Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
Рубрики
Поэзия [45164]
Проза [8997]
У автора произведений: 55
Показано произведений: 1-50
Страницы: 1 2 »

Однажды все будильники сработали одновременно.
Маленькие, словно вошки, визжащие твари. Тысячи будильников истошно вопили со всех сторон. Из-под кровати, из шкафа, из ящиков стола. Казалось, будто по моей барабанной перепонке со всей дури лупит ударник, лишённый чувства ритма. Я металась по квартире, давила их ногами, выбрасывала в окно… Механические гниды повсюду! Из ванной, из трещины в стене, из замочной скважины…
Просыпайся, Алиса!..


…Глаза на мокром месте. Рёва-корова. Плакса, вакса, гуталин - на носу горячий блин!.. Во многих классах была такая девочка. Милая, но уж очень ранимая. Белые банты, голубое платье с зайчиком… Учителя её обожали. Но уже тогда в ней было что-то раздражающее. Она может кукситься до конца дня просто потому, что кто-то косо на неё посмотрел. Ей, видите ли, страшно играть в волейбол – летящий мяч видится ей боевой гранатой. Она закрывает глаза и сжимается – кажется, будто вот-вот упадет в обморок. И, конечно, из-за этой нюни команда проигрывает с позорным счётом.

Это она, единственная, забыла слова своего стишка на новогоднем утреннике в первом классе. Глядя на фальшивую бороду Деда Мороза, похожую на большого ватного спрута, пожирающего лицо старика, девочка мямлила и заикалась.

- Белая берёза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром…

Она пыталась сдержать слёзы, уговаривая себя, что не так уж ей и важна похвала этого недоеденного спрутом деда. Но дети вокруг хихикали, и это было невыносимо. Даже Дед Мороз, казалось, ехидно пофыркивал под своей желтоватой клокастой бородой.
Пройдёт много лет, девочка вырастет. Заведёт отношения, кота, блог в интернете и привычку смешивать шампанское с коньяком (позже придёт к выводу, что всё – ерунда. Кроме кота). У неё будет свой кабинет с кактусами на подоконнике, две татуировки и циничный смех. Но каждый день – и в этом она вряд ли признается – она будет чувствовать себя той девчушкой в платье с зайчиком. И каждый день мир летит ей в лицо, словно тяжёлый, воняющий резиной мяч.

Эта девочка – я. С самого детства я понимала, что каждый из нас – тонкокожих или пуленепробиваемых, поклоняющихся золотому тельцу или верящих в пользу шапочек из фольги – идёт своей дорогой. Чья-то вымощена тротуарной плиткой, чья-то – полоса препятствий с окопами и частоколами. Всех дорог не счесть. Мы видим одно и то же небо, ждём автобус на одной остановке – и в то же время мы безмерно друг от друга далеки.

Моя дорога – канат, натянутый высоко над землёй. Балансировать, смотреть вперёд и передвигать ноги – вот что нужно, чтобы не сорваться. Застыть, поддаться ужасу – верная смерть. Но я удержусь. Не упаду. Ведь у меня есть секрет…
Будильник. Не тот, который заводят вечером, чтобы не проспать на работу. Другой – его нельзя увидеть и пощупать. Впервые я воспользовалась им в двенадцать лет. До этого момента моя жизнь была не так уж плоха – благодаря лучшей и единственной подруге Лизе. Она уравновешивала меня, заземляла. Превращала моё напряжение в смех. Такие друзья встречаются так же редко, как трёхцветные коты – то есть, иногда всё же встречаются.

Лиза умела видеть. Видеть мир во всей его красоте, боли и ярости. И нашу перед ним чудовищную беззащитность. Я открыла ей дверь в свои дымчатые города, в свой тёмный октябрьский лес. Позволила ей увидеть очертания коралловых рифов под моей кожей. Так, ранней весной кто-то видел грязный тающий снег. А мы видели тончайшее льдистое кружево на этом снегу, множество сверкающих кристаллов – королевство, в котором живут эльфы. Только грязь и серость могли породить столь совершенную красоту – вопреки, назло, наперекор.
Я писала стихи про трещины на асфальте и пыталась нарисовать акварелью запах дождя. Лиза мастерила из бисера разноцветных мифических чудищ и сиреневые деревья, на которых растут глазные яблоки. Это было строго между нами – одноклассников ни за что нельзя пускать в наш мир. Ворвутся толпой, растопчут льдистый кружевной покров - забавы ради, а из сиреневых глазных яблок сварят компот.

В тот майский день последний урок отменили, и мы, окрылённые, бежали домой. Вдруг подруга остановилась. «Пообещай, - сказала она. – Пообещай, что спокойно воспримешь то, что я сейчас скажу. И не вздумай плакать. Слышишь? Дай слово!» И я пообещала.
Её мать выходит замуж за немца, и они переезжают к нему, в Германию. Самолёт через три дня. Лиза скрывала эту новость до последнего. У меня закружилась голова, как от сильного удара – но в этот момент я сказала себе «стоп!» и завела будильник. Жгучая боль, подступающие слёзы – я осторожно взяла их и отложила. Переставила на час вперёд. Нельзя избавиться от эмоций – но можно их перенести. Чтобы потом, оставшись одной, закрыв двери своей комнаты, услышать писклявое «Дзинь!...» и прожить отложенный кусочек жизни.

Я киваю, улыбаюсь, и мы идём дальше. Аромат черёмухи щекочет ноздри – такой же сладкий, как утром. А я почти совсем взрослая. До безобразия взрослая.

Лизу я больше никогда не видела. Наша переписка довольно быстро угасла. Её обещания прилететь в гости остались обещаниями. И я знала всё это ещё тогда, тем солнечным майским днём.

На долгие пять лет я и думать забыла про всякие там будильники. Пять лет злоключений и попыток вырастить на своей тонкой коже острые шипы, чтобы стать неуязвимой для любых насмешек. Но мои шипы росли неправильно – не торчали наружу, как иглы у ежа, а прорастали внутрь. К сердцу. Милая девочка в платье с зайчиком стала подростком-изгоем. Любой пустяк – невинная шутка, замечание учителя – и я выпадала из реальности. Мир переваривал меня, как огромный паук – оцепеневшую муху, попавшую в его паутину. И рядом не было друга, способного вырвать меня из оцепенения. Из своего мрачного октябрьского леса я запускала ввысь бумажные самолётики писем – но все они сгорали, не долетев до адресата. Каждый день я плакала. На задней парте, в школьном туалете, под лестницей… Зимой я ела снег, чтобы заболеть и не ходить в школу. С закутанным шарфом горлом, в носках из колючей шерсти, я читала книги, писала стихи, рисовала смех, отражённый в море. И мечтала покорить мир. Это были одни из лучших дней моей жизни.

А в семнадцать лет случилась первая любовь. У этой любви был ирокез и куртка с шипами. Мы ходили на рок-концерты, читали друг другу стихи Бодлера и Рембо. Пили пиво на чердаках заброшенных домов и любовались закатом. Но мы были всё же слишком разными: его шипы росли наружу. Он нашёл себе такую же колючую подружку с выбритым виском и отправился с ней путешествовать автостопом. А я осталась.

Сложно готовиться к выпускным экзаменам, когда больно так, что каждый вздох кажется подвигом. Но мне позарез нужно было сдать их на отлично и поступить в университет. Это был мой шанс начать новую жизнь.

За день до самого важного экзамена я гуляла по площади. С приходом тепла город наводнили влюблённые парочки, а я, словно прокажённая, всегда и везде ходила одна. К глазам подступили слёзы. А в сумке, как назло, не было ни одного бумажного платочка, только чек из продуктового. Я размазывала по лицу слёзы и сопли этим крошечным клочком бумаги, пока ветер не вырвал его из рук. Именно тогда, на площади, я дала себе обещание.

…вспарываю ножом обивку дивана, и, конечно же – внутри рассадник этих верещащих гадин!.. Я разбиваю их молотком, лишь бы заставить замолчать…
Дзинннь!... Проснись, Алиса, проснись!..


Теперь я каждый день играла в эту детскую игру с будильниками. Как тогда, при прощании с Лизой. В жизни есть моменты, когда нельзя отдаться боли и выпасть из реальности – это слишком большая роскошь. Экзамены, собеседования, первый день в новом коллективе… Надо держать удар и отбивать летящие в тебя мячи. А если вдруг становится больно дышать – открой распорядок дня и перенеси свою печаль на удобное время. Не забудь только будильник поставить. И купи заранее пачку салфеток.

И это работало! Жизнь начала меняться к лучшему. Днём я совершала подвиги – защищала курсовые, выступала на конференциях, обзаводилась нужными связями. Я расцвела, заискрилась, словно всё время была в тени, а теперь вышла на свет. Я занималась в театральной студии, бегала на свидания, сверкала остроумием в компании новых подружек. Только вот вечером, часов в десять, срабатывал будильник. И я падала ничком на пол в своей комнате, и беззвучно кричала, зажав руками рот – такова была расплата, но я не жаловалась. Я расщепила себя на солнечную и теневую стороны, и сделала так, чтобы они никогда не встречались. Теневая сторона, как измученный раб на алмазных рудниках, добывала из тьмы моего подсознания сияющие россыпи четверостиший. На третьем курсе мои стихи даже опубликовал серьёзный литературный журнал.

К моменту получения диплома я была опытным канатоходцем. Виртуозно балансировала, не выпуская из виду цель. Только бы не смотреть вниз. Ни за что не смотреть вниз.

Несколько лет спустя на работе во время планёрки директор отчитал при всех новую сотрудницу – молоденькую девчонку. А потом я увидела, как она плачет в коридоре, стоя в углу за огромным фикусом. «Слишком ранимая, - с лёгкой усмешкой подумала я. – Сломается…»

Иногда, слыша назойливое «дзиннь!..», я переставляла будильник на час вперёд. Или на сутки. Или на пару месяцев. Как школьник, который хочет поваляться в кровати «ещё полчасика». Всё труднее было найти в своём расписании подходящее время. Завтра с утра важное совещание – я не могу прийти с опухшими глазами. Таких, как я – вон, целая очередь за забором стоит… Я просто вернусь к этому позже.

Утром я бежала к метро, крепко вцепившись в зонт, который буквально тащил меня за собой, подгоняемый ветром – ещё чуть-чуть, и я взлечу, как Мэри Поппинс. Как назло, именно в такие будничные моменты в голове начинали вспыхивать яркие образы. В их сиянии всё виделось ясным и чётким: я вдруг понимала, как именно можно нарисовать запах дождя, и какой потаённой тропой ведут нас трещины на асфальте. Сокровенная суть вещей на мгновение приоткрывала завесу. И я снова ставила будильник. Я вернусь к этому позже. Вечером, вынырнув из пахнущего духами и сплетнями пальто в тишину съёмной квартиры, я заваривала чай, сажала на колени кота, открывала блокнот, раскладывала на столе кисти, краски. И – ничего! Робкое «дзиннь…» возвращало мои утренние волшебные открытия поблёкшими, в грязно-серых разводах, будто я случайно постирала белую футболку с чёрными вещами. Всему своё время, говорила я себе, своя ячейка в необъятном хранилище. Но когда это время наступало, я всё чаще просто сидела, уставившись в одну точку. Мои печали, мои достижения – всё имело едва уловимый запах плесени.

Я уже не помнила, когда должен сработать следующий будильник. Их стало слишком много. Они зависли в воздухе над моей головой. В автобусе, на свидании, в очереди к врачу – я поднимала глаза и видела парящие циферблаты часов.

По вечерам я часто расслаблялась с бокалом вина или чего-нибудь покрепче. А после закрывала глаза и снова видела циферблаты часов – только теперь они стекали, как блин. Словно на картине Сальвадора Дали.

