидимый свой рост по отношению родителей к его словам и поступкам. Если они соглашались с доводами сына, серьёзно качая головой, значит, принимали его как равного себе, а если смеялись или снисходительно улыбались, это означало, что они не замечают его истинного роста. И тогда он обижался на них, расстраивался и ломал голову: а что бы ещё такое придумать для доказательства того, что он уже достаточно взрослый?

Как же трудно приходится ребёнку, когда он пытается заставить взрослых видеть себя высоким и достойным настоящего, а не игрушечного уважения!

Но на этот раз они были согласны с ним, и отец даже потрепал его по плечу, что позволял себе лишь в общении со своими взрослыми друзьями.

На следующий день они сели в автомобиль, Гордон откинул верх, и они полетели по ровному и прямому шоссе в Фейри Вуд. Оказалось, что это место не обозначено ни на одной карте. Хорошо, что в буклете подробно описывался кратчайший маршрут прямо от их дома до места назначения.

И всё равно найти кемпинг оказалось не так просто. Он как нарочно прятался в самой глухомани.

Наконец, поплутав по просёлкам и проехав с милю по лесной дороге, они увидели огромную деревянную арку с вырезанными на ней буквами «Отдых для всех!»

- Посмотрим, для всех ли он, - сказал папа.

Над ними проплыла арка и сомкнулись кроны высоченных деревьев с необычно тёмными широкими листьями. Они проехали ещё немного и вдруг чуть было не врезались в огромную ветку, неожиданно упавшую перед ними на дорогу.

- Вот чёрт! - крикнул Гордон, резко затормозив.

- Что ты сказал? - Джесси снова собралась было упрекнуть его в употреблении недозволенной лексики, но попала под горячую руку.

- Я сказал: «Вот чёрт!» И это, чёрт возьми, вполне подходящее выражение, когда на тебя падает дерево!

- Но смотри, - сказала испуганная Джесси, забыв о бранных словах, - ветка не отвалилась от дерева, а просто согнулась и легла на землю, как будто она не деревянная, а сделана из пластилина.

- Что за... - хотел было ругнуться Гордон, но жена перебила его:

- Позвони в кемпинг, пусть пришлют работников и расчистят путь. - Джесси тоже была раздражена.

Гордон вынул из кармана пиджака рекламный проспект и мобильный телефон. Но не успел он набрать номер, как тонкая лиана хлестнула его по лицу и выбила у него из рук мобильник.

- Что это было? - воскликнул он. - Кто здесь хулиганит?

- Мне это не нравится! - сказала Джесси. - Давай лучше уедем!

- Нет, сначала я всё-таки позвоню. - Он вышел из машины, нагнулся к лежащему на дороге телефону, но в это мгновение огромная ветвь ринулась на него сверху, обмотала его шею своим лианоподобным отростком и с лёгкостью, как будто это был не взрослый человек, а всего лишь пластмассовый манекен в костюме, подняла его высоко над землёй.

Марк и Джесси закричали от страха. Джесси хотела уже пересесть за руль, чтобы уехать прочь от этого ужасного места, однако её тоже схватила ветвь и точно так же, как и мужа, вздёрнула под самую макушку дерева.

С криком и плачем мальчик выскочил из машины, но почувствовал, как вокруг его груди скручивается твёрдая, но гибкая, как червяк, лиана. Отнеся его подальше от автомобиля и осторожно поставив на землю, лиана ослабила хватку. И всё равно он не мог сдвинуться с места. Бросив взгляд вверх, он не увидел ни мамы, ни папы и заревел с новой силой. Ему казалось, что он спит и видит кошмар; он быстро убедил себя в том, что это всего лишь сон, однако страх от этого не уменьшился.

И тут из леса вышел долговязый человек в просторном, длинном плаще цвета прелой листвы, в серой широкополой шляпе и чёрных резиновых сапогах. Но он даже не глянул на Марка, а сел за руль их машины, завёл двигатель и задним ходом поехал обратно. Миновал арку, развернулся и, поддав газу, исчез за поворотом.

Только тогда лиана отпустила мальчика, и он бросился бежать прочь из жуткого леса. Но не тут-то было! Несколько ветвей, упав перед ним, образовали поперёк дороги довольно высокую преграду. Тогда он побежал в противоположном направлении и вскоре оказался на широкой поляне, посреди которой возвышалось длинное одноэтажное строение. Он помчался к нему в надежде найти там людей и сообщить им о том, что случилось, но, споткнувшись о кочку, растянулся на траве и провалился в беспамятство.

- Новенький, - услышал он чей-то высокий голос, перевернулся на спину и вокруг себя увидел дюжину детей разного возраста.

- Вставай, - сказала девочка лет четырнадцати, самая старшая из всех, и, подав ему руку, помогла подняться на ноги. - Какой ты маленький. Сколько тебе? Пять?

- Я не маленький, - обиженно произнёс Марк. - Мне уже скоро одиннадцать.

И вдруг он вспомнил, что стало с мамой и папой, и заплакал.

- На вот! - Старшая девочка протянула ему жёлтый фрукт, похожий на яблоко. - Съешь - и тебе станет легче.

Яблоко оказалось таким ароматным и вкусным, что, несмотря на душившее Марка горе, он съел его и - странное дело! - действительно ощутил покой, и ему стало всё равно, где его родители и что с ними стало.

Дети отвели Марка в дом, который, как оказалось, был разделён на два помещения: одно для мальчиков, а другое для девочек. В обеих комнатах не было ничего, кроме коек, в два ряда стоящих вдоль стен.

- Что это за место? И что это за дом? - спросил Марк, сев на одну из кроватей.

- Мы все попали сюда так же, как и ты, - сказала Ивон, так звали старшую девочку.

- Кто же забрал моих родителей?

- Лес.

- Но зачем?

- Он кормит человеческим мясом огромных земляных червей. Они - хозяева этих мест, а лес только служит им и ловит им добычу.

- А вы их видели, этих червей?

- Иногда они высовывают из земли свои морды, чтобы проверить, всё ли у нас в порядке. Мерзкие создания.

- Но я видел ещё какого-то человека в плаще...

- Мы зовём его мистером Гоу. Он робот. Ничего не чувствует и не умеет думать. Только выполняет приказы червей, прибирает здесь и подстригает траву.

- А нас почему не съели?

- Потому что в нас мяса кот наплакал. Они ждут, когда мы вырастем, кормят нас жёлтыми яблоками, что растут на деревьях. Недавно лес схватил Питера, он жил здесь с двенадцати лет, ему как раз исполнилось девятнадцать, и он был очень толстый. Лакомый кусок для червей.

Так началась жизнь Марка на лесной поляне.

Каждый день дети играли в мяч или в прятки в лесу, который их не трогал, если они не стремились удрать. Ивон придумывала всякие страшные истории и по вечерам рассказывала их. Если бы не сознание того, что они всего лишь ягнята, которых выращивают на мясо, поляну можно было бы считать раем.

И всё же наркотик, содержащийся в яблоках, хоть и избавил детей от сострадания к погибшим родителям и страха перед собственной участью, всё же не мог усыпить в их сердцах жажду свободы. О побеге говорили часто, но как о чём-то недостижимом. Эти разговоры пробуждали в них воспоминания о счастливом прошлом и неясное беспокойство. Однако все понимали, что это лишь красивые слова, приятные на вкус, но ни к чему не приводящие.

Как-то раз, собрав детей в доме, Ивон обратилась к ним загадочным шёпотом:

- Я придумала! Будем играть в индейцев!

- Только для этого ты и собрала нас? - пробурчал тринадцатилетний Стив, который считал себя взрослым и редко участвовал в общих забавах.

- А ты сначала дослушай, а потом будешь ворчать, - ответила ему Ивон. - Итак, мы будем бегать по лесу и играть в индейцев. И ждать, когда к нам приедет очередная машина. Черви, конечно, умные, да и лес не промах, но они сделали одну ошибку: взяли себе в помощники безмозглого робота. Он-то нам и поможет. Нам очень повезло, что сюда попал Марк. Он такой маленький и лёгкий, что, если заберётся под плащ мистера Гоу и повиснет у него на плечах, тот его даже не заметит. Как обычно, робот сядет в машину и уедет из леса, чтобы от неё избавиться. И увезёт с собой беглеца. Вот так всё просто. Выбравшись на волю, Марк расскажет всем об этом дьявольском месте, приедут военные и освободят нас. Как вам такой план?

Все удивлённо уставились на Ивон. Даже скептик Стив не в силах был скрыть восхищение её изобретательностью. А потом они вопросительно посмотрели на Марка.

- Я готов, - спокойно согласился тот.

Целыми днями дети усердно делали вид, что играют в индейцев, носились по лесу, кричали, свистели, смеялись, так что черви, если они и вправду могли мыслить, были довольны тем, что их ягнята так активно наращивают мышцы.

Чаще всего они играли поблизости от навеса, где на железном стуле сидел мистер Гоу и казался мёртвым.

- Он заряжается, - сказала однажды Ивон, когда они подошли к навесу совсем близко. - Видите, красная лампочка мигает. Когда загорится синяя, значит, аккумулятор полный.

- Но кто же его сделал? - спросил Марк. - Неужели черви?

Ивон неуверенно покачала головой.

- Не думаю. Судя по всему, сами черви - пища для более разумных существ. Но их мы не видели. Вероятно, они куда-нибудь отправились и ещё не вернулись.

- Кто же они?

- Кто знает? Но всё говорит о том, что это инопланетяне.

- Не верю я в них, - небрежно бросил Стив.

- Ну и не верь, - презрительно отрезала Ивон. - А как ещё ты объяснишь всё, что здесь происходит?

Стив растерянно пожал плечами.

- То-то и оно! - продолжала Ивон. - Разве эти деревья земные? А черви? А мистер Гоу? Видел ли ты на Земле хоть одного робота, настолько похожего на человека? Думаю, инопланетяне приземлились где-то поблизости и решили пожить здесь какое-то время. Или даже остаться на Земле навсегда. Посадили этот лес, выпустили своих домашних свиней - червей, а мистеру Гоу поручили следить за порядком. Но что-то у них случилось, у этих пришельцев. Наверное, им пришлось срочно возвращаться на родную планету. Или какой-нибудь земной вирус погубил их. А лес так и остался. Может быть, они намерены ещё вернуться, кто знает? Но червей без них есть некому, они размножаются, еды им нужно всё больше, они съели всех зверей, вот и перешли на человечину. Логично?

- Вполне, - согласился с нею Стив. - Но кто печатает и рассылает рекламные буклеты?

Ивон развела руками:

- Не знаю! Вероятно, у мистера Гоу есть помощники там, на воле. Куда-то ведь девают они машины, чтобы их не нашла полиция. К тому же, возможно, инопланетяне предвидели и заранее просчитали все случайности. Они знали, что рано или поздно придётся кормить червей людьми, вот и приготовили всё. Так что помощникам мистера Гоу остаётся лишь время от времени класть в почтовые ящики свои приглашения.

Наконец настал день, когда, бегая по лесу, дети услышали вдалеке звук мотора.

- Пора, - шепнула им Ивон.

И они побежали к навесу, где сидел мистер Гоу. И как раз вовремя: он уже встал и медленно шёл по тропе. Они бросились к нему и сгрудились у него за спиной. Ивон и Стив выбежали вперёд и, путаясь у него под ногами, заголосили:

- Мистер Гоу, дай конфетку! Мистер Гоу, дай конфетку!

Робот остановился и стал осторожно отмахиваться от назойливых баловников. Этих мгновений хватило, чтобы Марк, под прикрытием остальных детей, нырнул под длинный плащ. Он ожидал увидеть под ним рубашку и штаны, но обнаружил лишь продольные и поперечные металлические трубки и полосы. По ним-то он и вскарабкался мистеру Гоу на плечи и упёрся ногами ему в поясницу.

Робот ничего не заметил и, как ни в чём не бывало, двинулся дальше - выполнять свою работу.

Через несколько минут Марк услышал женский голос: кто-то кричал и плакал. И вдруг голос замер. Мальчик понял, что деревья схватили очередную жертву. Ещё несколько минут - и мистер Гоу сел за руль. Машина тронулась.

Марк боялся, что робот откинется на спинку сидения и придавит его, но тот всё время сидел прямо и только покачивался. Так они ехали довольно долго. Мальчика сильно тошнило, у него совсем затекли руки и ноги. Но вот автомобиль остановился. Робот вышел из него, и тут пальцы Марка сами собой разжались, отказавшись ему повиноваться, и он свалился на землю.

Робот не заметил ничего подозрительного и даже не оглянулся. Он шёл к какому-то сараю, у дверей которого стоял ещё один человек, очень похожий на мистера Гоу. Он смотрел перед собой немигающими, будто слепыми глазами, и ему тоже не было до мальчика никакого дела.

Когда они оба вошли в сарай, Марк поднялся на ноги и огляделся: кругом расстилалась бескрайняя пустыня. Не долго думая, он бросился бежать. Куда глаза глядят - лишь бы подальше от роботов и ужасов леса-убийцы.

Стояла жара. На небе не видно было ни одного облачка, а вокруг - ни дерева, только редкие чахлые кусты да высокие, похожие на привидения кактусы.
Обессилев от бега, Марк посидел немного, отдышался и дальше побрёл медленным шагом. Он снял с себя рубашку, обмотал ею голову, и ему стало не так жарко. Но его всё сильнее мучила жажда. Он надеялся, что ещё немного - и он дойдёт до реки, однако день уже клонился к закату, а он так и не нашёл воды.