…Тем утром я чуть было не надела толстовку задом наперёд. Сунула голову, сунула руки в рукава - и в тот момент, когда моя голова вынырнула из горлышка, а глаза должны были снова увидеть свет - я увидела тьму. Это был капюшон, который, наверное, тоже шокировала столь близкая встреча с моим лицом. Поняла я это буквально через долю секунды. Но эту долю секунды я думала, что умерла. Мир погас. Я нырнула в толстовку, а вынырнула в смерть.

…я уничтожила их. Всех этих гадин. Но звон не прекращался. Последний будильник истошно вопил прямо в моей голове - и надо было вскрыть черепную коробку, чтобы заставить его замолчать…
Просыпайся, Алиса!..


И я проснулась. Первое, что я увидела – испуганное лицо Вики, подруги, с которой мы вместе снимали квартиру. Я лежала на полу, в ванной. Рядом суетились врачи «скорой помощи». Зверски болела голова.

Всё произошло из-за дурацкой лампочки. В тот день я вернулась уставшей и за ужином позволила себе рюмочку коньяка. А потом перегорела лампочка в ванной – я как раз хотела принять ванну с пеной. И я залезла на стремянку, чтобы лампочку эту поменять. И вдруг, стоя на самом верху, вспомнила слова того стишка, которые, краснея от стыда, не могла вспомнить на новогоднем утреннике. Слова, которые вылетели у меня из головы, чтобы влететь в неё снова почти через четверть века!.. И я решила продекламировать стихотворение прямо сейчас – громко и с выражением, как для всамделишного Деда Мороза.

…На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой…

Как жаль, что и в этот раз я не закончила выступление. Оступилась, сорвалась с лесенки, стукнулась головой о кафель и потеряла сознание. Вика, вернувшаяся со смены, вызвала скорую.

Мне повезло. Отделалась сотрясением мозга. Следующие дни я помню очень смутно – кажется, я много плакала. Меня тошнило ошмётками непрожитой жизни: отложенными слезами, нерассказанными историями, пожухлыми идеями.

Сейчас три часа ночи, а я пишу этот текст – пока слова ещё не потеряли первозданных красок. Потому что завтра это будут уже другие слова и другой текст. И я сама буду совсем другой.

Да, я всё ещё плакса. Глаза на мокром месте. Я балансирую на канате и стараюсь не смотреть вниз. Но иногда всё же смотрю. И, разумеется, срываюсь и падаю. Но перед самой землёй меня ловит страховочная сетка из прочных золотистых нитей. Каждый раз я боюсь, что сетки там не окажется - не успеет появиться в нужном месте в нужное время. И, возможно, однажды её действительно там не окажется.

Но всё же я ни на что не променяю этот полёт, эти несколько секунд свободного падения. Раскинув руки, я падаю и улыбаюсь, глядя на тех, кто ходит по асфальту. На них, не летавших ни разу.
Рассказы | Просмотров: 225 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 06/10/21 21:35 | Комментариев: 11

Сойти с ума недостаточно, чтобы стать уважаемым членом общества. Хотя, казалось бы…

Жил-был один сумасшедший. Обычный такой, среднестатистический. Каждое утро он затягивал на шее петлю – для неё даже название придумали, «галстук». Он тоскливо смотрел с высоты пятнадцатого этажа на трамваи, ползущие маленькими красными жучками, и спешащих людей. «Сейчас нажать бы на кнопку и вылететь в окно, жужжа пропеллером, как Карлсон, - думал он. - Не пришлось бы спускаться в лифте и бежать на метро… Только вот в офис с пропеллером не пустят. Там даже объявление висит…»

А спускаться на лифте ему очень не хотелось. На то была веская причина. Недавно там повесили большое зеркало: очевидно, как очередной инструмент изощрённого унижения людей. Едешь, смотришь в зеркало, а оттуда на тебя глазеет морда. Бледная, красноглазая, с отпечатком подушки, синими кругами под глазами и взглядом рецидивиста. И прикреплена морда почему-то к твоему телу.

Нашему герою всё это категорически не нравилось. Но нравилась мысль о собственной уютной квартире, которую он сможет купить года через два, если удастся получить повышение. Не придётся снимать комнату у бабки. А чтобы получить повышение, надо всё-таки появляться на рабочем месте. И что-то сделать со своей физиономией.

Иногда он напоминал себе осьминога, который отрезал все свои щупальца, чтобы влезть в тесный домик. И влез, но вылезти теперь не может. Застрял. Зато у него есть домик, а у других осьминогов – нет.

В офисном здании тоже был лифт. Довольно распространённое, в общем, явление. На нём сумасшедший и его коллеги поднимались на десятый этаж. Очень часто вместе с ними ехал их шеф. Подчинённые по очереди здоровались с ним за руку и белозубо скалились, заодно демонстрируя сослуживцам остроту своих клыков: как Серый Волк из сказки, нацепивший чепчик съеденной им бабушки. Наш герой, чтобы развлечься, представлял всех этих солидных людей в кружевных чепчиках и тихонько хихикал. Не только он мечтал о повышении: многие были готовы на всё ради вожделенной должности. А так как рабочие их успехи были одинаково заурядными, оставалось одно: понравиться начальнику. В ход шли интриги, доносы и откровенное подхалимство.

И каждый считал себя самым хитрым, уникальным в своём роде. Чтобы не вызвать подозрений, все обращались друг к другу исключительно вежливо.
- Добрый день, Иван Петрович! Не торопитесь, я придержу вам лифт.
- Ох, спасибо, Алексей Викторович! Я вот стаканчик кофе купил по дороге, и для вас тоже взял, держите.
- Ну что вы, не стоит! Мне так неудобно…
- Берите, берите. А знаете, что? И мой тоже забирайте! Для хорошего человека не жалко…
В общем, все вели себя максимально естественно и совсем не подозрительно.

На работе сумасшедший преображался. Физиономия матёрого уголовника мгновенно превращалась в гримасу щенячьего восторга. Но его очень беспокоило то, что улыбки коллег с каждым днем становились шире и шире. Казалось бы – шире уже невозможно, но нет. Здороваясь с начальником, они растягивали рот так, будто зубов у них не тридцать два, а намного больше. Их кожа буквально трещала, а глаза вылезали из орбит. Герой наш понимал, что, конечно, именно он больше всех рад видеть шефа. И готов это доказать.

Осталось найти того, кто возьмётся за операцию. Только все врачи почему-то отказывались и крутили пальцем у виска. Говорили, что это невозможно. Но всё-таки нашёлся один хирург – старенький, много повидавший на своём веку. И условие у него было только одно: никому никогда не говорить, что это его рук дело.

Ради своей цели сумасшедший взял двухнедельный отпуск. Вернулся он совсем другим: обновлённым, решительным, смелым. В тот знаменательный день даже воздух благоухал как-то по-новому. Запах триумфа приятно щекотал ноздри. Из зеркала на него больше не таращилась постылая морда: теперь это был приятный молодой человек в элегантном костюме. Будущий босс. Большая шишка.

Он зашёл в офисный лифт вместе со всеми, скромно затерявшись в толпе. Скромность лишь подчёркивала его величие. Коллеги подобострастно пожимали руку начальнику. Тут наш герой сдержанно кашлянул. Все обернулись на него и почтительно расступились. Он крепко пожал руку шефу и улыбнулся. Его новая улыбка превосходила самые смелые ожидания: рот, аккуратно разрезанный от уха до уха, был наполнен множеством зубов. Белых, блестящих. Настоящий оскал хищника. Ухмылка тигровой акулы. И просто знак расположения. «Чудесный день, не правда ли? Я доделал квартальный отчёт, а ещё мой рот теперь шире моего лица и нашпигован зубами, как свиная рулька чесноком. Вот насколько сильно я рад вас видеть. А все эти посредственности пусть пыжатся дальше. Тридцать два зуба – их предел…»

И тут, конечно, все обомлели. Соперники, скрепя сердце, признали себя бездарями и тупицами с жалкими, неубедительными улыбками. Но больше всех обомлел директор. Подумав, он принял единственно верное решение: уйти со своей должности. Ведь тридцать два зуба – удел посредственности, а у него-то их так и вовсе двадцать девять. А новым директором стал наш зубастый гений.

…Шучу, конечно. В дурку его забрали. А преемником директора станет сын директора. Лет так через двадцать. Пока что он совсем несмышлёныш: слюни пускает, агукает в своей колыбельке и улыбается. Искренне так, безмятежно.
Рассказы | Просмотров: 231 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 18/08/21 14:29 | Комментариев: 4

Меня никогда здесь не было.

Ничего из того, что я любила, никогда не существовало. Мои танцующие грифоны, охраняющие песочные замки. Мои летающие динозавры, выращивающие в облаках апельсиновые деревья. Моя золотистая мельница, у которой выросли руки: кого-то нежно обнимала, а кого-то прижимала крепко-крепко и перемалывала.

Мне объяснили, что их не было и нет. И они тут же исчезли, испарились.

Мои города, слепленные из глины, мигают разноцветными глазами и гаснут. Не существует никаких городов.

В моих руках детское фото: солнечная поляна, душистое разнотравье, велосипед со звоночком. Эту фотографию сделал папа, когда мне было десять. Мы гостили в деревне у бабушки. Целыми днями я гоняла на своем новом велосипеде по лесным тропинкам. Вот же я, в седле, гордо держусь за руль!

Только вот меня там нет. Все на этом памятном снимке именно так, как должно быть: поляна, цветы, солнце, велосипед. Но без меня. Словно я бесследно растворилась в тот самый момент, когда папа нажал на кнопку. Как множество людей, чье внезапное исчезновение никогда не будет разгадано. Которых нет ни здесь, ни там.

Трясущимися руками я листаю альбом. Все эти фотокарточки мне хорошо знакомы. Вот мы с родителями на море. Вот групповой снимок класса. Вот я с подружкой Маринкой, мы в парке аттракционов. Вот мой школьный выпускной. Вот я наступила на морского ежа...

Только ни на одной из этих фотографий меня нет. Родители, Маринка, пятый «Б» класс… Меня будто не было в их жизни.

Маленькие янтарные улиточки, выползающие из моего правого уха. Тающие ангелы с безумными глазами. Все обращается в пыль. Как и я.

…Я захожу в квартиру родителей. Тут прошло мое детство. Последние полгода я почти не появлялась здесь. Мамы с папой пока что нет дома. Распахиваю дверь в свою комнату. Остывающий чай в кружке с подсолнухом, раскрытая книга, валяющаяся на диване… Громко шумит вентилятор, синее платье небрежно болтается на спинке стула. Все выглядит так, будто человек отошел на несколько минут и вот-вот собирается вернуться. Но был ли этот человек?.. Я сажусь на кровать и жду.

Скрежет ключа в замочной скважине. Вернулись родители – веселые, оживленные. Наверное, опять ходили на премьеру в театр. Выхожу встречать их. «Наконец-то, я жду уже час… Давно собиралась зайти в гости… Мама? Папа?..». Мой голос срывается на крик. Но они не слышат меня. Они не видят меня. Значит, это правда…

Фантастические огненные птицы, сидящие у меня на голове, уносятся прочь.

Колеса велосипеда, нагретые солнцем, еще слегка крутятся по инерции. Он валяется в траве. Чай все еще теплый, а синее платье еще хранит запах цветущего майского вечера. Книга, лежащая на кровати, никогда не будет дочитана. Ведь меня здесь не было и нет.

…Она всегда приходит на работу ровно в восемь. Если на часах восемь утра и одна минута – можно смело обзванивать больницы и морги. Впрочем, о своей смерти она наверняка уведомила бы за две недели в письменном виде.