Наконец, почти обезумевший от зноя, жажды и усталости, он вышел на шоссе. Но в его сознании царил такой непроницаемый туман, что он даже не понял, что достиг спасительной дороги. И чуть было не попал под проезжавший мимо новенький «форд». За рулём сидел весёлый парень, а рядом с ним - очень красивая девушка.

Машина затормозила, девушка выскочила из неё и подбежала к Марку, который стоял, вытаращив на горящие фары ничего не понимающие глаза.

- Откуда ты взялся? - воскликнула девушка.

- Что ты делаешь здесь один? - спросил подоспевший к ней парень.

- Я хочу пить, - пробормотал Марк, и всё вокруг него закружилось.

Но он не упал, так как парень подхватил его на руки и отнёс в машину, а девушка дала ему воды.

- Надо их спасти! - сказал пришедший в себя мальчик. Он лежал на заднем сидении и глазами, полными страха, глядел на девушку, нагнувшуюся над ним.

Действие жёлтых плодов на его разум кончилось, и воспоминание о печальной судьбе родителей с новой силой сдавило ему грудь. И он заплакал.

- Кого спасти? - спросил парень, сев за руль.

- О ком ты? - Девушка сидела рядом с Марком и гладила его по голове, на которой уже не было рубашки - мальчик сорвал её и оставил где-то в пустыне.

- Сообщите военным! - продолжал сквозь слёзы восклицать Марк. - Их надо спасти, а то черви съедят их всех!

- Он бредит, - решил парень. - Перегрелся на солнце. Энни, смочи ему голову.

Они поехали. Марк продолжал плакать и пытался рассказать Энни, что с ним произошло, но его бессвязные слова казались ей лихорадочным бредом. Она положила ему на лоб мокрый носовой платок и, сжимая в руках его крохотные ладошки, пыталась успокоить его ласковыми словами. И постепенно Марк уснул.

Они приехали в город. Парень внёс спящего мальчика в отделение скорой помощи, а там уж им занялись врачи.

На следующий день, когда Марк проснулся, к нему в палату явились какие-то мужчины и женщины и, обволакивая его нежными взглядами, стали расспрашивать, что с ним случилось. И он, успокоенный лекарствами, рассказал всё, что знал.

Он говорил, а они жалостливо смотрели на него и время от времени переглядывались, пожимали плечами и качали головой, как будто отказываясь верить услышанному.

Через несколько дней его перевезли в какое-то странное заведение, где все к нему относились очень хорошо, но не хотели оставить его в покое: то приклеивали к нему провода, то вдвигали его в какой-то огромный круглый ящик... И всё расспрашивали да расспрашивали. В конце концов он не выдержал и закричал в их учёные лица:

- Хватит меня щупать и тискать! Лучше спасайте детей! Их же черви съедят! Немедленно сообщите военным! Пусть едут в Фейри Вуд! Надо спилить все эти страшные деревья и переловить червей. А ещё этот робот, мистер Гоу... Он так похож на человека, а на самом деле состоит из железяк. А в пустыне у него есть помощник... Их тоже надо поймать и уничтожить! Что вы на меня так смотрите? Вы что, не верите мне? Думаете, я всё это придумал?

- Успокойся, малыш, мы верим тебе, - ответили умные люди и начали вполголоса переговариваться незнакомыми словами, из которых Марк мог уловить лишь несколько: «стресс», «шок» и «тяжёлый случай».

Так продолжалось до тех пор, пока Марк не убедился, что никто не желает воспринимать всерьёз его слова, а вместо того чтобы спасать детей, оставшихся на поляне, его пичкают лекарствами и шушукаются между собой на каком-то тарабарском языке. А когда, не в силах пробудить в них хотя бы капельку доверия к его рассказам и разжечь в них сострадание к детям, обречённым на поедание червями, он выходил из себя, ему делали уколы, после которых в его изнывающем от страха сердце затухали всякие стремления, и он засыпал.

В конце концов он понял, что лучше ему помалкивать и делать вид, что он забыл всё, что пережил в проклятом лесу. И только тогда его оставили в покое.

А потом приехал дядя Патрик и тётя Мэри и забрали Марка в Ирландию. Там он продолжал учиться, его по-прежнему обзывали Коротышкой, а дядя, как когда-то отец, подбадривал его, говоря, что не в росте дело, а в состоянии души.

С тех пор прошло много-много лет. Марк уже вырос, но только внутренне: внешне он остался почти таким же маленьким. Зато он стал хитрым. Он никому больше не рассказывает о том, что пережил в лесу, а повторяет выдумку взрослых о том, что пережил сильнейший стресс, видя, как бандиты убивают его родителей. В самой же глубине его памяти остались мельчайшие подробности происшедшего в Фейри Вуд, и он точно знает, что всё это было на самом деле.

Получив хорошее образование и заработав достаточно денег, Марк Финли вернулся в Америку с одной только целью - найти ужасный лес и доказать-таки упрямым людям, что все его слова были правдой. Однако ему не удалось отыскать то жуткое место. А тут ещё жена родила двойню и тяжело заболела, и ему пришлось возвратиться в Ирландию и заботиться и о ней, и о детях, да ещё и помогать тёте Мэри ухаживать за больным дядей.

Вот так и живёт он, чувствуя себя крошечным, бессильным и разделённым надвое, и пытается забыть о своём неисполненном обещании, данном Ивон и другим детям, оставшимся на поляне.

Все знакомые и родные считают его добродушным, остроумным и общительным человечком, и он очень рад, что ему удаётся быть таким. А ещё он заботливый отец двух чудесных дочек-близняшек и любящий муж очень красивой и доброй, но, увы, парализованной Айрис.

И никто из них не знает, как тяжко ему хранить в душе страшную тайну. По ночам, когда его мучает бессонница, он думает о несчастных детях, которые спасли ему жизнь, а он им так и не помог, и их, конечно же, давно сожрали инопланетные черви. В такие ночи он встаёт с постели, подходит к окну и говорит, глядя на яркую луну:

- Лучше бы я погиб на той адской поляне, чем страдать от нечистой совести...

- Ты что-то сказал, дорогой? - слышит он с постели сонный голос жены.

- Спи, любимая, - отвечает Марк. - Это говорил не я, а тот мальчик, что был таким маленьким, слишком маленьким и, похоже, так и не вырос, а, напротив, стал ещё меньше.
Рассказы | Просмотров: 131 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 13/02/21 17:18 | Комментариев: 4

Дождливый вечер курит подмокший табак заката.
От низкого осеннего неба меня отделяет лишь тонкая кожа зонта.
Я гуляю по задворкам чужого мира,
по привычке называя эту околицу своей родиной.
Но что мне делать, если я люблю её?

Если бы я знал, что такое любовь
и в какой угол души она сиротливо забилась,
я бы сел рядом с нею на корточки
и спросил её прямо:
«Что тебе от меня нужно?»

Любопытно, что бы она ответила?
Или промолчала, смущённо улыбаясь?
Или попросила у меня воды?
«Какой воды?»
«Воды жизни».
«Что же это такое?»
Она бы погладила меня по голове,
как маленького ребёнка:
«Откуда тебе знать воду жизни,
если ты не знаешь,
что такое жизнь?»

И она была бы права...

Кто я такой,
чтобы рассуждать о любви и жизни?
Никакой я не мудрый старик,
а всего лишь испуганный мальчик,
притулившийся на обочине темноты.

Я - разучившийся летать ангел,
испачканный взорами праведных судей.

Когда-то я любил одного человека -
теперь же люблю одну деревню.
А что если это одна и та же любовь,
которая из последних сил
хватается за пожухлые травы,
за голые ветви,
за мокрые волосы дождливого вечера,
за строчки моих стихов?
Верлибры | Просмотров: 130 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 07/02/21 17:36 | Комментариев: 6

(Из романа «Склонившись к незабудке»)

Его звали Шарль, а её Луиза. Они знали друг друга с самого детства. Он безумно любил её, и она уверяла его, что любит. Они часто встречались, гуляли по городу, ездили на природу, Шарль читал ей свои стихи, а Луиза, прильнув к его плечу, тешила себя сладкой мыслью о том, что есть на свете мужчина, который любит её безмерно.

Но и сомнения блуждали в её незрелой душе: а так ли уж сильно привязан к ней Шарль? Не покинет ли он её, если встретит другую, более опытную и наглую?

И вот однажды, когда они стояли на мосту и зачарованно смотрели на реку, в струях которой так красиво преломлялся закат весеннего солнца, Луиза вдруг сказала, не отрывая взора от воды:

- Все вокруг говорят о любви. Вот т ты клянёшься, что любишь меня. А смог бы ты ради меня прыгнуть с моста?

Не колеблясь ни мгновения, юноша ловко перемахнул через ограждение и упал в воду. Он чуть было не утонул, но его спас проходивший по мосту отставной капитан корабля.

На следующее утро Луиза пришла к Шарлю в больницу и, сияя от восхищения, торжественно объявила, что согласна стать его женой.

После свадьбы они поселились в маленькой квартирке Шарля, и Луиза уверяла его, что счастлива и ей больше ничего не нужно от жизни. Но через месяц она стала жаловаться на низкую зарплату мужа: ей очень хотелось бы понаряднее одеваться, - конечно же, только для того, чтобы ещё больше нравиться ему. И ещё она мечтает почаще ходить с ним в кафе, рестораны и всякие увеселительные места, чтобы он никогда не скучал.

- Да и мне неплохо было бы иногда развеяться, - добавляла она.

А он любил её так сильно, что всё готов был для неё сделать. И ему пришлось брать дополнительные работы, за что начальство хвалило его и повышало по службе. Луиза была просто в восторге. Но через некоторое время она стала жаловаться на тесноту жилища, где уже не было места для новых вещей и куда ей стыдно было приглашать своих подруг. И Шарль взял в банке кредит и купил более просторную квартиру.

Но тут чёрной тучей на страну наполз кризис, и Шарлю пришлось устроиться ещё и на ночную работу. Он отказывал себе не то что в роскоши - даже в самом необходимом - и таял на глазах. Луиза, конечно же, замечала, что здоровье мужа улетучивается, но что она могла поделать?

- Милый, сходил бы ты к врачу. Что-то мне не нравится цвет твоего лица, - только и промурлыкала она однажды, собираясь на встречу с подругой.

А в другой раз она сказала:

- Какой-то скучный ты стал в последнее время. И мне что-то невесело. Вот Ришар, муж Надин, купил автомобиль, и теперь каждые выходные они с ветерком ездят на море. Представляешь, как было бы здорово вдвоём мчаться по шоссе! Да и ты развлёкся бы. А то всё о своей дурацкой работе думаешь. Разве так можно жить?

Как же сильно любил Шарль свою Луизу! Он снова влез в долги, но купил-таки ей машину, красивую, цвета безоблачного неба, и, подъезжая на ней к дому, предвкушал бурную радость своей ненаглядной жены. Но она, скорчив кислую гримасу, воскликнула:

- Фи, какой отвратительный цвет!

И тут Шарль упал в обморок. Оно и понятно: столько сил отдал он работе, что здоровье его совсем расшаталось.

И он попал в больницу. Медики нашли у него кучу опасных болезней, и однажды в его палату явился бородатый врач в больших тёмных очках и прямо с порога радостным голосом заявил:

- Что ж, сударь, готовьтесь к операции. Будем отрезать вам руки. Слишком много ненужной работы они проделали и порядком поизносились.

- Как это отрезать руки? - возмутился испуганный Шарль.

- Не волнуйтесь вы так, поберегите нервы, вам ведь ещё предстоит ампутация ног.

- Но почему? Ноги-то при чём? Нет, вы, наверное, разыгрываете меня!

Тогда врач снял очки, и на беднягу уставились светящиеся жёлтые глаза.

От страха несчастный Шарль чуть не лишился чувств.

- Вы кто? - прошептал он - сил говорить громче у него уже не было. - Где я?

Врач снова надел очки, лукаво ему улыбнулся и сказал всё так же задорно:

- Вы, мил человек, в аду, в центральной клинике его высочества. Вас, вернее, ваш труп, после того как вы изволили прыгнуть с моста, выловили в реке работники баржи и доставили сперва в морг, а затем к нам сюда.

- Но меня же спасли, я точно помню! - воскликнул Шарль, чувствуя, что ещё немного - и рассудок откажется ему повиноваться.

- Спасти вас, увы, невозможно. Да и не стоит даже пытаться спасать таких остолопов, как вы. А свою счастливую семейную жизнь вы видели во сне. Поймите нас правильно, мы не по своей воле занимаемся вами. Нам велено расчленять вас медленно, постепенно, объясняя вам, за что ампутируется тот или иной орган. Например, ноги: ими вы обили столько порогов, обегали столько всяких заведений, а по своей собственной дороге так и не удосужились пройти ни километра, хотя так часто она сама звала вас к новым горизонтам. А потом мы отрежем вам гениталии. Хотите знать, почему?