У нее пять одинаковых белых блузок на каждый день рабочей недели. У нее отвратительная память на имена, но вы об этом никогда не узнаете: будьте уверены, сразу после знакомства с вами она записала в маленький блокнот ваше имя, должность, психологический портрет. На каждого она хранит небольшое досье. Если вы обмолвитесь в курилке, что любите попугаев, она запишет и это. Ей глубоко на вас плевать, но она никогда не забудет про ваш день рождения.

В свои двадцать шесть она успешный юрист и имеет право гордиться собой. Не зря родители так настаивали, чтобы она выбрала именно эту профессию. Она не могла их подвести.

Каждый вечер она ходит домой одной и той же дорогой. Кроме понедельника и пятницы: в эти дни она заходит в кофейню в двух кварталах от дома, чтобы выпить капучино. Это единственная слабость, которую она себе позволяет. Непременно без сахара и на кокосовом молоке.

Если в кофейне вдруг не оказывается кокосового молока, или привычная дорога перекрыта из-за ремонтных работ, она приходит в бешенство.

Она всегда была перспективной девочкой, но ничто не дается просто: за каждым успехом стоит упорный труд, боль, отказ от иллюзий и бредовых идей. Так говорили ей с детства.

Если вы захотите собрать на нее компромат – зря потратите время. В пятницу, ровно в семь вечера, она звонит родителям. Затем ужинает и смотрит кино – что-то из старого, доброго, уже не раз составлявшего ей компанию. Она всегда ложится спать в десять, и не дай бог вам позвонить ей позже этого времени. Будь вы хоть Папа Римский.

Каждый раз, перед сном, распуская волосы, она смотрит в зеркало. Пряди свободно струятся по обнаженным плечам.

На крохотный миг, на долю секунды ей чудятся в зеркале дикие чайки, ловящие сачками огненные шары. Арбузные кони, умывающиеся в медовом ручье. Прекрасные Мальвины с изумрудными плавниками.

Ее отражение трепещет и переливается, наполненное светом вечного детства. Она собирает волю в кулак. Смотрит, прищурившись, на своего зазеркального двойника. И говорит – как всегда, твердо и отчетливо:
- Тебя никогда здесь не было.
Рассказы | Просмотров: 598 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 16/08/21 22:02 | Комментариев: 6

«Мне повезло! Мне повезло!» - кричал заяц в клетчатых брюках, когда его засовывали в котел.
А точно ли ему повезло?.. А если нет, то кому повезло? И куда повезло – вот в чем главный вопрос? Согласован ли маршрут с вышестоящим руководством?.. Все ли гладко с точки зрения логистики? Когда последний раз видели трезвым водителя?.. А то ведь – поминай как звали. Вот уж повезло так повезло.
Все эти мысли пронеслись в голове у совы за секунду до того, как зайца в широких желто-красных клоунских штанишках опустили в котел, полный бурлящей воды и ароматных трав.
Он торопился на безумное свидание с темпераментной леди – она так долго ждала его, что уже начала потихоньку закипать. Заяц знал, что рано или поздно эта встреча состоится: каждый раз, трогая лапками горячий чайник, он замирал на пару минут, упиваясь соприкосновением со своей странной страстью.
Однажды он получил записку: «Жду тебя в четверг, мой зайчик. Надень свои смешные штаны. Я буду в красном. Твоя Л.»
«И очень даже элегантные штаны», - слегка обиделся заяц. Но с тех пор он не переставал твердить, как сильно ему повезло. И сова, и лисица, и медведь, и самая последняя мелкая пичужка, и все древесные жуки – все были в курсе того, что заяц – счастливчик. Медведь простил ему карточные долги. Лисица зашила дырки на штанах. Птицы исполнили в честь него торжественный гимн. Все звери собрались, чтобы помочь ему попасть в котел.
И только сове казалось, что здесь что-то не так. Очень странное свидание. Хотя кто его знает, какое оно должно быть?.. Никто из них и не был никогда на настоящем свидании. И у всех была своя тайная одержимость. Заяц считал, что любовь – это иссиня-черный кипящий поток безумия, вылитый за шиворот. Что это нечто среднее между ожогом глотки и дурманящей поляной диких маков. Лисе казалось, что любовь – это прыжок с крыши высотного дома.
А сова никак не могла определиться.
Заяц воплотил свою мечту - попал в котел, а обитатели леса отпраздновали событие: съели пирог с маковыми зернами и творожным кремом, да выпили фиалковый лимонад.

…Художник выкурил последнюю сигарету. Хотя сигарета, конечно же, не была последней. И художником назвать его было трудно: ни один человек никогда его так не называл. Но ему нравилось думать о себе именно в таких выражениях: «художник выкурил последнюю сигарету». Это звучало красиво, грустно и значительно.
Когда-то давно он придумал волшебный лес и его обитателей. Лису, зайца, медведя, сову и прочих. Он продумал их мир до мельчайших деталей. Каждый зверь имел некоторые черты определенного человека, а сова отдаленно смахивала на самого художника – хоть и была, предположительно, женского пола: такой вот странный художник. Изо дня в день он возвращался с постылой работы, наливал кофе, забирался с ногами на кресло и рисовал новые приключения обитателей леса. Это помогало художнику окончательно не упасть на социальное дно (хотя, по мнению его родителей, до социального дна ему пришлось бы карабкаться несколько метров вверх).
Художник жил и старел, что вытекало одно из другого. Маргаритки смерти прорастали сквозь его руки, а он сам прорастал сквозь небо – уродливой злокачественной родинкой. Так ему казалось.
На любовном фронте он был дезертиром. В глубине души он презирал себя настолько, что не мог даже допустить того, чтобы люди, которыми он восхищался, обратили на него внимание. Тут был неразрешимый парадокс: полюбить художника – значит, пасть в его глазах настолько низко, насколько это вообще возможно.
Всю жизнь люди покидали его. Не потому, что были злобными скотинами: им просто надо было идти. Сколько же вопросов осталось к ним у художника!.. К родителям, которые на старости лет отчудили: рванули в Крым на машине. Ливень, мокрая дорога, грузовик, несущийся по встречной... Все закончилось трагично – и стоило оно того?.. К другу детства, который сотворил со своей жизнью дикость: бросил стабильную работу, жену, ребенка, и уехал в какую-то глушь – писать роман и спиваться (второе, кажется, удавалось лучше). К милой девушке, соседке по подъезду – она иногда улыбалась художнику при встрече. А однажды просто взяла и шагнула с крыши. О да, у художника было море вопросов!..
Оставшись в одиночестве, он клял ушедших за то, что они прожили жизнь не так, как прожил бы ее сам художник, будь у него смелость жить. Уж он бы всегда выбирал только правильные дороги!..
И он важно поправлял очки на переносице.
Художник не мог никого удержать – не в кандалы же их заковывать, как каторжников, в конце концов?..
И он сохранил их всех, населив ими лес. Он дал им вторую жизнь – в дивном заповеднике, в окружении друзей, которые никогда друг друга не ели и даже почти не кусали. Из леса не было выхода, и не было в нем иных дорог, кроме правильных.
…Художник задумчиво составил букет из огрызков карандашей разной длины и приложил его к листку бумаги. Карандашная флористика успокаивала его, когда реальность, подобно качелям во дворе, делала «солнышко».
Что-то неизвестное, тревожное постепенно вкрадывалось в милый, размеренный порядок вещей.

Сова недовольно разглядывала в отражении озера букет цветов и трав, внезапно выросший у нее на макушке. «Я хищная ночная птица, в конце концов, или клумба?..» А может, это тайный знак? Вдруг и ее тоже скоро пригласят на свидание? Но кто же ходит на свидание со своим букетом?.. «Самцы, - вспомнила сова. – Они ходят на свидание с букетом. Получается, я все-таки самец?..» Вопрос был слишком сложным и не имел однозначного ответа.
За прошедший месяц в лесу произошли изменения. После того, как заяц встретился с огненной леди, никто его больше не видел. Не видели и лису, которой тоже пришло приглашение от таинственного незнакомца. Он предлагал ей захватывающее приключение: прыжок с крыши небоскреба. Рыжая красотка обрадовалась. Шубка ее распушилась, глаза загорелись.
Звери собрались на крыше высотного дома, завязали лисичке глаза и слегка подтолкнули, отправив навстречу судьбе.
Потом, по традиции, был сладкий пирог, фиалковый лимонад и танцы.
Только вот сова ясно видела, что падает лиса одна. Не было с ней никакого кавалера. И парашюта у нее не было. Может, конечно, невидимые руки – мягкие и невесомые, словно кучевые облака - подхватили ее у самой земли. В этом, скорее всего, и была задумка. Ведь у всего должна быть цель…
Сова хотела и боялась получить приглашение. Как всегда, терзала ее не тайная страсть, а глубокие сомнения: в последнее время она сомневалась даже в своей половой принадлежности.
Ушел медведь. Олень. Волк… Были съедены километры пирогов и выпиты галлоны лимонада.
Так куда же их повезло?.. Кто подписывал маршрутный лист? А вдруг туроператор – мошенник?.. И когда уже их повезет обратно?..

Костюмы всегда сидели на художнике ужасно. Даже сшитые на заказ после кропотливо снятых мерок. Костюм был идеален до тех пор, пока в него не влезал художник: ткань волшебным образом начинала пузыриться на коленках и уныло висеть в плечах. Поэтому художник покупал вещи и не носил, чтобы не уродовать их собой. Он мечтал, что однажды хоть что-то будет сидеть на нем как влитое.
«Сегодня я примерил гроб – а он мне как раз», - вырисовалась в его голове фраза. Она ему очень понравилась. Он повторил ее несколько раз, смакуя. Выстраивалось что-то похожее на план: выкурить последнюю сигарету, примерить гроб. Попробовать ледяную воду большим пальцем ноги. И, наконец, нырнуть в нее с головой.
Вот только он не мог бросить своих сказочных зверей. Он их создатель, он несет за них ответственность. И художник решил, что пора закончить комикс. Каждый день он бережно вел одного из своих персонажей до конечной точки пути. Дальше идти с ними он не мог. Но мог дать им возможность получить то, о чем они грезили. Кто он такой, чтобы спорить? Неудачник, ворующий на работе карандаши, чтобы рисовать комиксы.
Вместе со всеми он радовался за тех, кому повезло: ел пироги, танцевал, пел праздничный гимн, слагал панегирики. Каждого он успел обнять, улыбаясь на прощание.
Вот только сова… Куда девать сову?

Сове было страшно. Она осталась одна – крайне невезучая ночная хищница. Некому было подбадривать ее и подталкивать вперед – в кипящий котел или полет с крыши.
Диковинный лес, прежде казавшийся таким милым и дружелюбным, принимал все более мрачные очертания. Ушли все: до самой мелкой птички, до самого ничтожного древесного жучка. Еще утром она ела сырники вместе с дятлом, но и его пришлось проводить. Сова летала по опустевшему лесу и звала, надеясь, что хоть кто-нибудь из друзей отзовется. Но это было тщетно.
Длинные тени причудливо переплетались, сумерки впивались в кожу. Возможно, завтра не будет здесь уже ни деревьев, ни цветов, ни зеленого мха, ни ветра. И никакого «завтра» не будет тоже.
Вдруг послышался хруст веток. Сова испуганно вздрогнула. Из-за дерева показался силуэт человека.
- Сова?! – обомлел художник.
- Художник?! – удивилась сова.
- Вот это я вышел, называется, на балкон, выкурить последнюю сигарету… - пробормотал он.