Поскольку пациент молчал, тупо глядя на странного врача, не в силах произнести ни слова, тот, закурив длинную сигару чёрного цвета, отчего по палате разнёсся резкий запах сероводорода, продолжил объяснения:

- Мы ампутируем их потому, что вы, сударь, вместо того чтобы осчастливить ими добрую, непритязательную женщину и сделать её матерью миленьких детишек, подарили их никчёмной пустышке. Кстати, известно ли вам, что она, ваша ненаглядная Луиза, горевала по вам всего пару часов, а затем, встретив пожилого богача, отдалась ему почти сразу, и как раз в эти минуты они садятся на большой корабль, чтобы отправиться в свадебный круиз. - Врач одарил Шарля милейшей улыбкой. - Следующей в очереди на удаление стоит ваша голова, за то что вы и так пользовались ею мало, а, влюбившись, и вовсе её потеряли. Запомните, дружище, пока есть ещё чем запоминать: чтобы попасть в рай, одной незлобивости недостаточно - мозги тоже что-то да значат.

Он бросил сигару на пол и, раздавив её носком башмака, сказал:

- Но не так всё безнадёжно, господин пациент. Всё-таки один ваш орган попадёт в рай, и это ваше сердце, и только за то, что оно единственное по-настоящему любило.
Рассказы | Просмотров: 133 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 02/02/21 14:04 | Комментариев: 4

Не вовремя я, не ко двору и некстати,
так что не стоит завидовать мне.
Всё, что есть у меня - только солнце,
что выбирается по утрам из моей тоски по радости,
а вечерами проскальзывает в губы моей печали
таблеткой, не спасающей меня от бессонниц.
А ещё есть у меня чаша луны,
я пью из неё молоко вдохновения,
волшебное вещество, убивающее во мне суету,
и делюсь этим снадобьем с тем,
кого чувствую рядом.
А кто ближе всех подходит ко мне?
Конечно же, ветер,
верный мой спутник и почти двойник,
философ и любитель приласкаться к берёзам.
«Не потому что они красивы и невинны, -
оправдывает он свою слабость, -
а потому что светла поэзия их тёмных корней,
которые питаются солнцем,
просочившимся в их подземные желания,
в тоску колодцев по небесной свободе!
Ведь корни - как полные темнотою строки:
только в их глубинах прячется истинный свет».

У меня научился он подобным мыслеплетениям.
Оно и понятно, ведь моя жизнь,
проползая между лесистыми берегами безлюдья,
привлекает своими потёмками только ветер,
любящий собирать жемчужины звёзд,
которыми он засеивает свою пустыню,
веря, что из них проклюнутся песни
и распушатся махровыми цветами рифм.

Он учится у меня, а я - у него.
Мы оба сознаём, что просто играем,
чтобы отвлечься от горькой своей тишины.
Не стать мне ветром, а ему - человеком.
В этом мире несовместимых стихий
можно только любить друг друга,
чтоб было кого согреть,
чтоб было кого оплакать,
чтоб было к кому возвращаться
и ради кого остаться в стихах.
Верлибры | Просмотров: 133 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 02/02/21 14:01 | Комментариев: 2

Моя жизнь - это только слеза,
что течёт по щеке Всевышнего,
пока не сольётся с его
радостною улыбкой.
Белые стихи | Просмотров: 139 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 27/01/21 14:26 | Комментариев: 2

Ты впустила его в свою жизнь
и удивилась,
как же он мал
по сравнению с твоей пустотой.
Белые стихи | Просмотров: 144 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 27/01/21 14:21 | Комментариев: 8

Мир ползёт мимо жалкого мальчика,
прижимающего к груди утреннее солнце.
Он уже знает, что такое отвергнутая любовь,
и он строит ей дом из наивных своих стихов.
Никто не сказал ему,
что жизнь может быть неприступной, как скала,
а на неё могут взлетать только птицы.
И он пытается изобразить её маленьким камешком,
он поднимает с дороги этот кусочек планеты,
который, пригревшись на его ладони,
начинает плакать слезами весны.
И мальчик понимает, что это осколок зимы
и, чтобы его растопить, нужно тепло человека.

Это великое открытие заставляет его задуматься:
а проклюнется ли фиалка
из камешка, упавшего в душу?
Но он не может ответить на этот трудный вопрос,
потому что для правильных ответов
нужны булыжники высоких мыслей,
которые намного тяжелей его маленькой земли,
населённой весенними бабочками,
листопадами и первыми снежинками.

Он ещё ничего не знает о тяжести взрослых душ.
Его маленькое сердце не для великих мудростей.

Иногда он просыпается ночью
и долго не может вернуться к снам,
потерявшим его и, наверное, ищущим
по всей волшебной стране.
Но ему не до них:
он вглядывается в ночь,
и ему становится страшно и сладко,
как бывает, когда сильно-сильно
раскачаешься на качелях.
Ему неизвестно, что такое ночь,
но он видит её и слышит.
Он боится её, но она ему нравится,
даже если за окном нет луны,
лучшего существа после мамы.
Мальчик просто глядит на ночь,
и к нему начинают слетаться слова,
простые слова,
но они так хотят быть стихами!
А сердце,
чтобы стало немного светлее,
высекает из темноты
живые звёзды неожиданных мыслей.

И вот появляются первые строки,
и тонкими берёзовыми ветвями склоняются к мальчику,
и нежными пальцами обвивают его невесомое тело,
и поднимают всё выше и выше,
над родительским домом,
над школой,
над навязчивой суетою,
кричащей ему вслед своё грозное «ты должен»,
и несут его туда, где нет ничего, кроме поэзии,
на коленях которой пригрелась его маленькая любовь.
Верлибры | Просмотров: 190 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 21/01/21 21:00 | Комментариев: 6

Вот она, эта бабочка! Сидит на ступени крыльца, подрыгивая крылышками, ярко-оранжевыми, с тёмно-шоколадными пятнышками, божественная красота, моя давняя страсть. Как долго мечтал я о ней! Я даже имени её не знаю, да и видел её всего однажды, лет пять назад, сидящей на пыльном, вонючем капоте грузовика. Одна из немногих чудом уцелевших любимиц забытого Бога. Она словно приглашает меня раствориться в её совершенстве.

В мире больше нет ни крупных животных, ни непроходимых лесов, а моря и океаны изрыгают на землю мёртвые волны, похожие на пустые мысли сошедшего с ума мудреца: ни рыбы не осталось уже в этой воде, ни медуз, ни червей.

Я никогда не был в степи, не бродил по жалким остаткам леса, не позволял морю ощупывать мне ноги пенными ладонями. Всё это доступно нам только на экране интервизора да в старых книгах, которых почти никто не читает.

А тут - вот так удача! Моя оранжевая мечта!

Медленно, стараясь не делать резких движений, я приближаюсь к бабочке, нацеливаюсь на неё сачком... Но что за дьявольщина! Её крылья становятся всё больше и больше, и я понимаю, что мой сачок слишком мал для её огромной красоты: если я попытаюсь её поймать, то непременно изувечу эту ослепительную радость.

Я застыл в нетешительности, вспоминая, есть ли у меня сачок покрупнее, но вдруг за спиной слышу голос Пилар:

- Дырт-хах-шшшиссс!

Я открываю глаза: надо мною шоколадным облаком нависло улыбающееся лицо няни, которая по-прежнему заботится обо мне, хоть я уже и вырос. Так решили родители: чтобы не свернуть с ровного проспекта нормальности в какой-нибудь опасный закоулок, я должен быть под постоянным присмотром.

- Хрум-борбо-скрашшшш, - произносит Пилар, тяжело разворачивается, как перегруженная тележка носильщика, и колышущейся тучей, полной тоннами дождя, выплывает из спальни.

Я смотрю ей вслед и чувствую, как в груди моей разбухает ледяной пузырь, всасывается в голову и застывает там тяжёлым куском ужаса:

Я БЕЗУМЕН!

Нет, только не это!

Лет двести назад, по окончании последней мировой войны, превратившей земной шар в дымящуюся свалку, на людей, оставшихся в живых, навалилась странная эпидемия, разделившая их и заставившая здоровых убивать больных. Никто до сих пор не знает, был ли то вирус или некая мутация, вызванная новым сверхточным и сверхразрушительным оружием, стеревшим остатки старой цивилизации. Скорее всего, второе, поскольку и два века спустя нет-нет да и заболеет один из тысячи.

Болезнь назвали псевдоглухотой или просто безумием. Человек, поражённый этим жутким недугом, перестаёт понимать то, что говорят ему окружающие. Обычные слова кажутся ему неблагозвучной бессмыслицей. Причём это относится только к восприятию речи на слух - читает же больной по-прежнему свободно и всё, что написано, понимает, как и раньше.

И вот это несчастье случилось со мной!

Я вскочил с кровати, включил интервизор: точно! Я болен! Я безумец! Диктор новостей бросается мне в лицо шипящими, рычащими, харкающими обрывками какой-то злобной абракадабры.

- Мама! Папа! - завопил я и помчался вон из спальни. - Помогите мне! Спасите меня!

Не знаю, на что я надеялся, ворвавшись в спальню родителей. На что может надеяться шестнадцатилетний юноша, вдруг обнаруживший, что у него из живота растут крысиные хвосты, или ощутивший, что смерть раздирает его надвое: на обмякшее тело и сжавшуюся в тугой узел душу? Или что он проснулся безумцем, не просто сошедшим с ума и спрятавшимся в ином мире, а полностью сознающим ужас своего жалкого положения.

- Я заболел! Это псевдоглухота! Мне страшно! Помогите мне! - кричал я, стоя посреди комнаты. Они понимали то, что я им говорю, - они же не сошли с ума, - а вот я...

Испуганные глаза мамы, недоумение на лице отца и тарабарщина, шумным щебнем сыплющаяся из их ртов - это было не то, чего ждал я от них. Я тянул к ним руки, а они отстранялись от меня, пятясь всё дальше и дальше, пока не упёрлись в стену. Увы, они тоже, как и многие горожане, верили в то, что эта болезнь заразна, и никакие заверения вастей не могли переубедить их.

Наконец папа, опомнившись, отделился от стены и, стараясь держаться от меня как можно дальше, пошёл к телефону, стоящему на прикроватной тумбочке. И я понял, что это конец: сейчас приедут люди в бледно-зелёных халатах и увезут меня туда, откуда я уже никогда не выберусь.

В какой-то мере мне повезло: пришедшая к власти партия Сострадания отменила закон, по которому все безумцы и преступники умерщвляются инъекцией особого наркотика. Но в том-то и дело, что через месяц - очередные выборы и обязательно победит партия Сохранения. Так всегда бывает, эти два политических клуба чередуются с неизменным постоянством, как вечный маятник: Сострадание - Сохранение - Сострадание - Сохранение... И уж поборники чистоты нравав непременно вернут закон о ликвидации безумцев и злодеев, а на тех, кто сумел сбежать за пределы города, будут охотиться вооружённые отряды полицейских.

Так что жизни мне осталось всего месяц; может быть, два.

Осознав это, я почувствовал, как ноги подо мной подкосились, - и я уже ничего не ощущал, даже непроглядной темноты, в которую провалился.

***

- ...вот такие дела. Надеюсь, мы подружимся, - протиснулся сквозь темноту чей-то голос.

Мрак рассеялся, и я увидел худого подростка моего возраста. Он сидел на стуле рядом с кроватью, на которой я лежал.

- Это ты мне? - Я приподнялся на локтях и огляделся: небольшая комната с розоватыми стенами и белоснежным потолком, пугающе пустая. Две койки: на одной лежу я, другая заправлена. - Где я?

- В больнице «Милосердие», - ответил парень. - Я Боб, а тебя, как я понял, зовут Рейном.

- Я помню... - Я запнулся, так как страх вонзил мне в сердце ледяные когти. - Я помню, обезумел... И испугался... А папа стал звонить... Но... Но почему я понимаю, что ты мне говоришь? - Страх отступил перед тусклой свечкой радости. - Значит, я уже не болен?

На лице Боба застыла вялая, сумрачная улыбка.

- Для безумцев это нормально. Только мы и понимаем друг друга.

- И ты не боишься? - прошептал я, с трудом сдерживая слёзы.

- Чего?

- Того, что партия Сохранения усыпит тебя.

- Боюсь. Но пока я жив. И ты тоже. И остаётся надежда на лучшее.

- Слабоватая надежда.

- Какая есть. - Он встал и протянул мне руку. - Пойдём погуляем. Конечно, если ты хорошо себя чувствуешь. Поговорим. Мне надо кое-что тебе сказать.

Мы вышли в парк, окружающий трёхэтажное здание лечебницы. Погода была превосходная. Кроны деревьев осыпАли нас мягкими солнечными пятнами и птичьими трелями. Вдоль дорожек поодиночке или парами прогуливались пациенты, одетые в клетчатые больничные халаты. Некоторые сидели на скамьях. Вдалеке возвышался бетонный забор, увенчанный спиралью колючей проволоки.

Я пригляделся к людям: они казались спокойными и довольными жизнью, но в их глазах застыла тревога. Разумеется, все они понимали, что ждёт их через месяц.

Боб сел на свободную скамью. Я устроился рядом с ним. Он сразу заговорил тихим, но взволнованным голосом:

- Мы должны бежать.

- Куда?

- Пока из города. А потом я скажу, что делать дальше. У меня есть план.

- Хорошо бы, - вздохнул я, - но как? Через эту колючку не перелезешь.

- Я могу тебе доверять? - Его тёмно-карий взгляд впился мне в лицо, и я отвернулся.

Вместо ответа я спросил:

- Можешь ли ты доверять безумцу, обречённому на смерть?

- А ты умный, Рейн. Наверное, в школе один из первых.

- Особенно по биологии.

- Я тоже... был... Ботанику люблю. Так что мы с тобой, можно сказать, коллеги.

- А как насчёт побега?

- Пока ничего, потерпи два дня.

***

Спустя два дня, когда мы вышли на прогулку, Боб завёл меня за пристройку котельной.

- Сегодня дежурит Альберт. Год назад он упал с моста в канал. Все прохожие глазели, как он тонет, и только я бросился в эту вонючую жижу и спас его. Теперь он хочет отплатить мне тем же. Я сказал ему о тебе. Он написал, что согласен выпустить нас обоих. Так что сегодня, ровно в полночь, мы будем свободны! Жизнь продолжается, Рейн! - Боб смерил меня недовольным взглядом. - Что с тобой? Выглядишь так, словно сдохла твоя любимая крыса. Ты не рад?

- Чему радоваться? Тому, что, выбравшись из города, мы станем охотничьими трофеями полицейских?

- Какой же ты пессимист! Вот скажи мне, что в жизни главное?

- Что?

- Первый шаг! И если ты при этом не споткнулся, считай, что тебе повезло и ты получил право подумать и о втором шаге. Настоящая жизнь - это не протирание штанов в школе или на работе, а поход в неизведанное.

- Красиво звучит, - сказал я. - А вот мой отец учил меня не доверять красивым словам.

- А каким доверять? Некрасивым? - ухмыльнулся Боб. - Послушай, друг, надежда - вот в чём истинная красота! И говорить о ней надо только стихами. Понял? А в крысоловке, в которую мы с тобой попали, рад будешь и малюсенькой надежде в виде узенькой дырочки.

***

Дырка в нижней части забора, между двумя разъехавшимися плитами, в самом деле оказалась совсем узкой, но достаточной для того, чтобы сквозь неё могли просочиться наши худые тела. Правда, для этого нам пришлось раздеться донага - иначе острые края арматуры зацепились бы за одежду. Эта щель заросла крапивой, так что, протискиваясь в неё, мы и кожу оцарапали, и основательно острекались.

Как только мы выбрались на волю, Альберт сказал нам несколько слов на воляпюке нормальных людей - наверное, пожелал нам удачи, - и принялся маскировать дыру кучей опавшей листвы. А мы, одевшись, пошли по улице, такой прямой и широкой, что я подумал: не эти ли дороги ведут в ад, обещанный любителям простых и гладких ответов на запутанные вопросы бытия? Стоит заметить, что, обезумев, я полюбил философствовать. Может быть, от Боба заразился мозговой чесоткой? Кто знает?

Сверху город напоминал ряд волн, разбегающихся от камня, брошенного в пруд. Идеально ровные концентрические кольца, пересечённые расходящимися от центра лучами широких проспектов - это была не просто оригинальная задумка планировщиков, но и символ природы, стремящейся сомкнуться в круг.

Оживлённый днём, к ночи город замирал. Даже увеселительные заведения закрывались в девять вечера. Гражданам, берегущим здоровье и доброе имя, следовало рано ложиться спать и рано подниматься на работу или учёбу. Того же, кто предпочитал выгуливать под луной свою неуёмную бессонницу, могли счесть не совсем нормальным или заподозрить в каком-нибудь преступлении. Поэтому только безумцу могло прийти в голову бродить по ночным улицам.

Даже самые ревностные полицейские предпочитали отсыпаться в участках, чтобы, не дай бог, коллеги не заподозрили их в болезненном рвении: трудоголики считались если не сумасшедшими, то уж точно людьми неблагонадёжными.

Нормальный человек должен быть нормальным во всём и не выделяться. А то ведь, не равён час... Нет, пока у власти Сострадание, бояться особенно нечего, но кто знает, припомнят ли тебе твои подвиги, когда воцарится партия Сохранения? Осторожность никогда не помешает.

Вот почему, даже если ночью совершалось преступление, ни один здравомыслящий человек, как бы напуган он ни был, полицию не вызывал. Это было просто бессмысленно - наряд всё равно не явится раньше десяти утра. Узнав о происшествии, дежурные блюстители порядка будут молча поглядывать друг на друга, словно говоря:

- Ну, что, Билл? Хочешь отличиться? Ты же у нас такой весь из себя правильный.

- Нет уж, свинтус Гарри, сам выпячивайся, хвастун ты пустопорожний! Я лучше ещё партейку в карты сыграю. Или вздремну.

Поэтому мы с Бобом шли по улице смело, не опасаясь напороться на полицейский патруль. Да и воров мы не боялись - одежда, полученная от Альберта, была такой рваной и грязной, что последний из отверженных побрезговал бы подойти к нам ближе, чем на десять шагов.

Мимо нас медленно, сонно проплывали магазины, конторы театры. Вот гордо вознёс к небесам четыре дорические колонны театр оперы и смеха. А это навалившийся на двух чахлых кариатид театр танцев на трапеции. Там, за углом, стыдливо прячет свой серенький фасад театр чревовещательной декламации...

Ох, уж эти театры! Их в нашем городе было не меньше двухсот, а то и вся тысяча, если считать крохотные театрики, арендующие подвальные помещения. Вообще горожане любили участвовать в представлениях, это считалось нормальным и поощрялось как партией Сострадания, так и её конкуренткой. Даже я был записан в школьную труппу, но предпочитал прогуливать репетиции, а выданные мне деньги на очередную громкую премьеру в каком-нибудь «Классическом сатириконе» или в «Кабачке Мельпомены» (не знаком с этой дамой, но думаю, она весьма преуспела в деле продажи билетов) чаще всего тратил на мороженое или книги. Неприятно было мне видеть жалкие потуги бездарных актёров или неумелых любителей выразить гениальную задумку автора и не менее гениальную интерпретацию этой задумки режиссёром.

Вот таким бездуховным, не совсем нормальным гражданином я рос. Не удивительно, что меня поразил вирус (или ген) безумия.

Наконец, часа через два, мы вышли из города. Это событие Боб отметил громким йодлем, и даже я, несмотря на страх и тоску, не мог не рассмеяться от внезапной радости.

Асфальт сменился песчаным подобием дороги, ведущей в никуда.

Ни один психически здоровый человек, если он не был полицейским на спецзадании, за всю жизнь ни разу не пересекал границы города. Это было опасно и считалось предосудительным поступком: человек, подвергающий риску жизнь и здоровье, тем более если ему за это не платят, вызывал подозрение в своей адекватности. Ведь за городом бродили сбежавшие от медицины и правосудия безумцы и преступники и шныряли опасные звери: лисы, еноты, ежи, игуаны, которые могут быть переносчиками смертельных недугов. Даже полицейские после охоты на беглых «ненормальных» проходили тщательную дезинфекцию и на неделю помещались на карантин.

- Куда дальше? - спросил я, вдохнув полную грудь свежего ветра, посеребрённого луной и не замутнённого химической гарью, которую в городе выделяют громадные туши заводов по производству искусственной древесины, искуственного металла, искуственной пищи и прочих неестественных и противоестественных продуктов, к вони и вредному влиянию которых люди давно приспособились.

- Видишь? - Боб вытянул вперёд руку, указывая на свет, мерцающий за рощей. - Туда мы и пойдём.

- А вдруг там разбойники сидят вокруг костра...

- Ну и что? - пожал он плечами. - По-твоему, разбойники не люди?

- Люди, - неохотно согласился я.

***

За рощей действительно горел костёр, но сидели вокруг него не злобные бандиты с бритыми головами, а полуголые мужчины и женщины. Их было человек двадцать. Когда мы подошли ближе, я смог различить вполне понятные слова одного из них: он рассказывал остальным какую-то весёлую историю, которая то и дело прерывалась взрывами смеха. Слава Богу, подумал я, они тоже, как и мы, безумны. Наверно, их не нужно бояться.

- Смотрите, друзья, у нас пополнение! - воскликнула девушка с продолговатым лицом и динными чёрными волосами. Вокруг груди у неё была повязана драная тряпичная полоска, а бёдра прикрыты тем, что осталось от когда-то модной кожаной юбки.

Глаза всех сидящих у костра повернулись к нам.

- А ну, мальчики, скажите что-нибудь! - приказным, но доброжелательным тоном произнёс немолодой мужчина с жёскими чертами лица и мягким взглядом.

- Что сказать? - смущённо пробормотал Боб.

- Они наши! - радостно загалдели люди. - Они тоже безумцы! Садитесь к нам! Вот апельсины, вот бананы. Угощайтесь.

Мы сели, взяли по банану, и Боб рассказал сидящим у костра, как нам удалось бежать из больницы.

- А вы смелые, - обратилась к нам девушка в кожаной юбке. - Нам такие герои нужны.

- Нет, - мотнул головой Боб, - мы здесь не останемся. Мы пойдём туда, за горы. - Он указал рукой на запад. - Я слышал, там живут мудрецы...

- Это всё сказки! - прервал его молодой красавец с золотистой бородой, Фредди. - Нет там никого. А если и есть, то они такие же нормальные, как и горожане.

- А мне сдаётся, живёт там некая великая тайна, - сказал лысый старик с полным, тщательно выбритым лицом. На его штанах было столько дыр, что, казалось, он носит этот бесполезный предмет туалета исключительно по неискоренимой привычке.

- А ты был там? - набросился на него Фредди. - Ты видел эту тайну? Нет? Тогда и не пой, соловей.

- Но в любом случае мы не останемся здесь, - сказал Боб. - Не хотим, чтобы на нас охотились тупицы с дробовиками.

- Мы этого тоже не хотим, - вступил в разговор Джеральд, тот, что развлекал людей историей. - Через месяц мы уйдём за холмы, туда копы не могут добраться - там много болотин, оврагов, острых скал, ни один вездеход не продерётся. А эти чистюли без своих машин не рискуют соваться сюда. Пройдёт четыре года - и мы вернёмся, чтобы принимать в своё племя таких беглецов, как вы. Так мы и живём, дикари на границе нормальности.

- Сколько раз говорить вам, что нормальны мы, а не они! - возмущённо закричал совсем молоденький парень, плотный, низкорослый, с огромным родимым пятном на лице. - Если нормальность принять за точку отсчёта, скажем, за ноль на прямой, то безумие будет расходиться от него как в сторону плюса, так и в сторону минуса. Те, что в городе, это минус. Значит, должны быть и плюсовые безумцы. И они, скорее всего, живут там, за горами.

- Опять грузишь нас своими теориями! Надоел! - отмахнулась от него постоянно улыбающаяся полная женщина.

- Может, действительно останемся? - робко предложил я Бобу.

- Хочешь - оставайся, - обиженно буркнул он, - а я один пойду. Я должен найти мудрецов и научиться жизни и любви.

- Парень, ты даже безумнее нас! - Сидящая рядом с ним пожилая женщина с голой грудью, увешанной ожерельями из монет и сухих цветов, погладила его по голове. - Не место тебе среди таких правильных, как мы. Иди, конечно, туда, где живёт твоя красота. Только нормальные люди мостят дорогу трупами своих надежд и мечтаний. Эх, почему я так стара! Будь я лет на двадцать моложе, увязалась бы за тобой, как послушная болонка. - И старуха указательными пальцами обеих рук смахнула с глаз навернувшиеся слёзы. - А ты, трусишка Рейн, зря пытаешься оторвать своё сердце от дружбы к мечтателю. Пожалеешь ещё - да поздно будет.

Мне стало стыдно. Я почувствовал холод отчаяния и увидел темноту над головой, под ногами, вокруг. Даже свет костра был бессилен перед охватившей меня тоской. Мне так хотелось остаться с теми людьми, в безопасности, под их защитой... Но, с другой стороны, я ведь тоже хотел увидеть, что за мир скрывается за горами. А вдруг там много оранжевых бабочек! Что я буду делать, оставшись здесь? Прятаться по болотам от полицейских? Ведь я так никогда и не услышу мудрецов, не увижу ничего нового! И, что самое обидное, отпущу Боба одного, беззащитного, тоскующего по разорванной надвое дружбе и не верящего больше в людей... Да и я, смогу ли я после этого верить в свои силы? Мне стало так жалко себя, но ещё сильнее жалел я своего друга.

«Да, кстати, - вклинилась мне в сердце внезапная мысль, - он же спас мне жизнь, а я...»

- Боб, - сказал я, оторожно тронув его за плечо, - пожалуй, я пойду с тобой. Мы вместе спаслись от верной смерти - вместе и встретим опасности. Или вместе умрём, если так будет угодно судьбе. У меня тоже есть мечта - увидеть как можно больше бабочек.

- Бабочек? - рассмеялся мешковатый парень с толстыми, почти женскими грудями. - Вы слышали, что сказал этот псих? Он собрался в чертовски трудный путь только для того, чтобы увидеть бабочек! Ну, уж это за гранью безумия!