Они сидели у костра. Художник быстро замерз в своей майке и домашних трико.
- Все-таки хорошо, что я здесь, - сказал он. – Было бы неправильно бросить тебя одну.
Было непривычно жутко и холодно. В темноте мерещилось всякое: это всякое в основном тянулось к ним скрюченными пальцами и пыталось убить.
- Главное – пережить первую ночь, - сказала сова. – Мне кажется, дальше должно быть легче. Кстати, хочешь чаю с лепестками роз и цедрой апельсина?..
- Валяй, - кивнул художник.
Они пили ароматный напиток из красивых фарфоровых чашек и вспоминали тех, кто ушел.
- Слушай, художник, - вдруг спохватилась сова. – А это и есть свидание?
- Да, - ответил он. – Наверное…
И выкурил свою далеко не последнюю сигарету.
Рассказы | Просмотров: 82 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 11/07/21 14:48 | Комментариев: 2

Тлеют золотистые макушки всадников нелюбви.

На рассвете, когда сизое небо робко начинает розоветь, что-то заставляет меня проснуться и подойти к окну. И каждый раз я вижу их – пять золотистых всадников, несущихся прямо ко мне. Чувствую, как дрожит земля от топота копыт. Каждый везет мне подарок: спелый апельсин. Всадники не успевают добраться до меня: они истлевают и медленно рассеиваются в воздухе.

Апельсины всегда вызывали во мне непостижимое чувство тревоги. Они обманчивы - как и многие предметы, которым мы опрометчиво приписываем свойства, вовсе им не принадлежащие. Сладкие, круглые, сочные… На самом деле они острее скальпеля. Они не заберут мою кровь: я отдам им ее добровольно. Я это знаю, и это пугает меня.

…Когда я была маленькой, отец иногда приносил нам с работы по апельсину. Каждый съедал угощение в своем углу. Мама ела апельсин на кухне, дед – в гараже, отец – в саду, старшая сестра Анна – в нашей с ней комнате (она считалась нашей, но фактически была комнатой Анны: сестра пускала меня туда только на ночь, а утром выгоняла). Я же уходила на чердак. Там, сидя на пыльных досках, сквозь которые струился густой свет, я осторожно чистила фрукт – а он впивался в меня, не даваясь. Я слизывала с ладони оранжевый сок, смешанный с каплей моей крови. И представляла, что это – эликсир бессмертия. Родители умрут, дед умрет, Анна умрет (надеюсь, раньше всех: я буду беспрепятственно мерить все ее платья), а я – не умру.

Кругом валялось старое тряпье: сырое, полусгнившее, с пятнами ржавчины. Пахло затхлостью. Но мне было очень хорошо: я закрывала глаза и представляла вокруг заснеженный лес. И сразу веяло морозцем, свежестью и сказкой. Я много времени проводила в этом убежище: мой покой охраняли кровожадные тигры. Людям не было туда входа.

По праздникам к нам приходили гости. В такие дни наша семья, как по волшебству, превращалась в подобие апельсина. Дед вылезал из гаража и надевал галстук, отец сбривал щетину, мама щебетала, разливая всем чай. Мы с Анной, причесанные, в нарядных платьях, играли в четыре руки на фортепиано. Все фотографировались для семейного альбома. Позже нас с сестрой отправляли в нашу комнату, и Анна всегда захлопывала дверь прямо перед моим носом. Я пыталась вышибить дверь ногами, а она включала телевизор и смотрела мой любимый канал. Я сидела на полу в коридоре, примкнув к двери ухом: до меня доносились обрывки фраз. По этим еле слышным фрагментам я пыталась составить представление о Томе и Джерри. Еще бы знать, как они выглядят… Это был типичный вечер просмотра мультфильмов с сестрой.

Летом отец спал на сколоченной из бревен кровати в саду, под яблоней. Зимой – в большом зале, на диване. Мама ночевала в спальне одна. Я думала, что мама, подобно Анне, просто захлопывает перед ним дверь и выставляет вон. Но отец заверил, что все добровольно: в одиночестве лучше думается. Однажды к маме приехала в гости ее давняя подруга, София. Дело было вечером, и ее оставили ночевать в спальне. Проходя утром мимо приоткрытой двери, я увидела, что София целует мою маму в губы. Это возмутило меня: такого даже папа себе не позволял!..

Я нарыла в саду червей и запустила их в коричневую сумку Софии, висевшую на стуле в гостиной.

Самым веселым был дедушка. Но это было давно, когда мы с Анной ходили пешком под стол и мирно делили комнату. Он всегда играл с нами в одну и ту же игру: в безумное чаепитие. Мы сидели в саду, за столиком, дед разливал из стеклянной банки в маленькие чайные чашечки прозрачную жидкость, слегка воняющую ацетоном. Он велел пить и представлять, что это чай – иначе на что нам дано воображение? Лучшим игроком будет признан тот, кто ни разу не поморщится. Нам никогда не удавалось выиграть у дедушки.
- А почему это чаепитие – безумное?.. - спрашивала Анна.
- А вот скоро поймете, - подмигивал дед.
И через пару глотков мы втроем начинали фехтовать травинками или за пять минут изобретали новый язык. А еще чуть позже нам с сестрой становилось очень плохо. Когда родители узнали, в чем причина, безумные чаепития прекратились. А потом прекратился и дедушка. Он почти все время проводил в своем гараже, там же и погиб: закрыл двери, залез в машину и включил двигатель.

Отец говорил, что он был болен. Не физически, а душой. Каждый день я слышала их с мамой споры насчет того, что «…старого пердуна давно бы пора определить в клинику, там ему спуску не дадут…»

Мысленно я разрешила призраку деда иногда приходить в мой заснеженный лес. Но он ни разу не пришел. Наверное, боялся тигров.

Однажды я набралась смелости и спросила маму: почему она вышла замуж за папу, если ей больше нравится целоваться с Софией? Мама ответила, что иначе мы с сестрой никогда бы не появились на свет. «Если бы ты могла все изменить, ты сделала бы это снова?..» - уточнила я. Она задумалась. В ее глазах загорелся и тут же померк огонек.
Конечно, сделала бы. Да-да, разумеется. Как же иначе.

…Я не видела родителей много лет. Пару раз в год мы обменивались открытками с пожеланиями «счастья, здоровья…». Нас разделяла тысяча километров: это придавало натянутым улыбкам родителей, оставшимся в моей памяти, в тысячу раз больше искренности. Про Анну никто ничего не знал: однажды она просто исчезла. Ушла на работу и не вернулась. Поговаривали, что она сбежала с тайным возлюбленным. Мама с папой искали ее какое-то время: расклеивали объявления, обращались в полицию. Но искали не то чтоб уж очень усердно. И тут я могу понять их: таких, как Анна, куда приятнее терять, чем находить.

Мы с мужем и дочкой Майей жили в красивом двухэтажном доме. Воздух здесь был наполнен безмятежностью. Иногда даже чрезмерной. Все, что нужно для пасторальной идиллии.

Правда, меня слегка беспокоила Майя: в свои шесть лет у нее были довольно странные увлечения. Я ни разу не видела, как она играет с другими детьми: ей больше нравились косточки мертвых птиц. Бог знает, где она нашла птичьи косточки, но она сделала из них маленьких куколок. И по утрам я иногда слышала, как Майя разговаривает с ними в саду. Она что-то шептала своим костяным человечкам.

Впрочем, детские игры – они всегда немного не от мира сего. И если начать перечислять всех воображаемых друзей, с которыми я когда-то играла, можно случайно устроить спиритический сеанс.

Я была на кухне, готовила завтрак. Когда я остаюсь одна – бывает, навещаю свой заснеженный лес. Он по-прежнему манит меня. Я закрываю глаза и погружаюсь в мир искрящейся сказки. Но сегодня что-то пошло не так: тигры, которые должны были меня охранять, вдруг грозно зарычали и погнали прочь из леса – словно чужака.

Майя звонко смеялась в саду. Я вышла к ней. Три куколки из птичьих косточек были в разных местах, на большом друг от друга расстоянии. Одна куколка смотрела на наш дом, другая – вглубь сада, третья – пыталась перелезть через ограду.
- Это твои друзья? – спросила я. – Во что они играют?
- Нет, это мы – я, ты и папа.
- А почему мы не рядом?
- Они сказали, что так лучше. Они поправили меня.
- Кто – они?
- Ну те, на лошадках.
Я увидела на земле следы копыт. Они были присыпаны золотистым пеплом.
- Пойдем-ка завтракать, - сказала я. Мы молча пошли по дорожке, за пару метров до дома дочка обогнала меня, стремительно забежала и захлопнула передо мной дверь. Это показалось ей крайне забавным.

…на верхней полке стоит ваза. В ней – пять апельсинов. Почему я раньше не замечала эту вазу?.. Кто ее туда поставил? Может, если я крепко зажмурюсь и снова открою глаза, она исчезнет?.. Если категорически откажусь признавать существование вазы?.. Главное – не задеть ее, о боже, только бы не задеть…
Но я задеваю вазу. Она переворачивается.
Апельсины падают, и я режусь об их острые грани.
Рассказы | Просмотров: 142 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 10/07/21 12:04 | Комментариев: 10

Выбросившиеся на берег мечты почти как киты: только задыхаются быстрее. Все побережье усеяно задохнувшимися мечтами. Они острые и колючие, словно морские ежи. Каждую минуту кто-то наступает на них и кричит от боли. Жаль, ведь некоторые из них еще дышат. Если не испугаться, можно забрать колючий шарик домой. Выходить, выкормить и оставить жить у себя. В ответ, возможно, они изранят вас. А может быть, начнут светиться золотистым мягким светом, как волшебный ночник. Говорят, они иногда так делают.

В детстве ты представлял мечту синим пушистым облачком, похожим на гигантский ком сладкой ваты в парке развлечений. Ее искали, за нее боролись, ее обретали и теряли. Чтобы потом, победив всех, заявить: «Чур, я – царь горы!», вкусить этот приторный, прилипающий к лицу приз, и гордо высунуть синий язык.

В старости ты понял, что сокровенная мечта всю жизнь сидела у тебя на кончике носа, а ты ее не замечал. Вот был бы курносым – заметил.

А теперь поздно: она обиделась и улетела. Долго плавала по морям и океанам вместе с другими неприкаянными мечтами. Возможно, они считали себя кубиками сахара и пытались раствориться, слиться с океаном?.. Но они выбивались из сил и массово выбрасывались на берег, где умирали от обезвоживания.

В один прекрасный день ты понимаешь, что без мечты жить горько, а умирать – так и вовсе невыносимо. Расчесываешь спутанные лохмы, берешь с собой карту, компас, старую переноску для кота, и спрашиваешь у прохожих, как дойти до того самого берега. А соседские дети свистят тебе вслед: «Куда ты, старый черт?.. Кладбище в другой стороне!..»

Ты плетешься по берегу, хватаешь игольчатые шарики, вертишь, рассматриваешь… Но все они не твои. И большинство уже давно мертвы. Ты изранил себе руки их острыми шипами. «И на что ты, доходяга, надеялся?..» - ругаешь сам себя. В конце концов, берешь чью-то чужую мечту – она еще дышит, но еле-еле. Бережно заворачиваешь в прохладную простынку, укладываешь в переноску и идешь домой.

Ты выхаживаешь ее денно и нощно. Поешь ей песни и рассказываешь сказки. Ты купил для нее аквариум – она очень долго провела в воде, ей так, наверное, привычнее. Но каждый день ее иглы жалят тебя. Исколотыми пальцами пытаешься погладить ее, а в ответ слышишь шипение и еле слышные проклятия. «Положи, откуда взял, - ощеривается она. – Я не твоя мечта.»