- Что ты смеёшься, Рассел? - упрекнула его старуха с ожерельями. - Не ты ли пробирался по ночам в город только для того, чтобы заглянуть в окно своей ненаглядной Мэри? И делал это даже в то время, когда к власти пришло Сохранение. Разве мы не предупреждали тебя, что, если ты напорешься на копов, возвращающихся с охоты, тебя тут же пришпилят к стене, как глупого мотылька? Что глаза отводишь? Поумнел с тех пор, как Мэри вышла замуж за твоего друга и ты потерял к ней интерес? Или понял, что спокойствие дороже любви? Или из тебя вытрясся и высыпался весь романтизм, когда ты в то дождливое утро уносил ноги от пьяных фараонов? Смеётся он! А чем, скажи мне, бабочки хуже твоей Мэри, которая, между прочим, сама позвонила в больницу, только заподозрив, что ты обезумел?

- Она этого не делала! - крикнул Рассел и, вскочив на ноги, застыл в нерешительности: то ли выслушивать ворчания чересчур правдивой женщины, то ли скрыться от стыда под защитой лунного сумрака.

- Врачей вызвала она, и ты это знаешь не хуже моего! - запечатала старуха свой приговор. - Сядь, дорогой, и успокойся. И запомни: если ты не слышишь голоса своего сердца, прислушивайся к тем, кто говорит тебе правду.

- Как же мне понять, говоришь ли ты мне правду?

- Правду тебе скажет только тот, кому от тебя ничего не нужно. Совсем ничего. Ты бы не спорил со мной, будь ты хотя бы чуточку безумнее. Слишком уж нормальным стал. Скоро, небось, и заговоришь на тарабарском наречии своих славных предков. - Она помолчала, погладила Боба по голове и обратилась к нам двоим: - Ладно, мальчики. Сейчас мы ляжем спать, а завтра я дам вам тёплую одежду и крепкие башмаки. А то ведь через горы идти придётся. Иногда по ночам я наведываюсь в город, роюсь в мусорных баках. Как раз вчера нашла целый свёрток всякого тряпья и обуви. Рассел с трудом доволок его. Мы такого не носим, предпочитаем ощущать ветер не только носом, но и всем телом, но я как чувствовала, что кому-нибудь эти вещи сгодятся. Надеюсь, они будут вам в пору. Свернёте их в узелки и понесёте на спине. - Она поцеловала Боба в щёку, а меня потрепала по плечу. - Я в вас верю, ребята, вы настоящие безумцы, не то что мы, болотные лягушки: всё скачем туда-сюда, туда-сюда - аж противно, ей-богу!

После слов старой женщины, которая, как я понял, была в племени главной, я совсем успокоился и почувствовал в сердце не только робкую радость, но и нечто вроде гордости за своё смелое решение. И быстро уснул в предоставленном нам шалаше, прижавшись к своему бесстрашному другу.

***

Путь к горам был долгим. Мы шли медленно, часто останавливаясь отдохнуть. То болтали без умолку, то по нескольку часов не произносили ни слова. Нас надолго могла задержать любая мелочь, если она казалась нам красивой или достойной внимания: необычный цветок, ящерица, подставившая солнцу свою зелёную чешуйчатую спинку, мышь, забравшаяся на тонкую тростинку, камень необычной формы или расцветки, лиловый закат, нарядившийся в бархат облаков, радуга, возвестившая об окончании дождя.

Привыкшим к пыльному уродству города, нам всё было внове, всё казалось чудом и восхитительным подарком доброго Бога.

О Боге первым заговорил Боб.

- Я не верил в него. Я не мог понять: как могло случиться, что мудрейший Творец создал это страшилище - город, населённый этими... нормальными? А теперь я вижу настоящую природу, вдыхаю чистую истину ветра, солнце поднимает перед нами занавес ночи, чтобы, созерцая чудеса, мы не боялись неведомого! Земля оправилась после опустошения войны, покрылась травой, кустами, деревьями, исцелилась и продолжает жить, как будто не было наших предков с их бомбами и пушками. Понимаешь, Рейн? Это же настоящая мудрость - позволить людям довести свои страсти до абсурда, но не дать им возможности полностью уничтожить мир и самих себя. Кто, если не Бог, способен на это?

Выслушав его монолог, я в свою очередь признался:

- А я всегда, когда глядел на изображения бабочек на старых открытках, думал, что смысла, по сути, в красоте нет. Ведь ничто не изменилось бы, будь крылья этих насекомых серыми, как грозовые тучи, или цвета грязи, например. Им и прятаться от врагов было бы проще. Но нет же, они как нарочно созданы яркими, прекрасными, как улыбки ангелов, как детский смех. И я понял, что красота ненормальна, безумна, строгие законы природы не позволили бы родиться на свет бабочке.

- Ты хочешь сказать, что их нарисовал сумасшедший художник? - прервал мои рассуждения Боб. - Выходит, что Бог - самый главный в мире безумец?

- Не знаю, - пожал я плечами. - Но то, что больше некому, кроме него, творить красоту, это точно. Понимаешь, это доказывает нам, что он добр, что он безмерно любит своё творение. Ему не нужны логические выводы. Его мир - гармония. Злое божество не стало бы тратить силы на ненужную любовь. Да оно и не додумалось бы до красоты. Бог красив, вот что я хочу сказать!

- Бог красив! Любовь прекрасна! - закричал Боб и стал прыгать от радости, вскидывая вверх руки, сжимающие два букета цветов, набранных им для того, чтобы нюхать их ночью, засыпая.

Я тоже так обрадовался нашему с ним теологическому открытию, что не отставал от него в весёлом бесновании. Так мы бежали вприпрыжку, и наши весёлые крики, отражаясь в зеркале вечной тишины, возвращались к нам немного грустными ответами удивлённого эха, наконец дождавшегося живых звуков.

Так неслись мы по безлюдному раю до тех пор, пока не повалились без сил на берегу быстрой речки.

- Что мы знаем о мире? - сказал Боб, когда мы лежали в чистой, прохладной воде, позволив её мягким струям ласкать нас.

- Мы знаем главное, - отозвался я, - что мир существует и что он прекрасен.

- А что ещё?

- Что мы - это мир, и мы способны его любить, а значит, любить себя и друг друга.

- А ещё?

- Что это счастье - быть безумным. Только безумец может быть по-настоящему счастлив.

- А ещё?

- Что большего знать нам не нужно - иначе мы снова превратимся в добропорядочных горожан. Как в той сказке, где тыква превратилась в карету, а потом опять стала тыквой. А я не хочу становиться тыквой.

Боб рассмеялся:

- Я тоже. Я мечтаю прийти к мудрецам и научиться у них творить чудеса.

- Ты хочешь стать волшебником?

- Да. Чтобы тыквы превращать в кареты, а крыс - в лошадей. Я хочу помогать Богу в создании прекрасных вещей.

- А я хочу просто любоваться бабочками.

- Но разве ты откажешься от созерцания бабочек, созданных моим волшебством?

- Нет, конечно. Ведь они будут расписаны красками твоей радости.

- Значит, ты понял мою мечту?

- Понял. И пойду с тобой до конца.

***

По пути мы не встретили ни одной живой души. Казалось, кроме города, который мы покинули, на земле не было больше ни одного поселения. Но Боб не отчаивался, он был убеждён, что по ту сторону горной гряды - а то, что это именно узкая гряда, он знал из старых военных карт - живёт счастливый народ мудрецов. Легенду о них рассказала ему бабушка, и он в неё поверил.

Нам повезло: по склонам гор извивалась неплохо сохранившаяся дорога, поросшая мхом и травой. Лишь местами она была засыпана обвалами и оползнями, но их мы легко преодолевали.

Трудности начались перед самым перевалом. Погода резко испортилась, заморосил дождь, который превратился в густой снегопад. Сначала мы обрадовались: снег! Наконец-то мы увидели и кожей ощутили это непостижимое холодное чудо! Но скоро белая красота стала казаться нам проклятием. Колючие снежинки вгрызались в уши, щёки и нос. Ветер, ревностный страж сурового безлюдья, толкал нас в грудь: «Я вас не пропущу! Возвращайтесь в свою тёплую, безопасную нормальность! Вам не место на родине чистоты, бесславные потомки уродливых хищников!»

Когда мы уже начали горбиться и клониться к земле под безжалостными плетями ветра, внезапно набрели на пещеру, где и укрылись от непогоды.

Поплотнее укутавшись в куртки и прижавшись друг к другу, мы сидели в гулком сумраке, дыханием согревая покрасневшие руки.

- Надо же, какой неприятный сюрприз приготовил нам Бог! - заполнил я своим озябшим голосом древнее безмолвие пещеры.

- Он хочет нам что-то сказать, - отозвался Боб.

- Что именно?

- Не знаю. Мы ведь ещё не нашли мудрецов, которые научили бы нас языку неба.

***

Мы проснулись и, дрожа от холода, выбрались из пещеры. И нас охватила солнечная радость: над головой - ни облачка, до перевала - рукой подать, а к югу от нас по голубой глади сияющего космоса скользит пара орлов, приветствуя нас обрывками допотопной своей песни.

А вот и вершина перевала. А внизу - зелёная долина, посреди которой - город. Не такой, как наш, не круглый, а прямоугольный.

- Странные мудрецы, - сказал я. - Какая-то квадратная у них мудрость.

- А какая, по-твоему, она должна быть?

- Ну, наверное, похожая на бабочку.

Боб рассмеялся.

- Откуда тебе знать, что за мысли царят в мудрой голове? Пойдём, Рейн, хватит фантазировать о том, что нам неизвестно.

- Пойдём, - согласился я с тяжёлым сердцем: я боялся прямоугольных мудрецов, слишком уж нормальной казалась мне их геометрия.

***

На следующий день мы спустились в долину, поросшую высоченными финиковыми пальмами. Под одной из них сидели две полуголые женщины, немолодые, но красивые.

- Привет! - обратился к ним Боб.

- О Боже! - воскликнула одна из них, вскочила на ноги и бросилась от нас наутёк. Её подруга припустила вслед за ней.

Я испугался.

- О Боже? Что она хотела сказать?

- Они не понимают нас! - пробормотал Боб.

- Значит, мы для них - нормальные, а они - безумцы? - сказал я. - Вот так чудеса! Ты хоть что-нибудь понимаешь?

- Пойдём в город. - Боб схватил меня за руку и потянул за собой. - Судя по всему, там живут такие же, как мы.

На самой окраине города, за плотной стеной высокого кустарника, стояла покосившаяся глинобитная хижина, крытая дёрном. Перед входом в неё, на скамейке, сидел старик с длинной белой бородой.

- Это, наверное, мудрец из мудрецов, - шепнул мне на ухо Боб. - Если он примет нас в ученики... Эх, как нам повезло! Идём же!

Мы приблизились к старику, и мой храбрый друг тут же растерял всю свою уверенность:

- Добрый день... Простите нас, недостойных попирать землю, держащую вашу... вашу... я хочу сказать... вашу мудрость... Вы же мудрец, сударь, я прав?

- Не без этого, - улыбнулся старик, явно польщённый похвалой. - Мудрее меня в городе нет никого.

- А те люди, которых мы встретили под пальмами...

Старик отмахнулся:

- Да ну их! Безумцы проклятые. Живут как свиньи. Того гляди заразу какую-нибудь притащат. Тьфу! Но ничего, через полтора года выборы...

После этих слов радостная уверенность Боба лопнула, как мыльный пузырь, да и сам он как будто сдулся и увял.

- Что, и в вашем городе партия Сострадания чередуется с Сохранением?

- Нет, мальчики, у нас сейчас у власти партия Сторожей. Она охраняет всё, что имеет хоть какое-то отношение к милосердию и гуманности.

- А после неё?

- После неё придёт партия Дворников. Эти ребята выметают ненужные эмоции и сантименты. Они-то и очистят окрестности от безумных голодранцев. А вы, я вижу, только что прибыли в наш благословенный город. Вам необходимо получить разрешение на проживание. А то вас посадят в тюрьму. Идите вот по этой улице, и она приведёт вас в центр. Там спрОсите...

- Хорошо, хорошо, - перебил его Боб. - Но сперва скажите нам, почему ваш город... ну, скажем... такой квадратный?

- Потому что мы мудрый народ, - ответил старик, которому, видимо, нравилось чесать языком. - Сами посудите: природа стремится принять форму шара. А человек - антагонист природы, следовательно, должен вклиниться в шар и разрезать его углами и прямыми линиями, только так он может заглянуть в брюхо вселенной. Чему же вас учили, если вы таких простых вещей не знаете? И, наверное, книжки читать не любите, ведь так?

- Любим, сударь, очень...

- Значит, не те книги читаете. Ну, ничего, поселитесь у нас - всему научитесь, не только читать, но и писать. У нас, между прочим, пишут все, и дети, и старики. Например, я написал «Сагу о героях» в пятидесяти томах. В жанре магического постфутуризма. Но и другие направления у нас в чести. Например, военная фантастика, красный нуар, мистические разновидности недофэнтези, оккультный... Эй, вы куда?

- Мы... за вещами, мы их за теми кустами оставили, - соврал Боб, утягивая меня прочь от болтливого мудреца. - Только возьмём вещи - и сразу в мэрию побежим. А потом в библиотеку. Читать недофэнтези.

- А-а-а, ну, что ж, поторопитесь. И не забудьте прочесть «Сагу о героях»!

***

Мы шли молча. Нам было уже всё равно, куда идти - лишь бы поскорее удалиться и от города, и от нормальных людей, и от безумцев. Ничего больше не ждали мы от человеческого разума.

В горле у меня набухала горечь отчаяния. Уныние вытравляло из души остатки света. Я поглядывал на сгорбленную фигуру Боба и понимал, что ему хуже, чем мне, ведь не я верил в мудрецов, не я стремился научиться силой мысли творить красоту - я просто мечтал попасть в безмятежное царство цветов и бабочек. Но и меня ледяной молнией поразила «нормальность» жителей прямоугольного города. Мне хотелось плакать, проклинать Бога и обвинять его в жестокости, в садизме. Что плохого мы сделали ему? - думал я. - Почему он посмеялся над нашими простодушными желаниями? Неужели ему так трудно было предупредить нас, что мы выбрали неверный путь?

Я вспомнил снегопад в горах, который едва не заморозил нас. Если бы не та пещера... Снегопад... Пещера... И тут я всё понял: конечно же, Бог говорил с нами, даже пытался помешать нам достичь перевала! У него были другие планы на наш счёт. Мы должны были идти в другую сторону, на юг, например. Ну, конечно! Не даром же каждый день видели мы на юге пару орлов, кружащихся над долиной. Но мы не поняли небесного языка, мы упрямо продолжали идти. Тогда Бог заговорил по-другому, стал петь нам жестокую песню вьюги, а когда увидел, что ещё немного - и мы превратимся в две ледяные статуи, он привёл нас к спасительной пещере. Он надеялся, что мы извлечём уроки из его слов, он подарил нам прекрасное, солнечное утро и сказал: «Что ж, мальчики, вы свободны делать всё, что хотите. Можете продолжать свои бессмысленные телодвижения. Надеюсь, достигнув города, вы всё-таки сделаете правильные выводы».

Я так хотел поделиться с Бобом своим открытием, но не был уверен, что он поймёт меня правильно. В моей голове доказательства сложились в прекрасную мозаику, но выразить их я боялся - ведь речь шла о Провидении! Одно неверное слово - и я, косноязычный невежда, всё испорчу. Поэтому я продолжал идти молча, отчаянно отыскивая в сердце слова, способные осветить мрак, воцарившийся в сознании друга. Я жаждал единым движением светлой мысли стереть с его души обломки ложной надежды. Но где эта мысль?

Вместо того, чтобы пылкой речью вклиниться в его плачущее сердце, я просто указал рукой на путеводных орлов. Он тоже ничего не сказал - только согласился со мною кивком, и мы пошли на юг.

Долго шагали мы, не произнося ни слова, я - полный расцветающего во мне знания, он - опустошённый, потерявший волю к счастью и послушно следующий за мной.

Мы молча любовались цветами и деревьями, холмами и рекой, вдоль которой шли. Мы молча ели, купались, ложились спать, а проснувшись утром, молча продолжали путь.

***

И вот однажды рано утром...

- Рейн! Вставай, соня! Смотри!

Я вскочил и в страхе огляделся.

- Что случилось?

- Бабочки! Твои любимые бабочки!

Лицо Боба светилось ярче солнца, а его улыбка туго натянутым луком посылало мне в сердце ослепительные стрелы радости.

- Что ты уставился на меня, как на привидение! - воскликнул он. - Смотри на бабочек! Ведь ты хотел их найти. Я как увидел их - чуть с ума не сошёл - так стало мне сладко! Вот, думаю, Рейн обрадуется... А ты...

Я оглянулся, окинул взглядом луг и снова воззрился на своего сияющего друга.

- Да, красивые бабочки. Но я вижу то, что в тысячу раз лучше всех бабочек мира, - я вижу твою улыбку, я вижу твою воскресшую радость. И понимаю, что мы с тобой ненормальные. Но мы и не безумцы. Мы те, кто ищет красоту. Понимаешь? Ты ищешь внутреннюю красоту, а я внешнюю. Но мы оба сошлись в одной точке, мы дополнили друг друга и стали одним целым, одной звездой, одним солнцем. Ибо нет красоты внешней без внутренней. Друг без друга мы два маленьких безумия, а вместе мы одна большая мудрость. Одно яркое счастье.

- Одна умопомрачительная любовь, - задумчиво добавил Боб, протянув мне гроздь бананов.

Мы сели на берегу реки и молча ели, не в силах оторвать глаза от порхающих над лугом бабочек: белых, как надежда, голубых, как ожидание, красных, как желание, оранжевых с коричневыми пятнышками, как мечта ребёнка быть равным ангелам и достойным Бога.

- Смотри! - Я указал рукой на небо. - Орлы улетели.

- Да, улетели.

- Знаешь, что это значит?

- Понятия не имею.

- Это значит, что мы пришли на то место, куда звал нас Бог.

И я рассказал ему всё, что думаю о снежной буре, о пещере, об орлах...

- Рейн, ты гений! - Боб вгляделся мне в лицо, встал и заговорил, не спуская с меня взволнованного взора:

- Вот я, дурак, искал мудрецов! А сейчас смотрю на тебя и вспоминаю свои сны: именно эти глаза видел я, именно ты снился мне. То-то, увидев тебя в больнице, я сразу почувствовал, что только тебя могу назвать своим другом и только с тобой пойду на поиски мудрости. Но я ничего тогда не понял. Зато послушался голоса сердца. Теперь же я уверен, что ты и есть тот мудрец, кого я искал. А твои бабочки - как раз та мудрость, которой мне не хватало. Ты прав, вместе мы... - Он осёкся и повернулся ко мне спиной.

Я встал.

- Ты плачешь? - Я погладил его по плечу так бережно, словно прикоснулся к хрупкому крылышку мотылька.

- Я не плачу, - ответил он. - Просто слёзы вымывают из меня темноту.

Мы сели и продолжили завтрак. Боб снова заговорил:

- Значит, мы пришли туда, где...

- Туда, где ждёт нас наш Творец, - помог я ему окончить фразу.

- Но нас здесь только двое, - продолжил он. - Больше никого. Весь мир нормален или безумен, а мы...

- Мир просто ещё спит и видит сны о нормальности и безумии, - уточнил я.

- Неужели мы так и останемся вдвоём и никто больше не найдёт дорогу к нашему счастью?

- Спроси об этом у Бога, - ответил я. - Если ему удалось привести сюда нас, он сможет и других убедить следовать за орлами. Думаю, надо просто верить в то, что не зря Всевышний изобрёл бабочку и человека.
Рассказы | Просмотров: 169 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 17/01/21 18:24 | Комментариев: 6

Луна - ледяная печать на моём сердце.
Чему научился я за этот короткий век?
Лишь падать звездой и писать корявые руны
в дневнике отвергнутого человека.

Мир, замазанный золотою ложью,
пугает таких, как я,
ночных искателей родникового света.
О, если бы сердце не ослепло от молний любви,
я бы нашёл тебя, мой спаситель,
вознёсшийся в темноту!

Это роса?
Нет, всего лишь слёзы обманутых богов,
не верящих больше в людей!
Я это знаю, потому что моё сердце
родилось когда-то во мраке космоса
и само стало бы солнцем,
если бы беспомощной звёздочкой
не упало к твоим ногам.
Верлибры | Просмотров: 149 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 12/01/21 16:00 | Комментариев: 10

Я не скрываю ни тьмы своей, ни слёз.
Кого мне стыдиться в этой пустыне?
Ведь только ветер да снег видят меня и знают.

Мне не стыдно признаться в полном одиночестве.
Мою землю обходят стороной чужие боги,
а ангелы стараются пролететь по моему небу
со сверхзвуковой скоростью.

Но я продолжаю быть,
так как бытие не моя заслуга,
не моя находка,
не моя выгодная покупка.
Мне подарили его на день рождения,
и даже намного раньше.

Я жил в своём отце,
когда он был безусым подростком,
я был своей матерью,
когда она играла в куклы.
Я - сперматозоиды и яйцеклетки сотен поколений,
и я не погибну до тех пор,
пока человечество не задушит само себя.
Но и такой исход от меня не зависит,
потому что моё бытие - не мой выбор.

Я стою на краешке лунного света
и думаю, что подобные мысли похожи на зёрна,
из которых может вырасти добротная грядка религии.
Но нужны ли мне эти овощи?
Я и без них сыт самим собой.

Моя душа - стрекоза со звёздочками на крыльях,
и поэтому ночному небу удаётся утешить её,
как послушного подкидыша.

Моё тело - нежный цветок,
распускающийся лишь тогда,
когда захочется ему,
а не какому-нибудь пришлому солнцу.

Мой Бог то останавливается в гостинице моего сердца,
то уезжает по своим миссионерским делам,
оставляя меня на кромке мелководного атеизма.

И вообще, какое мне дело до его перемещений?
Я его не приглашаю, но и не гоню.
К тому же с ним немного веселее.

Одна мысль не даёт мне покоя:
когда-нибудь мой Бог вернётся,
предвкушая тёплый отдых в моей спокойной груди,
а его встретит затхлая улыбка смерти:
«Простите, но ваш номер уже занят».

Как он поступит тогда?
Прослезится, упрекая себя,
что не сказал мне главного слова?
Или просто пожмёт плечами
и пойдёт по ночному городу искать другую гостиницу?
В любом случае мне жаль его до слёз.

Но знаете, чего боюсь я больше всего?
Равнодушия Бога!

Вот почему мне нет дела до религий тех людей,
которым я не нужен.
Раз не нужен им я -
мне не нужны их боги,
какими бы красавцами они ни были.

Пусть я один брожу по берегу луны,
пусть я плачу в объятиях ночи чаще,
чем корчусь в горсти оргазма,
но зато я есть Я, а не они.

Я смываю слезами не вину перед теми, кто меня не видит,
не темноту, в которой так красивы звёзды,
а чужой, неуютный свет,
которым когда-то испачкали ангела,
ещё не знавшего, что он есть Я.
Верлибры | Просмотров: 169 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 10/01/21 14:04 | Комментариев: 2

Вьюга обезумевшим драконом весь день носилась по улицам, награждая прохожих яростными пощёчинами, забираясь под куртки и шубы и заставляя даже души съёживаться от свирепого холода. Но к вечеру ветер утих, и мороз, как будто вспомнив о чём-то приятном, застыл, задумчиво глядя на улетающие к югу обрывки бури.

Я подкатил к своему особняку. Автоматическая дверь поднялась, и мой тёмно-синий «шевроле» на удивление плавно и послушно въехал в гараж. Наверно, ему тоже не терпелось спрятаться в тепле.

Я выбрался из машины.

Вчера была слишком шумная вечеринка по случаю моего двадцать пятого дня рождения, я выпил лишнего и всё ещё чувствовал себя плоховато.

Я вошёл в дом, хотел было пройти на кухню, но вдруг вспомнил, что, торопясь утром в редакцию, не успел проверить почтовый ящик. Я ждал письма от автора одного замечательного романа, вокруг которого разгорелся спор: одни, в том числе Йенс Бьорн, мой отец, он же владелец редакции, сомневались, стоит ли публиковать это явно сырое произведение, а другие, среди которых был и я, находили роман почти шедевром. Автору предложили исправить некоторые места, что-то убрать и кое-что усилить. Я лично занялся судьбой книги, решив помочь начинающему писателю, и с нетерпением ждал от него ответа на свои замечания и предложения.

За почтой пришлось выйти из дома. Но я не добрался до ящика, так как, спустившись с крыльца, в недоумении уставился на лежащего перед домом человека. Было уже темно, а лампочка над крыльцом перегорела, и только тусклый свет просачивался сквозь плотные шторы в окне прихожей. Поэтому разглядеть незнакомца было невозможно.

Мне стало страшно. Я даже забыл, что одет легко и мороз начинает проникать мне под свитер. Я огляделся вокруг, нагнулся: человек лежал ничком, вытянув вперёд обе руки со скрюченными пальцами, как будто застыл, пытаясь вцарапаться в диабазовую плитку дорожки, слегка заметённую снегом. На нём был обычный вельветовый костюм, на непокрытой голове, в светлых волосах, виднелись снежные крупинки.

Я прикоснулся пальцами к его руке - и отпрянул: она оказалась холодной, как кусок железа. Человек был мёртв!

- О, Боже, кто это?

Я набрался смелости и решил перевернуть тело, чтобы узнать: может быть, сосед?

Однако, как только я ухватился за грудь мертвеца, почувствовал какой-то звук вроде стона, а труп стал шевелить руками.

- Жив! Не может быть! - воскликнул я, замерев на корточках. И ещё раз попытался перевернуть его. На этот раз я ощутил, как его грудная клетка задвигалась, затрепетала.

Нельзя терять ни секунды!

Я приподнял его и поволок в дом. Куда теперь? В спальню, конечно, - там теплее. Я положил его на ковёр. На спину. И увидел, что ему не больше двадцати. Красивый, с тонкими чертами лица. Голубые глаза полны жизни. Он шевелил губами, но, вероятно, был так слаб, что не мог выдавить из себя ни звука.

Я принялся за дело. Всё во мне клокотало от испуга и лихорадочной надежды. Дрожащими руками я расстёгивал и сдирал с незнакомца обледеневшие пиджак и брюки. Я так торопился, что не стал возиться с рубашкой. Рванув её обеими руками, оторвал все пуговицы.

Наконец мне удалось затащить парня на свою кровать и закутать его одеялом.

- Спасибо, - прохрипел незнакомец. - Прошу тебя, подержи меня за руку. Мне холодно и страшно.