А твоей-то уже и нет: задохнулась, либо кто-то забрал. И ты продолжаешь заботиться о неродной.

И однажды вечером видишь золотое сияние. Свет струится из этой колючей и неблагодарной мечты, из самой ее сути. Нежный, медовый, завораживающий. И ты тихонько засыпаешь рядом с чудесным ночником. Улыбаешься и видишь, как в калейдоскопе, картинки из чьей-то чужой жизни, показанные в обратном порядке. Вот сгорбленный старик молодеет, превращается в крепкого мужчину, затем – в юношу, и, наконец, становится ребенком. Ты слышишь его смех. Вот его бумажные кораблики, игрушечные солдатики, карандаши и краски. Он рисует осень, рисует небо, рисует свою трехцветную пушистую кошку. На кончике носа у мальчика сидит янтарная бабочка и слегка светится.

Ты хочешь крикнуть ему, что не нужно искать, воевать и бороться, что запасы сладкой ваты никогда не оскудеют – они беспредельны, как облака на небе. А вот на кончик носа нужно смотреть почаще.

Только нет уже этого мальчика, и бабочки, и трехцветной кошки.

Но есть волшебный ночник – конечный этап трансформации маленького крылатого цветка, побывавшего уже и кубиком сахара, и морским ежом, и даже полежавшего в кошачьей переноске. Он рассказывает тебе последнюю сказку на ночь. Ты меркнешь, догораешь. Улыбаясь, медленно погружаешься в сон, рука об руку с чьей-то мечтой.

Та, чужая, станет совсем твоей. В тот самый момент, когда твое тело станет необратимо чужим. Ты посмотришь на него со стороны, подумаешь со смехом: «А в парикмахерскую-то зря сегодня не сходил, старый пень! Лежи вот теперь, косматый…»

И погасишь ночник.
Миниатюры | Просмотров: 91 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 09/07/21 19:42 | Комментариев: 6

Там, на горизонте, виднеется дом. Он сверкает огнями, как волшебный фонарь, в нем тлеет тепло нерассказанных сказок и неразгаданных тайн. Я иду к нему теплым октябрьским вечером, прихлебывая черный кофе из термоса. Даже в темноте я вижу, как дом подмигивает мне светящимися окнами.

В моей жизни есть только дорога. И я не помню, сколько уже это длится. Но точно знаю, что однажды войду в этот дом. Вдохну запах уютных вечеров, шепот древних мифов и легенд, попробую горячий шоколад с дольками апельсина… Смех и беседы будут длиться вечность.

Когда я приближусь, под ногами будут листья цвета индиго, деревья повиснут в небе кронами вниз, а вместо дождя польется сгущенное молоко.

Наконец-то я узнаю ответы на вопросы, которые живут в моей голове.

В какой момент свет фонарей становится камнем? Почему музыка смыкается на моей шее, оставляя красные борозды? Как долго голоса деревьев раздирают на части сознание дровосека?
И почему окровавленная Луна, отражаясь в озере, сохраняет цвет и форму Луны?..


…Невероятно медленно, опираясь на костыль, Мария шла по коридору. Ее руки тряслись, взгляд устремился вдаль, сморщенные губы что-то шептали. Старая женщина смотрела сквозь людей, а люди смотрели сквозь нее. Мария была похожа на иссохшего призрака в пижаме.
- Куда она идет? Ей нужна помощь? – новая уборщица, молоденькая девчонка, слегка поежилась, провожая взглядом пациентку.
- Да это Мария… Она каждый день коридор патрулирует. От своей палаты и до конца. Сворачивает за угол, идет дальше, опять сворачивает… И снова оказывается у своей палаты – просто ходит по кругу.
- И долго это длится? – уточнила девушка.
- Пока не выдохнется. Ты не смотри, что она хромая и тщедушная: Мария может часами так гулять. Три часа – рекорд, мы засекали. Потом просто падает посреди коридора без сил. Не знаю, что там у нее в голове крутится, но в упорстве ей не откажешь…


...Однажды дорога закончилась. Дом распахнул свои двери. Улыбаясь, слизывая с ладони теплое сгущенное молоко, я вошла. Меня встретили искрящиеся вспышки фейерверков, радостный смех, запах черничного торта, испеченного специально для меня. Застывшие в воздухе буквы сложились в стихи и песни. Чьи-то руки надели мне на голову чудный венок из листьев и ягод рябины. Меня ждали здесь с тех пор, когда я еще помнила свое имя. Здесь все именно так, как я представляла. Все нерассказанные истории я бережно хранила для этих чутких ушей и любопытных глаз…


- Аккуратней заводи, болван!... Не стукни ее об косяк, у нее хрупкие кости!
Санитары помогли Марии войти в светлую, почти уютную комнату. Это было лучшее помещение пансионата: для особых случаев. Все трещины в стене прикрыты красочными плакатами. Минимум тараканов.

Легкий пух седых волос обрамлял ее лицо: казалось, стоит чуть дунуть, и этот одуванчик рассеется, растает. Мария улыбалась. Ее глаза блестели. Старушку усадили на кресло в центре комнаты. Вокруг столпился весь персонал. На колени Марии поставили блюдо с праздничным тортом. Главврач аккуратно сложил ее маленькие ручки, похожие на скрюченные птичьи лапки, вокруг блюда. На голову именинницы водрузили золотистую корону из дешевого пластика.

Все то и дело переглядывались и перешептывались.

…Господи, никогда в жизни не был рядом с чем-то настолько древним… Она точно не упадет? Ее держат? А торт держат?.. Кто вообще принес воздушные шары? Она их не боится? Точно?.. Потому что я немного боюсь… Да, черт, просто не лопни их случайно, как в прошлый раз, а то у нее сердце остановится!.. И не только у нее... Ей реально сто лет?.. Ого... Так, а кого мы ждем?.. Да сейчас журналисты из какой-то газетенки приедут снимать репортаж про наш пансионат. Юбилей самой старой постоялицы, местной реликвии. Вот, они уже заходят! По местам! Улыбаемся и машем!..

Щелк. Щелк. Щелк. Аплодисменты, вспышки фотокамер, букет цветов.

Ну вот, наконец-то ушли… Уфф, отстрелялись… Кстати, а почему шепотом? Она что, понимает нас?! Не знаю, привычка… Так, все, уводите в палату. Ну или пусть по коридору еще погуляет… Она точно не рассыпется?.. Да как тебя такого пугливого на работу взяли… Ну что, налетаем на торт?.. Да, и корону у нее заберите – она казенная. У нее инвентарный номер есть.


…Передо мной снова была дорога. Бесконечная, неодолимая. С ускользающими контурами дома на горизонте. Но я знаю, что точно войду в него. Набираю темп. Бегу, будто готовясь взлететь. Уже почти что шуршат под ногами листья цвета индиго. Деревья, растущие с неба, уже распушили шумливые кроны, готовые щекотать мне макушку и трепать волосы. Скоро я все узнаю.
Истекающая кровью Луна, отражаясь в озере, сохраняет цвет и форму Луны несмотря ни на что.
Рассказы | Просмотров: 82 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 06/06/21 14:42 | Комментариев: 6

Чувствовать комнату там, где ее нет – большое искусство.

Обычно Эрни находил комнаты по запаху. Он чуял их, как охотничий пес утку или кабана. Комнаты пахли по-разному: луной, швейцарским сыром, дождем. Они звучали по-своему, вибрировали на разных частотах. Но Эрни готов был поклясться, что в их запахе было что-то общее.

- Назовем это «комнатность», - Эрни прохаживался по залу в лакированных ботинках из крокодиловой кожи и преподавал новоиспеченным охотникам основы поиска. Именно Эрни написал для своих сотрудников целый трактат, посвященный комнатности. Но все было малоэффективно: комнату чувствуешь нутром. Это постигается с опытом.

Охотники искали комнаты там, где их нет: ведь искать их там, где они есть – очевидная глупость.

Жажда наживы была чужда Эрни. Он брал за свой труд чисто символическую плату: тем более, его клиенты явно не страдали от избытка денег. Кредит, рассрочка, безнал – любые условия. Он скромно величал себя покровителем тех, кто отчаялся. Почти меценатом.

Его клиенты исчислялись не сотнями, не тысячами: их было намного больше. Раненые, нищие, голодные, испуганные. Они резво неслись к обрыву в автомобилях с отказавшими тормозами. Между ними и пропастью могла встать только комната, а ее мог найти только Эрни. Навязывал ли он свои услуги, как доставучий коммивояжер? Возможно. Но иногда времени для раздумий не оставалось: все решала скорость реакции.

Комнаты возникали там, где их меньше всего ждешь. Где все пропиталось тоской. В убогих ночлежках, вязких болотах, хосписах, притонах, гетто. В сырых зловонных подворотнях. На пепелище сгоревшего дома, где бродячий пес играет с черной, оплавившейся пластиковой куклой. Эрни и его охотники рыскали по таким местам, которые даже днем опасно посещать без заряженного револьвера.

Для каждого человека, попавшего в беду, нужно было найти подходящую комнату. С хорошей или хотя бы приемлемой степенью соответствия. Запах, цвет, форма. В наличии у Эрни было множество комнат: сферические, треугольные, круглые, красные, фосфорические... Разговаривающие на иврите. С запахом «Шанель №5» или детской присыпки. Комнаты- оранжереи и комнаты – библиотеки.

«Подобрать комнату – все равно, что найти отменный выходной костюм, - наставлял Эрни. – Только вот ее уже не подгонят по фигуре в ближайшем ателье… »

…Ботинки из крокодиловой кожи уже не могли отвлечь от тревоги. Эрни закончил свою напыщенную речь, попрощался с охотниками, закрыл дверь и налил себе виски. Голова раскалывалась. То ли старость, то ли резкая смена погоды…

Кое-что не давало ему покоя. Комнаты должны были стать временным убежищем: на большее они и не рассчитаны. Но люди не хотели их покидать. Никакие уговоры и предупреждения не действовали. Для судебных приставов они оставались невидимыми. В этих комнатах люди пускали корни. Прорастали сквозь стены. Заводили собак и канареек. До поры до времени комната справлялась с нагрузкой.

Но однажды она просто схлопывалась. Вместе с человеком. Как звезда во время гравитационного коллапса.

И уже ни Эрни, и никто другой на земле не могли отыскать ее по запаху. Только псы, протяжно воющие на луну, казалось, что-то знали.

Между тем, из-за отказа клиентов покидать пристанище, свободных комнат оставалось все меньше. А поток бедолаг не иссякал. Эрни с приятелями работали теперь чуть ли не сутками напролет, вынюхивая новые комнаты там, где их не могло быть в принципе.

…После второго стакана виски Эрни понял, что с этим пора кончать. Откинувшись на подушки, он хлопал свернутой в трубочку газетой по стене, пытаясь прикончить муху с ее докучливым жужжанием. Хлоп! Хлоп! Так-то лучше. Что у нас сегодня – понедельник? Прекрасный день, чтобы убить свое детище. И муху в придачу.

Эрни вдруг понял, что общего в запахе разных комнат: он всегда слегка химический, неестественный. Как ароматизатор воздуха. Как глутамат натрия.

Он равнодушно смотрел на очередного несчастного, несущегося к обрыву. В его умоляющие глаза. Эрни покачал головой. Прости, приятель.

Чувствовать комнату там, где ее нет – величайшее из искусств. Но оно, видимо, не рассчитано на массового потребителя. Как всегда: не оценят, испохабят, перевернут с ног на голову, попробуют на зуб, обляпают жирными руками… Нет, искусству место в театрах и музеях. Расходимся.

Эрни рывком поднялся с кресла, снял любимые ботинки, открыл дверь, спустил ноги вниз и выпрыгнул из комнаты. Через несколько минут после этого она коллапсировала.

…Он приземлился на газон. Запах свежесрезанной травы ошеломил Эрни. Оказывается, он успел забыть его.

В его комнате трава пахла ладаном.
Рассказы | Просмотров: 89 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 05/06/21 10:15 | Комментариев: 6

Синяя рубашка болталась на деревянных плечиках: они висели на балконе, на бельевой веревке. Каждый вечер, после рабочего дня, я вывешивал одежду туда – прохладный воздух освежал и избавлял от запахов еды и пота, впитавшихся за день. Издалека рубашка напоминала силуэт повесившегося человека.

Я сижу на кресле с сигарой, пью ром с колой, читаю книгу и украдкой поглядываю на своего висельника. Он тихонько раскачивается. При сильном ветре рубашка трепещет, пузырится, надувается парусом. Но чаще просто безвольно висит: мятая тряпка с пустыми рукавами. Неизменно синяя – в последнее время я не слежу за разнообразием. Признаюсь, я разговариваю с висельником – и это полбеды. Хуже всего то, что иногда он отвечает. С другой стороны, иные люди разговаривают с котами и собаками. Кто-то даже молится, что еще более бессмысленно. А к этому бедолаге я уже успел проникнуться симпатией. Он славный парень, это видно: у него отменный вкус на рубашки.

Иногда звонит телефон. Друзья зовут гулять, в кино или на открытие нового бара. Но каждый раз я совершенно случайно оказываюсь занят. Вот сегодня, ребят, ну никак. По уши в работе. На прошлой неделе я пропустил день рождения лучшего друга, сославшись на срочную командировку. Со временем телефон звонит все реже.

- Не осуждай, - говорил я темному силуэту на балконе, осушая очередной бокал. – Если бы ты тоже избегал людей, может, и не оказался бы в петле.

Я включил музыку. Слышали бы друзья мой плей-лист – больше в жизни не подали бы мне руки. Синяя рубашка колыхалась на ветру, рукава дергались и взмывали вверх. Невидимый парень то ли танцевал, то ли пытался улететь подальше от слащавых завываний известной поп-группы.

- Да-да, - продолжал я. – Я не единственный в мире человек, которого предала любимая. Надо жить настоящим, бла-бла-бла. Я в курсе. Пожалуйста, не начинай, мы это уже проходили… Стыдно признаться, но прошло уже три месяца, а тоска такая – хоть вешайся… Извини, случайно вырвалось…

Однажды я вышел на балкон: в очередной раз вздернуть рубашку. Дом напротив совсем не соблюдал социальную дистанцию. Он был близко: подмигивал и заглядывал в окна, пах жареной курицей и семейными скандалами. Вдруг я заметил, что на чьем-то балконе – аккурат напротив моего – тоже болтается висельник на деревянных плечиках. Пурпурного цвета. Первоклассного качества. Даже отсюда было заметно. Если я в чем-то и был профессионалом, так это в самобичевании и в рубашках.

- Ну что ж, - пробормотал я своему незримому приятелю в одеянии из шерсти и хлопка. – Кажется, у тебя появился друг. Поздравляю.

На следующий день я накидывал на плечики одну из лучших своих рубашек: лиловую, хлопковую. Ткань королевский оксфорд. Швейцария. Незнакомец из дома напротив предпочел в этот раз бордовый поплин. Неплохо. Наши висельники покачивались в унисон.
Каждый вечер любопытство заставляло меня буравить взглядом тот самый балкон: какую рубашку вывесят сегодня? За две недели я успел использовать весь свой рубашечный арсенал. На работе даже спросили, не влюбился ли я. Мой вздернутый на плечиках товарищ менял наряды, словно главная фаворитка короля. Балкон напротив не отставал. Зеленая рубашка в ромбик – синяя с турецкими огурцами. Кипенно-белая – черный шелк. Фиолетовая с черными закорючками, изображающими летящих чаек – золотистая с восточным орнаментом.
Я развлекался, как мог. То есть, как идиот. В один прекрасный день рубашки кончились, и я купил еще парочку ярких и необычных. Но кого я пытался обмануть?.. Тоска пожирала меня без хлеба, и все-то ей было мало. Я пил ром, слушал богомерзкую девчачью попсу и ругался с висельником. Мне казалось, он перестал меня понимать. Однажды я не выдержал.

- Ты что, самым умным себя считаешь?! – вопил я, вскочив с кресла. Швырнул в стену стакан, осколки разлетелись по комнате. – Так помоги мне! Укажи мне путь, сделай хоть что-то! Нет же: ты просто уныло висишь и осуждаешь!.. Скотина хлопковая!.. Хочешь, чтобы я рядом висел и дрыгал ногами?.. Нет?.. Так слабо помочь – последний раз спрашиваю?!

И тут мой приятель сорвался. В прямом смысле: ветер сорвал его с плечиков. Размахивая рукавами, висельник взлетел. Я дернулся на балкон, но не успел – рубашка парила в воздухе в паре метров от балкона, затем начала медленно спускаться вниз.

Накинув куртку, я выбежал из дома. Оранжевая ткань запуталась в ветках дерева – пришлось потрудиться, чтобы извлечь беглеца. Вернув пропажу, я стоял во дворе и думал, как давно уже не был на улице в это время суток. Задрав голову, окинул взглядом свой дом. Серая, неказистая ячеистая коробка. Убогие балконы – в основном незастекленные, как и мой. Идентичные тюремные камеры хранения. Да, с этого ракурса дом почему-то напоминал тюрьму. И на многих балконах-эшафотах торчали свои висельники. Скопище повешенных махало мне цветными рукавами.

За углом дома висела табличка, на которую я раньше не обращал внимания. «Дом образцового содержания» - гласила надпись.

Я расхохотался. Стоял посреди двора и пританцовывал от смеха, держась за бока, как безумец.

На следующий день я вывесил на балкон ярко-красную рубашку. Мельком глянул: незнакомец в доме напротив тоже предпочел сегодня красный. Впервые мы совпали. Но это не имело уже значения: буквально через час я сдернул рубашку с плечиков. На сегодня хватит с тебя, приятель. Нас ждут великие дела.

Я оделся и вышел из дома. Сегодня мы с висельником гуляем допоздна.
Рассказы | Просмотров: 81 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 04/06/21 18:57 | Комментариев: 6

Для конкурса "Братья наши меньшие" http://litset.ru/publ/15-1-0-66346

Я решила сойти с поезда сегодня ночью.

Да, это безумие – ведь всю жизнь, сколько себя помню – а это без малого тридцать лет – я провела в этом поезде. В небольшом уютном купе. Можно сказать, повезло: столько лет на верхней боковушке в плацкарте у туалета я бы не выдержала. Поезд регулярно делал остановки: пассажиры высаживались, заходили новые. Но не так уж часто люди принимали решение сойти с поезда добровольно. Иногда их и вовсе сбрасывали насильно, на полном ходу.

Я давно думала о том, чтобы сойти. Знаете, что стало последней каплей? Ежедневная сводка новостей. Каждое утро нам вместе с завтраком приносят свежие газеты. И сегодня я прочла, что в соседнем вагоне погиб пёс. Красивый, рыжий, славный пёс. Кто-то перерезал ему горло. Он был еще жив, ему пытались помочь, но… И вот этот кто-то сидит сейчас, наверное, в своем купе, пьет чай с лимоном или кофе со сливками, курит сигару и отлично себя чувствует. И ухмыляется, гаденько так.
И он дышит. Одним со мной воздухом.

Я смотрела в окно, на кучерявые облака, несущиеся мимо. Острая боль разрослась во мне огромным корявым деревом с могучими корнями. Напитанные яростью, такие деревья растут очень быстро.

…Я пришла сюда тонкокожей, как и другие. Мир обтачивал нас под себя, как заводские детали. Шкура становилась жесткой, выдубленной. Мы обрастали колючками цинизма. Сопротивляющиеся пополняли процент выбраковки. Остальные получали ценную возможность смотреть новости без риска получить преждевременный инфаркт.

Еще в детстве я придумала себе игру, что мир – это поезд. А значит, с него можно сойти. Каждый день горе ошпаривало нам лицо, как чашка кипящего кофе, вылитая сверху – доброе утро, не ждали, да? Сводки новостей потрясали жестокостью. И неизменно я убеждала себя, что в мире наверняка есть что-то настолько прекрасное и совершенное, ради чего я должна остаться. Иначе зачем мы все здесь? Куда мы едем с таким невозмутимым видом?

И я искала. Все искали. Мы медитировали, впадали в транс, молились. Придумывали новые религии. Женились и расходились. Мимо нас пролетали дивные пейзажи, все чудеса света были к нашим услугам – висячие сады Семирамиды, пирамиды Хеопса… Мы уходили в монастырь и в Диснейленд, ложились под нож, делали себе другие носы и губы…

И вот сегодня я читаю про этого пса. Я ведь видела его пару раз. Он был добрым и доверчивым. Лохматым и любопытным.

И понимаю вдруг, что нет и не может быть в мире такого чуда, которое сможет это компенсировать. Я измерила шагами весь состав – от первого до последнего вагона. И ничего не нашла.

Тогда я собрала скудные пожитки в маленький рюкзачок и сошла ночью на неизвестной станции.

Вокруг ни души. Глушь и темень. Моя уверенность быстро сменилась страхом. Почти сутки я просто сидела на перроне и ждала другой поезд. А потом поняла, что никакого другого поезда не будет. Окошко заброшенной билетной кассы заколочено досками.

А кругом – лес. Фонарика у меня, конечно же, нет. И я иду по узенькой тропинке, наощупь, вытянув руки. Все время слышу сзади какие-то шорохи: будто кто-то тихонько крадется. Зверь на мягких лапах. Пугливо озираюсь: может, волк?.. Нет, медведь… Или чудище из моих кошмаров: тысячеглазое, вместо ресниц – острые когти!.. Тьма дает простор для фантазий. Дорожка становится все более узкой и заросшей. Ветви царапают мне щеки.

Вдруг я спотыкаюсь о корни деревьев и падаю лицом вниз. Пару минут лежу без сознания. Открываю глаза… Кажется, содрала кожу на лбу. Отплевываясь от земли и веток, думаю о том, что зря надеялась встретить здесь чудо. В нашем мире его нет, но с чего я взяла, что найду его тут… Тьма все плотнее и гуще. Незримый зверь крадется во мгле. Я набираю воздух в легкие, чтобы крикнуть, и…

- Муррр!
Кто-то лижет мне лицо теплым шершавым язычком. Я открываю глаза и утыкаюсь носом в мягкое кошачье пузико. Дымок обнимает мою голову лапами, тревожно урчит, сопит и кусает меня за ухо.

- Ну ты чего, кот… Все в порядке. Жива я, жива. Не буду я сходить с поезда, обещаю. Как я тебя брошу-то, пушистое ты рыльце?.. Пойдем, покормлю.

Два часа ночи. На кухне горит свет. Дымчатый кот уминает докторскую колбасу, а я пью чай с лимоном из прозрачного стакана в красивом мельхиоровом подстаканнике с надписью «РЖД». Зверек запрыгивает ко мне на колени и затягивает песнь благодарности. Топчется, когтит, бодается.

Мой кот. Никому не отдам. Пять килограмм кота. Шикарен, усат и очень скромен.

Приснится же такое… Поезд, станция, лес… Ну и дичь.

Мои руки, гладящие Дымка, вдруг натыкаются на что-то странное. Я вытаскиваю запутавшуюся в шерсти маленькую веточку. Кошачьи лапки оставляют на моих коленях грязные следы. Они испачканы в сырой земле.