Я сжал ему ладонь.

- Меня зовут Сэм, - сказал я. - А ты кто?

- Я Мартин. Я... - Слёзы потекли из его глаз.

- Успокойся. Сейчас вызову скорую... Нет, пожалуй, Эла позову, своего соседа. Он хоть и патологоанатом, но несколько лет работал врачом. Так будет быстрее.

- Не уходи! - слабым голосом воскликнул Мартин, сильно сжав мне руку. - Я боюсь!

- Чего тебе бояться?

- Смерти.

- Для этого я и собираюсь позвать Эла - чтобы он тебя вылечил. Пусти меня. Никуда я не денусь. Всего минуты три, он живёт рядом...

- Я чувствую, что умру, если ты уйдёшь...

- Глупости! Тебе нужен врач. Или даже в больницу. Как Эл скажет, так мы и поступим. Хватит, не дури, отпусти меня!

С большим трудом мне удалось выдернул руку из неожиданно крепкой хватки Мартина. Он охнул и застыл. А я опрометью помчался к соседу.

***

Однако, чтобы расшевелить Эла, трёх минут оказалось мало. Этот и без того флегматичный человек, попадая в трудные положения, вовсе превращался в тугодума. Поэтому он и сменил профессию: от работников морга никто не ждёт решительности и молниеносной реакции.

- Так, что тут у нас? - Войдя вслед за мною в спальню, Эл неспеша приблизился к кровати и с изящной медлительностью приподнял руку неподвижно лежащего Мартина. - Что за чёрт! Он же мёртв, как мой унитаз! И такой же холодный.

- Что ты такое говоришь? - Я подскочил к нему. - Я только что разговаривал с этим парнем.

- Позвоню-ка я Грегу, сегодня его смена. Пусть приедут и заберут. Судя по всему, переохлаждение. Бедняга. Такой молодой и красивый. Знаешь, что мне больше всего нравится в моей работе? Ты не поверишь! Сострадание. - Он отошёл от кровати и вынул из кармана пачку сигарет. Закурил. - Да, да, именно сострадание к мертвецам. Оно поднимает душу над суетой. Мёртвых уже не за что ненавидеть или презирать. Их можно только жалеть...

Пока Эл занимался своим любимым делом, то есть рассуждал вслух, я стоял над телом Мартина, не в силах отвести глаз от его мраморно-белого лица. Почему-то моё внимание привлекла крошечная родинка над верхней губой. Мне стало любопытно, выступает ли она над кожей или это всего лишь гладкое пятнышко. Или просто соринка? Указательным пальцем я коснулся родинки - и, о ужас! - внезапно труп открыл глаза и шумно вздохнул!

- Он жив! - крикнул я, схватив Мартина за ледяную руку и чувствуя, как она теплеет.

Эл, вынувший из кармана телефон, чтобы сообщить своему коллеге об очередной жертве необычно морозной зимы, застыл на месте. С тупым недоумением он глядел на ожившего мертвеца.

- Ладно, - наконец произнёс он тоном приговорённого к казни, - проверим, что с ним. - Он подошёл к кровати, сел на краешек и стал ощупывать тело, которое всего минуту назад не подавало признаков жизни. - Здесь не болит? Нет? А здесь? Голова не кружится? Не тошнит? Открой рот. Вынь язык. Следи за моим пальцем. А теперь закрой глаза и дотронься указательным пальцем до носа.

Он достал из своего чемоданчика стетоскоп, прослушал Мартину всю грудь, заставил его повернуться на бок, обследовал спину, затем сунул ему в рот градусник и измерил давление.

- Ничего не понимаю... - Своими большими коровьими глазами Эл воззрился куда-то в пространство, словно пытался вспомнить нечто важное. - Я свидетель чуда, хоть знаю, что чудес не бывает. Это вам любой патологоанатом скажет: ЧУДЕС НЕ БЫВАЕТ! Но что я вижу, то вижу ясно: этому человеку, который только что был мёртв, как мой... простите... ему не нужен врач! Ты, парень, здоровее меня. Судя по всему, твой организм отлично умеет справляться с переохлаждением и при критическом понижении температуры впадает в анабиоз. Так же поступают сурки и всякие лягушки. - Он надолго умолк, а мы с Мартином смотрели на него в ожидании нового откровения. Но вот он очнулся, передёрнул плечами и со словами «ничего не понимаю» медленно поднялся на ноги. - Ладно, ребята, оставляю вас. Если что, зовите. А я пока подумаю. Эх, Сэм, ты испортил мне такой вечер! У меня, между прочим, Линда в гостях. Как ты думаешь, на что я теперь гожусь? У меня же этот медицинский курьёз всю ночь из головы не вылезет.

- Прости, я не хотел. - Я чувствовал, как пальцы Мартина всё сильнее сжимают мою руку. Мне хотелось подойти к Элу, утешить его, похлопать по плечу, но для этого мне пришлось бы освободиться от железной хватки довольно сильного парня.

- Ладно уж, - отмахнулся Эл и ушёл так же медленно и неохотно, как и явился.

Я сел на кровать.

- А теперь объясни мне, что всё это значит.

Продолжая сжимать мне руку, Мартин заговорил окрепшим голосом:

- Я сам в растерянности, никак не могу прийти в себя. Весь день со мной случались странные вещи. Утром позвонил незнакомец и потребовал у меня каких-то документов. Я сказал, что не знаю, о чём он, нет у меня никаких документов. А после обеда, когда я собирался сходить в гости к друзьям, явился почтальон. Я открыл дверь, и он, приставив к моему животу пистолет, вывел меня из дома и запихнул в фургон. Там уже сидело несколько человек, по виду бандиты. Мы долго ехали. Куда, не знаю - окна фургона были заклеены фольгой. Затем мы остановились, и к нам влез старик, такой элегантный, с тростью. На нём было меховое пальто. Он сел напротив меня, вгляделся мне в лицо и сказал:

- Ослы! Вы не того взяли! Это же какой-то мальчишка! Вышвыривайте его скорее! - И покинул машину. <неи<неи Мы опять поехали, но вскоре автомобиль резко затормозил.

- Убирайся, парень! - приказал мне один из бандитов. - И заруби себе на носу: если хочешь жить, забудь об этом небольшом недоразумении.<неи<неи Они уехали, а я остался на дороге, в одном тоненьком костюме, среди бушующей вьюги. Слава Богу, меня высадили недалеко от города, в паре километров от последних домов. Чтобы согреться, я побежал. Но было очень скользко, и бежать пришлось медленно и осторожно. И всё же несколько раз я упал, а потом подвернул ногу, и оставшуюся часть пути проделал, хромая и спотыкаясь. Как назло, те немногие машины, что обгоняли меня, не останавливались, хоть я отчаянно махал им руками.

Когда же я проходил мимо твоего дома, почувствовал, что теряю сознание, и из последних сил рванул к крыльцу. Но опять поскользнулся. И тогда со мной произошло нечто необычное: я стал подниматься над землёй, всё выше и выше. Темнело, на небе зажгись первые звёзды, и я летел к ним. Знаешь, кем я казался себе в те мгновения? Самолётом. Таким стремительным, но беззвучным самолётом. Звёзды становились всё ярче и крупнее, я приближался к ним, совсем не чувствуя холода. Мне было страшно, однако это был приятный страх, какой испытываешь, глядя с высокой башни на крошечных людей, копошащихся внизу.

Внезапно где-то подо мной вспыхнул свет, нет, не просто свет, а яркое пятно, тёплое, сладкое такое. И меня потянуло к нему. Не знаю, по своей воле полетел я к этому свету или движимый некоей внешней, а может, и внутренней силой. В любом случае, я был рад, что головокружительно быстро приближаюсь к нему.

И тут я увидел себя. И тебя: ты сидел на корточках и пытался перевернуть меня на спину. И снова я почувствовал адский холод. Я крикнул тебе: «Спаси меня!», но не услышал своего голоса.

Мартин умолк.

- Как ты думаешь, что означает этот свет? - спросил я.

- Думаю... - ответил он, - нет, я уверен, что это любовь.

- Любовь?

- Да, твоя любовь. Именно она вернула меня.

- Любовь к тебе? Но я же тебя совсем тогда не знал.

- Не знал, а всё равно полюбил, - отрезал Мартин. - И теперь, стоит тебе отойти от меня, я опять вылетаю куда-то в ночь. Но как только ты прикасаешься ко мне, я возвращаюсь и вхожу в свет. А вот у Эла нет этого света. Когда он потрогал меня (а я видел это сверху), мне совсем не хотелось возвращаться. Только ты заставляешь меня жить.

- Фантастика какая-то, - пожал я плечами. - Мистика, оккультизм... Неужели такое возможно? - Мне пришла в голову одна мысль, и я решил её проверить. Выдернув ладонь из руки Мартина, я встал и отошёл от кровати всего на два шага.

- Нет! - крикнул он и вдруг побледнел, взор его погас, а потянувшаяся ко мне рука безжизненно свесилась с кровати.

Я похолодел от ужаса: он и в самом деле умер - стоило мне отойти от него! Я бросился к нему, упал на колени и схватил его руку, словно драгоценную вазу, готовую вот-вот разбиться на тысячу никому не нужных осколков.

И снова произошло чудо: парень ожил.

- Прошу тебя, не делай так больше, - взмолился он.

- Хорошо, не буду. Просто мне нужно было проверить... Похоже, ты в самом деле возвращаешься к свету моей... Но почему любви? Я же не люблю тебя! Наверно, это просто моё сострадание...

- Ты любишь меня, Сэм, я это вижу.

- Вообще-то я люблю Рэйчел.

- Возможно.

- Не возможно, а точно!

- Хорошо, пусть так, но твоей любви хватает и на меня.

- Ладно, не будем спорить. Скажи лучше, что мне с тобой делать. - Я сел на кровать. - Так и будем держаться друг за друга, как слепой и поводырь? Например, мне сейчас хочется в туалет. Но если я пойду туда, ты опять умрёшь. С другой стороны, когда я вернусь, ты воскреснешь как ни в чём не бывало...

- А если не воскресну? Если твоя любовь погаснет за это время?

- Ага, вытечет из меня мочой. Погоди, скажи мне, это очень больно, умирать и возвращаться?

- Больно. И холодно. И страшно. Ты представить себе не можешь, какой это ужас.

- Что же нам делать?

- Ты, конечно, можешь и уйти. Но твоя любовь...

- Что моя любовь?

- Позволит ли она тебе убить меня?

- Убить? - Я содрогнулся. - О Боже, а ведь действительно, уйдя, я убью тебя! Что же мне делать? У меня же работа, невеста, друзья... Неужели всю оставшуюся жизнь мне придётся провести в обнимку с парнем, который погибнет без моей... без этой чёртовой любви?

- Прости, Сэм! - Мартин заплакал. - Я понимаю, что вторгся в твою судьбу и поставил тебя перед нелёгким выбором. Но я хочу жить, очень хочу... Может быть, там, куда я летел, хорошо, но жизнь... Ты не умирал, Сэм, поэтому ты не можешь понять меня. Жизнь - это самое лучшее, что есть на свете... И всё же ты прав: так не может продолжаться долго. Ты должен избавиться от меня. Иначе...

- Нет, я так не могу! - прервал я его слёзный монолог. - Я не стану убийцей! Я не позволю тебе умереть! Я не знаю, что со мной происходит, но одна мысль о твоей гибели переворачивает мне душу. - Я резко встал. - Всё, я больше не могу терпеть. Если не хочешь ещё разок превратиться в труп, пойдём в туалет. Да и приодеть тебя не мешало бы. Похоже, мы с тобой примерно одного роста, так что моя одежда подойдёт. А потом на кухню. Поедим чего-нибудь. Может, пиццу заказать?

- Пиццу я люблю. Особенно горячую. - По губам Мартина пробежала доверчивая улыбка, и сердцу моему стало горячо.

***

Поужинав, мы легли спать. В одной кровати. Выяснилось, что не обязательно было держать Мартина за руку. Достаточно было находиться рядом. В пятне любви, как говорил он. А пятно это оказалось совсем крохотным: стоило мне отдалиться всего на полшага - и он уже бледнел и терял сознание. Когда же я был рядом, он чувствовал себя отлично, был бодр, весел, даже шутил и смеялся.

- Неужели тебя никто не любит? - спросил я, когда мы легли. - Мать, отец, братья...

- У меня никого нет. Да и не было. Отец не вылезал с работы, даже дома всё писал и писал свои физические формулы. Мама изменяла ему. Звонила кому-то, наряжалась, красилась и убегала из дому. У соседнего дома или за поворотом её ждал автомобиль. То чёрный, то синий, то белый. Всегда разные. А я оставался один, не нужный ни ей, ни отцу. Когда же она возвращалась, от неё пахло спиртным и табаком. Или чем-то неопределимым, но вызывавшим во мне неясную тревогу.

Однажды я узнал, что она заразила отца нехорошей болезнью. Я понял это, подслушав его телефонный разговор с врачом. Потом он стал названивать частному детективу, который собирал для отца доказательства маминых измен.