Мир вокруг нас смыкается кронами деревьев, подкрадывается зловещим лесом. Хлещет дождь и кричат нечеловеческим голосом ночные твари. Готовится очередная сводка утренних новостей.

Нам не найти того волшебного и прекрасного, что сможет нам это компенсировать.

Но мы с котом будем пытаться. Ведь на сытый желудок шансов куда как больше...
Миниатюры | Просмотров: 157 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 03/05/21 21:08 | Комментариев: 11

Мой воображаемый кот не умеет умирать. Но иногда хочет.

Он закатывает зеленые глаза и фыркает мне в ухо. Ты прав, кот. Жить с нищим полоумным стариком-мизантропом – та еще забава. Ты, кот, потерпи маленько.

Воображение – это все, что у меня осталось. Отчасти из-за него мне суждено одинокое доживание в ветхой избе. Но оно же – единственное, что поддерживает во мне огонь.

Иногда мне нужно выбираться из дома – покупать хлеб и лекарства. Мои ноги с трудом двигаются, поэтому каждый такой поход я превращаю в диковинное путешествие. Зову с собой свое воображение.

В лачуге ужасно холодно. Сейчас конец сентября, мягкая и теплая осень, но я теперь мерзну даже летом – стариковская участь. Я лежу в плотном коконе из драных одеял, старого ватника и прочей ветоши, пахнущей сыростью и смертью. Возникает соблазн осторожно скатиться с кровати, не нарушая кокона, выкатиться в дверь и катиться себе до самого магазина. Но воображаемый кот, распластавшись на выщербленных половицах и высунув язык, снова притворяется мертвым. И я, чертыхаясь, вылезаю из убежища и, прихрамывая, иду к коту – дать симулянту живительного пенделя. Ты надоел, кот, честное слово. Запомни: дед безумен, но не глуп.

После того, как встанешь с кровати, становится уже легче. Первый шаг сделан.
Из комнаты мы с котом попадаем в крошечную темную прихожую. Здесь пахнет канализацией и еще чем-то гадостным. Но вдруг прихожая начинает стремительно увеличиваться в размерах, превращаясь в огромное, светлое книгохранилище со множеством стеллажей. Я хватаю книги за их яркие корешки, страницы шуршат под моими скрюченными пальцами, а запах!.. О Боже, запах книг, за него можно душу отдать – да никто не возьмет.
Это вся моя огромная библиотека, который я гордился. Книги, которые я любил читать. И книги, которые написал сам. Верите или нет: не осталось ни одной.
Мои книжки годились только на то, чтобы растопить ими печь. Но разве это мало?.. Большинство людей и для такого не годятся.

Кот рядом, смотрит в каждую раскрытую книгу внимательно и сосредоточенно. Он не умеет умирать - а вот читать, кажется, умеет.

Наконец, котяра чихает и выскакивает наружу. Я следую за ним. На улице я делаю глубокий вдох. Выйти из дома – испытание на прочность. Дверь не закрываю: в моем склепе не ждут гостей в субботу. Да и в остальные дни тоже.

Почти не удивляюсь, обнаружив запутавшийся в ногах земной шар. Сегодня он превратился в клубок, с которым играет мой воображаемый кот. Я вижу, как клубок разделяется на отдельные нити – реки, железнодорожные пути, линии электропередач… И все это спутывается одним движением пушистой лапки, все переворачивается с ног на голову. Я вижу, как земля меняется местами с небом…
Но все это было лишь видением – есть только жалкий я, барахтающийся на земле: снова зацепился одной ногой за другую.

Я плетусь по тропинке, устланной рыжими листьями, длинный вязаный шарф волочится сзади. Он весь в дырах и потихоньку распускается, и я уже не помню тепло связавших его рук. Но я улыбаюсь черными пеньками зубов.

Мы почти дошли до угла – целый километр, между прочим – как вдруг мой призрачный зверь застыл на месте. Тело напряглось, уши торчком. Мы изумленно наблюдаем, как большие изумрудные коты несут в зубах оранжевую рыбу, трепещущую золотистыми прозрачными плавниками. Мой кот издает истошный вопль зависти. «За что? – будто хочет возопить он. – О, боги, боги! Эта волшебная рыбина досталась не мне! Разве я недостаточно изумруден? Или недостаточно кот?..»
Усатый зверь выбирает кардинальный способ избавиться от едва зародившегося комплекса неполноценности: он срывается с места, впивается зубами в рыбу и уносится прочь. Я, забористо ругаясь, пытаюсь остановить проныру, но куда мне, старику…
- Э, дед, дед, отдай-ка воблу, ты куда ее понес?
…Мужики, потягивающие пиво на завалинке, смотрят на меня удивленно и насмешливо. Рядом с ними расстелена промасленная бумага, пахнущая копченой рыбой. Они неспешно смолят папиросы, закатав рукава своих зеленых свитеров.

Я разжимаю руки, и рыба падает на землю.

Да подавитесь, сынки. Зубов-то у деда все равно не осталось.

Мы с котом бредем дальше, мимо колонки с водой, заворачиваем за угол. Ничего страшного, что я теперь ворую воблу. По сравнению со всем остальным, что про меня говорят – это сущий пустяк.

И вот я уже в магазине. И тут, у самой кассы, я забываю, что именно собирался купить. Очередь за мной начинает волноваться. А я вижу только целлофановые рты, тянущиеся ко мне отовсюду. Они хотят меня проглотить. Кот рычит и бросается на них, но он один, а их – тысячи. Я закрываю лицо руками и плачу.

Громовой голос продавщицы заставил меня вздрогнуть. Хищные целлофановые рты исчезли так же внезапно, как и появились. Я купил хлеба, картошки, и пообещал себе: на обратном пути – никаких приключений. На сегодня нам с котом хватит.

… до дома я не дошел совсем немного. Очнулся валяющимся посреди поля. Я чувствовал боль. Горячие алые маки, растущие из моего тела, не оставляли надежды.

Могу ли я еще подняться? Хватит ли мне сил доползти до дома? Воображение, поддерживающее во мне огонь, когда-нибудь раздует его до размеров пожара, в котором я сгорю вместе со своей немощью, одиночеством и богатым внутренним миром. Я уйду вслед за своими книгами. Но будет ли это сегодня?..

Я обрываю стебли маков, которые растут сквозь меня, выдергиваю их с корнем, но растут все новые и новые. Я не успеваю с ними справиться.

Вдруг я слышу откуда-то издалека мяуканье. Будь я проклят, но в нем явственно слышно: «Дурак ты, дед».

Кот во всю прыть несется ко мне через поле. Еще секунда – и он яростно вырывает зубами из земли эти проклятые маки, не дающие мне встать, он шипит на них и рвет, отплевывается и бьет их лапой.

С огромным трудом я поднимаюсь на ноги.

Мой воображаемый кот - хитрый. Он только притворяется, что не умеет умирать. Тянет время. Иначе ему и меня, неразумного, придется этому научить. А ему очень не хочется…
Рассказы | Просмотров: 132 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 19/04/21 20:12 | Комментариев: 10

Я должен признаться вам кое в чем.

Я – зверь. Настоящий. Из ваших детских кошмаров. С длинными загнутыми когтями, налитыми кровью глазищами и зловонным дыханием. Клокастый и клыкастый.

Я – зверь, но каждый день, выходя из дома, я надеваю маску человека. Залезаю в костюм мужчины, как в ростовую куклу. На новогодних утренниках можно увидеть хороводы детей в масках животных: волки, лисы, медведи. А я ношу маску людскую. Ведь я мечтаю быть венцом творения. Жить и быть похороненным, как человек.

Но я – зверь, и глубокие чувства мне неведомы. Клянусь, я делаю все то же, что и люди. Даже лучше. Я хожу на работу, у меня есть квартира, друзья, водительские права. Только вот нет ни к кому сострадания. Я никогда не желал никому добра. Ни разу не было потребности чем-то бескорыстно поделиться. Когда я впервые разглядел свою когтистую уродливую сущность, то испугался. Стал давать милостыню нищим. Устроился волонтером в хоспис. Если у друга случалась беда – в любое время дня и ночи был на связи. Знал, как подобрать нужные слова.

Я говорил и делал то, что должен. Но ничего не чувствовал. Там, под человеческой маской (кстати, она ужасно тяжелая – я в ней потею, как лошадь) я испытывал затаенную радость, если у кого-то случалось несчастье. Ведь не у меня же – вот и отлично. Я слушал откровения друзей, сочувственно кивая, но внутри маски зевал и ждал, когда же они замолчат. Личная жизнь не сложилась: для этого нужно было то, что называют «любовью». Нужно было желать чьего-то счастья так же сильно, как своего. Но это, кажется, чуждо моей природе. Мне хотелось напасть с грозным рыком, схватить зубами за шкирку и обладать, утоляя животную страсть. Вот это доставило бы мне удовольствие. Как вкусная еда или долгий сон. Но как же, черт возьми, хочется быть человеком!..

И я ходил в церковь, читал книги. Переводил старушек через дорогу. Покупал игрушки для детских приютов – хоть дети не вызывали во мне ничего, кроме брезгливости. Утешал страждущих, бесстрастно наблюдая по телевизору, как горит очередной торговый центр или падает самолет. Ничего. Совсем ничего. Чем больше я старался – тем меньше что-либо чувствовал.

По ночам я задирал морду к небу и выл на Луну. Иногда мне казалось, что где-то вдали кто-то тихонько подвывает в ответ.

В одну из таких ночей я обезумел и пытался умереть, наглотавшись таблеток. Но меня откачали. Страх разоблачения обвивал меня кольцами, сдавливая тело и замедляя кровоток. Ведь со мной здоровались за руку, доверяли тайны, считали человеком – а я всего лишь зверь. Когда-нибудь обман раскроется. И какой страшной, должно быть, будет кара...

Иногда мне снились странные сны: я видел милых людей, на которых так хотел быть похожим – приятелей, коллег. Во сне они приходили домой и расстегивали свои ростовые костюмы. И видели в зеркало налитые кровью глаза и плотоядную пасть с ядовитыми клыками. Какой же бред. Я схожу с ума…

Однажды в нашем районе появились дикие твари. Они сбились в стаю и охотились по ночам за одинокими прохожими. Беспощадно лишали их жизни, оставляя растерзанные тела. Каждый день в газетах писали про новых жертв. Я видел монстров вживую. Как-то раз возвращался домой затемно и услышал подозрительные шорохи сзади. Спрятался за гаражами. Звери прошли мимо меня, луна освещала окровавленные морды, я чуял их смрад. Жуткие двуногие хищники, покрытые шерстью. И вдруг один из них расстегнул длинную молнию сбоку – от головы до пят. И я увидел человека. Обычного, ничем не примечательного. Он высунулся ненадолго, стер пот со лба, полил себя холодной водой из бутылки – и влез обратно в костюм.
Их вскоре поймали. И застрелили при задержании: они оказывали сопротивление. Их хоронили прямо так, в масках животных. Никто не узнал, что они были людьми.

…Как-то раз я заметил, что чувствую себя спокойнее, когда рисую. Карандашом, шариковой ручкой, гуашью. Маленькие зарисовки из жизни зверолюдей. Их мечты и страхи. На это время я мог забыться. И мне было все равно, в какой маске меня похоронят. Я дарил рисунки друзьям, а иногда рассылал в конвертах в разные города, по случайным адресам: узнавал в справочнике номера домов и количество квартир, чтобы не отправить на несуществующий адрес. Мне казалось, что творчество чахнет, если им не делиться с миром.

Однажды я получил ответное письмо. Незнакомка с другого конца страны благодарила меня за рисунок. Стоя с конвертом в руке, я испытал новое, очень приятное чувство.