Кончилась эта грязная история разводом. И я остался с отцом. Мы переехали в другой город, отец как раз устроился там в университет, и я больше не видел мамы. Сдаётся мне, она и не искала меня. Потом я узнал, что её болезнь называется нимфоманией. А отец нашёл себе другую жену, такую же, как и он, свихнувшуюся на физических формулах, и они были довольны своей жизнью. А меня по-прежнему никто не замечал, моими радостями и бедами никто не интересовался.

Когда мне было шестнадцать, отец умер от рака, а его жена отдала меня моей тётке, очень богатой. Тётка добрая, но похожа на весёлую бабочку. Она ненавидит всякие правила и всегда говорит, что человек должен быть полностью свободен. Она купила мне дом, кладёт мне на счёт небольшую сумму, а сама с мужем путешествует по миру и радуется жизни. Так что я ей тоже не нужен.

- Получается, что ты нужен только мне?

- Твоей любви.

- Да, Мартин, сложно всё это. Что мне делать? Ладно, завтра решим.

***

Не успели мы позавтракать, как явилась Рэйчел, красивая, жизнерадостная, сияющая. Мечта, а не женщина! Её желтовато-белые волосы так красиво мерцали, спадая на плечи, что у меня перехватило дыхание.

Мы встретили её, держась за руки.

- У тебя гость? - Она замялась в дверях.

- Входи, любовь моя! - воскликнул я и собрался уже обнять её и расцеловать, но Мартин так крепко сжимал мне ладонь, что я лишь одной рукой смог сделать неловкое движение навстречу Рэйчел. Да и поцелуй вышел какой-то неуклюжий.

Мы прошли на кухню.

- Кофе хочешь? Вот тосты, вот пицца, - затараторил я, пытаясь скрыть смущение и не зная, как вести себя: я не мог отойти от Мартина, но и невесту не мог держать на расстоянии.

Мы сели.

- Кстати, я вас не представил... Прошу поощения... Это Мартин. А это моя Рэйчел.

Она не ответила - её взгляд вцепился в лицо моего гостя, и ничего другого она не замечала. А я беспомощно смотрел на её красивое личико, не зная, как побороть навалившееся на нас троих тяжёлое молчание.

- Значит, Мартин, - наконец произнесла она холодно и насмешливо. - Ты не говорил мне, что у тебя есть такой милый друг.

- Но мы знакомы всего несколько часов, - возразил я. - Я спас его вчера. Он замёрз перед моим домом. А теперь только от меня зависит, будет он жить или умрёт.

- Он что, должен денег мафии?

- Нет, я должен ему... Вернее... Понимаешь, если я отойду от Мартина хотя бы на шаг, его душа снова вылетит из тела, и он превратится в труп.

Сказать, что Рэйчел глядела на меня с недоверием, - ничего не сказать. На её лице отразилась целая гамма разных чувств, от иронии до страха. И я понял: чтобы убедить её в том, что я говорю правду, мне необходимо отскочить от Мартина и показать ей, как он умирает. Мне этого ужасно не хотелось, но другого выхода я не видел.

- Пусть посмотрит, - сказал Мартин и сам отошёл от меня. И в тот же миг упал на пол.

- Что за шутки? - взвизгнула Рэйчел, вскочив на ноги.

- Это не шутки. Сама убедись: он мёртв. Давай же, скорее! Мне надо возвращать его к жизни.

Я схватил её за руку и подвёл к лежащему на полу парню.

- Ну же, потрогай его! Чувствуешь, какой холодный? Он мгновенно меняет температуру, когда умирает.

- Да, он мёртв! - Рэйчел сидела на корточках, пытаясь нащупать на запястье Мартина пульс, и глядела на меня испуганными глазами.

Я опустился на колени и положил ладонь на его ледяной лоб. Его глаза медленно открылись. Дрожа всем телом, он обеими руками вцепился мне в плечи.

- Как мне холодно! - прошептал он. - Боже, как там холодно!

Я помог ему встать, сесть на стул и налил ему чашку горячего кофе.

- Не хочу, чтобы ты так делал, - укорял я его, несмотря на то что всего несколько минут назад сам собирался показать невесте его смерть. - Не надо так больше! Мне показалось, что моё сердце пронзил ледяной кинжал. Это и в самом деле ужасно!

Рэйчел стояла рядом с нами. Она наморщила лоб, сжала губы и показалась мне совсем некрасивой.

- И что вы собираетесь делать? - нарушила она молчание.

- Не знаем, - пожал я плечами. - А что бы ты делала на моём месте?

Пришла её очередь пожать плечами.

- Это любовь, - сказал я.

- Что значит любовь? - Она тоже села к столу, но к еде не притронулась.

- Моя любовь воскрешает Мартина.

- Как это понять?

- Ты же всё видела своими глазами!

- Меня начал раздражать её холодный тон, я-то ждал от неё сочувствия. - Почему ты спрашиваешь, как будто ничего не понимаешь? Ты же умная. Сама столько раз рассказывала мне о чудесной силе любви.

- Я не понимаю, о какой любви ты говоришь.

- Какой? - Я усмехнулся. - Разве, говоря о любви, можно спрашивать, какая она? Она такая, какая есть, и она, как видишь, творит чудеса.

- Получается, что ты любишь Мартина?

- Выходит, что так.

- А раньше ты не мог сказать мне о своих... необычных пристрастиях?

- Рэй, дорогая, это не пристрастия! Это любовь, понимаешь?

- Ну, да, я понимаю. - Она скорчила недовольную гримасу. - Два парня любят друг друга, такое тоже бывает. Вот только никак не возьму в толк, с какого бока здесь я.

- Ты моя невеста.

- А он твой любовник? Может, ляжем в постель втроём? Тебе же нельзя отлипать от этого живого мертвеца? Так что ли?

- Нет, не так! - Я совсем потерял терпение, и мне хотелось плакать от отчаяния. - Мартин... Он совсем другое... Не знаю, как тебе объяснить... Эта любовь...

Рэйчел встала. Какой же прекрасной раньше считал я её в тёмно-синих джинсах и розовой блузке. Она часто надевала их, чтобы порадовать меня. Но в тот раз я не видел её красоты - передо мной маячило тёмное пятно, и я не мог разглядеть в нём ничего, совсем ничего.

- Я получила от тебя достаточно объяснений, - отрезала она все мои надежды и сомнения. - Хватит с меня того, что я видела и слышала здесь. Пойду, пожалуй, оплакивать неудавшуюся нашу свадьбу... - По её щекам потекли слёзы. - А я уже и платье присмотрела. И туфли... бархатные... - Она разрыдалась и бросилась вон из дома.

Я вскочил, чтобы догнать её, но Мартин удержал меня:

- Не надо. Если она любит тебя, именно тебя, а не свою мечту о счастливом браке, - непременно вернётся...

Я хотел возразить Мартину, но меня остановил телефонный звонок.

- Сэм, где ты? - Это был отец. - Почему не на работе? Ты нам срочно нужен.

- Это ты мне нужен, папа! Приезжай, да поскорее!

***

Мой отец не привык задавать лишних вопросов. Он был человек дела, всегда собранный, решительный и готовый к любым неожиданностям. Иногда я думал: почему он выбрал профессию литератора, а не военного?

Когда он приехал, я рассказал ему всё, что произошло. Он слушал, как всегда, терпеливо, внимательно, не перебивая.

Выслушав меня, он произнёс, укоризненно качая головой:

- Сэм, Сэм, что же ты делаешь с собой! Не поздновато ли ты влез в это болото? Я понимаю, творческая среда... Но в твоём возрасте...

- Какое болото? О чём ты?

- Как какое? ЛСД, героин, экстази...

- Значит, не веришь? Но Рэйчел - а ей уж ты не можешь не поверить - была свидетелем смерти и воскрешения. Она тебе всё растолкует. А я не хочу больше видеть тебя. Можешь отправляться в свою редакцию, вспоминая по пути, что когда-то у тебя был сын.

Отцу не свойственно было отвечать на подобные выпады. Вот и в тот раз он посидел молча с прикрытыми глазами, поразмышлял и спокойно обратился ко мне, перейдя на эсперанто, язык нашего домашнего общения (дело в том, что моя мама, будучи родом из Финляндии, долго не могла освоить английский, зато оба они знали эсперанто, и, между прочим, этот язык и свёл их):

- Если то, что ты мне рассказал, правда...

- Клянусь памятью мамы...

- Ну, ну, не надо клятв, я тебе верю. Иногда мне самому является Энн... Да, это так. И во сне, и наяву. Так что я, хоть и притворяюсь закоренелым материалистом, верю в скрытые от нас миры... Впрочем, и они, если подумать, материальны. Но оставим философию. Как я понял, ты попал в преглупое положение. Куда ни пойдёшь - везде проигрыш. Поэтому ты вынужден оставаться на месте, ничего не предпринимая. А это ужасно, Сэм! Это неволя, плен, тюрьма. Ты должен освободиться.

- Каким образом?

- Единственно возможным. Оставь этого парня, ты ему ничем не обязан.

- Нет, на это я не пойду!

- Значит, ты согласен всю жизнь ходить за ручку с мужчиной? А как же семья? Как нормальная жизнь? Да и что скажут люди? Смотри, дескать, Йенс! Твой Сэм идёт со своим дружком! Какая прелестная пара! Ты этого хочешь?

- Значит, ты боишься за свою репутацию? - Мне стало тоскливо, образ отца, сильного, справедливого, побледнел в моём сердце.

- Да, боюсь, в том числе за своё честное имя.

- Почему же Я не думаю об этой ерунде?

- Потому что ты никак не хочешь повзрослеть.

- Или безнадёжно постареть?

- Иронизируй сколько угодно, меня этим не пронять, ты же знаешь.

- Теперь я знаю, что передо мной не отец, а кирпичная стена, которую не то что иронией - бронебойными снарядами не пробить. Я ждал от тебя мудрого совета, понимания, утешения, а слышу только змеиное шипение потревоженной репутации.

Отец печально покачал головой.

- Нет, Сэм, репутация - это последнее, о чём я вспомнил.

- И всё-таки вспомнил!

- Да, но прежде всего я забочусь о тебе. - Он помолчал с минуту. - Хорошо, допустим, тебе плевать на то, что о тебе думают окружающие. В том числе и твой отец. Это тоже позиция. Она не радует меня, но я готов её уважать. Но ты не можешь не признать, что, оставшись с этим парнем, лишаешь себя счастья. Как долго проживёт Мартин? Возможно, дольше, чем ты. Тебе же не уйти от него, не уединиться, не разозлиться на него, не хлопнуть дверью. Ты вынужден будешь, как раб, привязанный к ноге рабовладельца, терпеть свою неволю. Ты станешь псом, верно служащим хозяину. И такой жалкой участи желаешь ты себе?

- Да, папа, я хочу наконец стать самим собой, - ответил я по-английски. - Не свою ли жалкую участь ты имел в виду, говоря мне всё это?

- Возможно, - смиренно согласился он. - Моя жизнь далека от идеала. Поэтому я и не хочу, чтобы ты...

- Я не ты! - воскликнул я. - Я это я, как ты не можешь уяснить себе эту простую истину? Я никогда не пойду твоим путём, даже если унаследую твой дом, твоё издательство и твоих женщин! И уж точно ради твоих благ я не стану убийцей. Зря ты пугаешь меня рабством. Я свободно сделал этот выбор. А если ты считаешь рабством любовь, то я выбираю самый тесный карцер, вот так. Ты разочаровал меня, но я по-прежнему тебя люблю и надеюсь, что со временем мы найдём общий язык. А чтобы фарфоровая статуэтка твоей репутации, не дай Бог, не треснула, мы с Мартином готовы переехать в другой город, даже в другую страну.

- Нет, только не это! - воскликнул отец. Впервые в жизни я увидел, как он побледнел от страха.

- Оставайтесь здесь. В этом городе я смогу, по крайней мере, помогать тебе, следить, чтобы ты не попал в беду. А что касается позора... Прости, не так выразился... Что касается тени на моём имени, то, по здравому размышлению, слишком оно плоское и бледное, не хватает ему живых оттенков.

Он поднялся с кресла. Мы тоже встали.

- Ладно, мальчики, пока. Если что надо - звоните. - Он пожал нам руки. - Спасибо тебе, Сэм. И тебе, Мартин, моя благодарность.

- За что? - произнесли мы в один голос.

- Ты, Сэм, напомнил мне о давно забытом: что я твой отец. А Мартин напомнил тебе о том, что ты человек.

Отец ушёл, а мы ещё долго стояли, обдумывая его последние слова.
Наконец Мартин встрепенулся:

- Послушай, а может быть, сходим погулять? Смотри, солнце-то какое! Кстати, у твоей любви точно такой же золотистый цвет.

- После всего случившегося ты не боишься выйти на мороз?

- Но пока ты рядом, мне так тепло, как не было никогда!

- А мне светло. Даже когда закрываю глаза.

И мы пошли гулять. Мы бродили по улице, взявшись за руки. Я говорил о романе молодого писателя, которому помогал, а Мартин слушал и отвечал мне таким светлым, таким тёплым молчанием. Я чувствовал, что он счастлив. И знал, что его счастье зависит только от меня, от моей любви.

Боже, исполни всего одну мою просьбу: сделай так, чтобы это солнце никогда не погасло! Недаром же Ты назначил меня хранителем жизни.
Рассказы | Просмотров: 184 | Автор: Артур_Кулаков | Дата: 09/01/21 14:27 | Комментариев: 10
1-50 51-100 101-106