Много раз в жизни мне говорили «спасибо» – и это закономерно, ведь я так сильно старался. Но впервые меня благодарили за то, что мне самому доставило огромное удовольствие. А главное, я сам был очень признателен за такую возможность.
Постепенно конвертов становилось больше. С некоторыми людьми завязалась переписка. Я рисовал все чаще, почти все свободное время. Тонкая, еле ощутимая нить благодарности связывала меня с миром. Прочная, как стропы невидимого парашюта.

Я должен признаться. Я – зверь. Страшный и дикий. И всегда таким был. Мне не стать человеком, как бы я ни пытался. Но, может, оно и к лучшему…
Рассказы | Просмотров: 159 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 14/04/21 15:11 | Комментариев: 10

Сон травы долог и сладок, нерушим и сокровенен, как мягкая поступь детства, крадущегося на рассвете за домом и уносящего в подоле десять сладких яблок из соседского сада. Неприкосновенен побег его – нельзя бросаться вдогонку тем, кому суждено уйти и не вернуться.
Закрой глаза и пройди от калитки до соседнего дома задом наперед. А я буду считать. Раз, два… десять! Открой глаза. Нет, ничего не изменилось. Ты все еще взрослый.

Безнадежно исчезающие из памяти поля розовых светлячков уже не принадлежат тебе. Соседский мальчишка играет на флейте для своего кота, а ты не мальчишка и не кот – может, ты был кем-то из них раньше или будешь когда-то потом, но сейчас ты точно не один из них. А кто же ты? Может, одуванчик? Или сова? Или острокрылый ветер?

Каждый день ты задаешься этим вопросом по дороге на работу. Ведь если ты сова или одуванчик, или, тем более, ветер, то совершенно зря ты с утра побрился, да еще так яростно и неудачно, что пришлось заливать порезы дешевым одеколоном. Может быть, это совсем тебе не нужно.

Ты вспоминаешь, как когда-то давно вы с другом решили, что взрослыми на самом деле становятся далеко не все. А только закоренелые неудачники. Остальным же на этапе распределения дается выбор. Можно быть ребенком, а потом взять и запросто стать мотыльком. Или лесной птицей. Или стеблем травы, на котором подрагивает прозрачная роса. А если уж ты совсем отличился, то и целым созвездием. Взрослые, конечно, никогда тебе об этом не расскажут – ясное дело, чего ждать от неудачников. Но каждый ребенок об этом знает.
Ливень, внутри меня ливень из цветов, солнечных лучей и птиц, из радуг и мыльных пузырей!.. Именно так я чувствовал себя в детстве, выбегая ранним летним утром на улицу. Если с неба текла вода, мы кружились под ней, подставляли ладони. А сейчас я при малейших капельках с неба раскрываю зонт или кутаюсь в дождевик. Так ведут себя взрослые. И в отражении витрины я вижу хмурого мужика с поцарапанным лицом. Так выглядят взрослые. Так неужели я все-таки?..

А вот другу моему, тому самому – повезло. Он не стал взрослым. Я не знаю, если честно, кем он стал – совой, одуванчиком или мотыльком, но точно не взрослым. После такой аварии люди уже не взрослеют. Их закапывают в землю и объявляют погибшими. Но я лично не верю, что друга больше нет, потому что так и не видел его мертвым. Это заговор взрослых. А слезы их понятны - конечно, печально осознавать, что какой-то мальчишка их уделал. Они-то уже выросли, и обратной дороги для них нет.
Возможно, он стал космическим кораблем – ну, это если уж совсем отличился. А если нет – то скворцом. Ему очень нравились эти славные птички с их весенними трелями.

Помнишь, друг?.. Мы были детьми студеных водоворотов, влюбленными в поздний октябрь не меньше, чем в начало весны. Оранжевые тыквы, яблоки в сахарной глазури, сырые листья, резиновые сапоги. Мы радостно топали по грязи, уминая орехи в меду, и знали, что сон травы иногда бывает сильно похож на смерть. Особенно зимой. Но все же он нерушим и сокровенен. И весной трава зазеленеет снова, но будет ли это та же самая трава? Останется ли она травой или явится вновь густым туманом? Или радугой?
Весной пробуждающаяся ото сна жизнь была столь хрупка, что мы могли коснуться обнаженных снов диких цветов. Благословенные апрель и октябрь, как неразлучная пара, раскачивали нас на невесомых качелях. То вверх, то вниз. То увядание, то воскрешение.

Прости, что я вырос. Я вовсе этого не хотел.


Ты приближаешься к офису. Рассеянно заталкиваешь зонт в портфель, намочив важные документы. Ты уже видишь своих коллег, курящих на крыльце. Но, по старой привычке, не можешь не попробовать еще раз. Ты закрываешь глаза и идешь обратно – задом наперед. Считаешь до десяти. Раз, два… десять!
Открываешь глаза. Нет, ничего не поменялось. Ты безнадежно взрослый, иначе охранник не впустил бы тебя в этот солидный офисный центр, а начальник не поздоровался бы с тобой за руку. Если бы ты был совой или одуванчиком, бухгалтер вряд ли выдал бы тебе зарплату.

Ты пьешь кофе, щурясь от весеннего солнца, нагло ворвавшегося в окно твоего кабинета. За окном, на дереве, заливается скворец. Ливень, внутри меня ливень из цветов, солнечных лучей и птиц, из радуг и мыльных пузырей!.. Тебе кажется, что он поет именно это. И на секунду ты чувствуешь этот ливень внутри.

А все же, а все же – наш сияющий апрель никогда не покроется пятнами копоти.

Ты улыбнешься, зажмурив глаза, урвав это заветное мгновение весны. «Ради таких моментов я готов, пожалуй, покоптить небо в качестве неудачника еще какое-то время», - мелькнет крамольная мысль. Ты с досадой отгонишь ее, чтобы через какое-то время вернуться к ней снова.
Рассказы | Просмотров: 136 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 11/04/21 12:08 | Комментариев: 2

Я – оранжевый буйвол, танцующий смерть на останках своего прошлого. Я втаптываю его в грязь тяжелыми копытами, кровавые ошметки летят повсюду, алые капли стекают по моей морде, застилая взгляд.
Это мощное тело способно любить и убивать. Быть вихрем, огненной песчаной бурей. Я не чувствую ваши удары сквозь толстую шкуру. Вашим пулям и стрелам не пробить костяной щит у меня на лбу. Когда я мчусь по саванне, земля дрожит.
И если вы решили встать на моем пути, то у вас один выход – вознестись на небо, пока острые рога не вспороли живот, а тысячекилограммовая туша не превратила вас в месиво.
Но сегодня наше стадо в загоне, и я чувствую запах страха. Ужас каждого из нас стократно усиливается, становится общим, огромным, всепроникающим, как парализующий газ. Кажется, если ворота сейчас отопрут, и нам прикажут бежать что есть сил, чтобы спастись - мы уже не сможем двинуться с места. Отсюда не выбраться живыми. Люди с оружием окружают нас со всех сторон. Все хлопают в ладоши и кричат. Танцуют и бьют в барабаны. Сегодня жарко, и капельки пота на их коричневой, выдубленной коже кажутся мне кроваво-красными. Это праздник жертвоприношения.
Взмах мачете отсекает голову одному из нас. Но убийце не удается отрубить голову сразу, она повисает на лоскутах кожи и связках жил, и приходится нанести еще несколько неумелых ударов. Багровые брызги затуманивают мне глаза. «Воссияй, богиня!» – говорят они, танцующие в кровавом поту. Богиня воздаст каждому за его жертву. Будет обилен их урожай, будет полон их кошелек, будет плодородно чрево их женщин.
Личинки насекомых, от которых так безбожно чешется шкура, тоже чувствуют наш общий страх. Почему мы не можем быть насекомыми? Почему мы не можем быть, скажем, бабочками? Летать куда угодно, изящно парить в небе…
И вдруг мачете застывает в воздухе. Сотни оранжевых буйволов взмахивают пестрыми крылышками и взмывают в небо. Наша стая летит над Африкой, над саванной, дразня бескрылых львов, разинувших пасти от удивления.
Как ты будешь жить без мощного тела и костяного щита, способного перерезать горло врагу?
И как ты выживешь, не отрастив крылья?
Стаи буйволов-бабочек несутся над нами в закатном небе. Возможно, прямо сейчас. Возможно, вам рассказывали про них, но вы не поверили.
Они летят, чтобы танцевать смерть на растерзанных телах и раздробленных черепах своего прошлого. Они летят, чтобы танцевать жизнь, взмывая на пестрых невесомых крылышках в небо за секунду до того, как острое лезвие коснется их шеи.

…Я просыпаюсь от звона будильника. Пора в школу. Перед тем, как уснуть, я считала огненных буйволов, несущихся по саванне. И каждый раз число не сходилось. Кто-то из них успевал взлететь.
Мне тринадцать лет. Вместо завтрака я пришиваю заплатку к дырявому старому рюкзаку. На синей ткани нарисован красный бык с налитыми кровью глазами. Рюкзак слишком уродлив и огромен для меня. Он весь в заплатах – боевых шрамах. Это карта моих сражений.
Я слышу, как на кухне отчим кричит на мать из-за подгоревшей каши. Слышу плач, звуки ударов и звон битой посуды. Проходя мимо зеркала, провожу рукой по косам, но никаких кос нет – вместо них короткие рыжие вихры. Намного легче вырваться, если тебя не держат за волосы, намотав их на кулак.
Я достаю из-под подушки складной нож-бабочку и сую его в карман. Тихо, чтобы меня не заметили, выскальзываю из дома.
Дорога в школу лежит через заросший пустырь, на котором свалены в кучу несколько старых бетонных плит. Каждый раз я молюсь, чтобы той компании не было на пустыре. Но каждый раз они оказываются там. Все четверо. Их главарь в кожаной жилетке, с татуировками на лице и железной цепью, намотанной на кулак, давит тяжелыми ботинками пустые пивные банки. Ему скучно. Он прыгает на банках, бьет себя кулаком в грудь и издает боевой клич. Остальные подхватывают. Его торчащие во все стороны волосы напоминают львиную гриву.
Каждый день они отбирают у меня рюкзак, играют им в футбол, пока не надоест, а затем харкают в него по очереди. Они смеются над моим уродливым, тяжелым рюкзаком. Они требуют, чтобы я не смела больше проходить мимо них с этим нелепым, совсем не подходящим девчонке ранцем. Но я в долгу не остаюсь. Один раз я вцепилась зубами в руку вожака и висела на ней примерно минуту – ничто в мире не могло заставить меня разжать зубы. Ничто, кроме мощного удара в глаз. Багрово-синий фингал украшал мое лицо целую неделю. Одноклассники смеялись и перешептывались.
Я знала, что дальше будет только хуже. Теперь-то они точно не оставят меня в покое. А значит, ходить мне с синяками еще долго. Потому что от своего рюкзака я не откажусь.
Две недели меня не было в школе из-за гриппа. Я надеялась, что компания та переключится за это время на другую жертву. Надеялась изо всех сил, потому что сегодня вечером будет дискотека, которую я жду уже два месяца. Меня никогда не отпускали на дискотеки, но сегодня отчим уезжает в командировку, и мне удастся наконец пойти потанцевать с подружками. Нельзя портить лицо синяками. Нет, только не сейчас. Сегодня ничто не сможет мне помешать.
Я приближаюсь к ним. Главарь, завидев меня, довольно оскалился, предвкушая развлечение. Он посылает мне воздушный поцелуй и призывно машет цепью. На пустыре влажно и пыльно, что-то сгущается в воздухе, будто вот-вот начнется дождь. Только он не начнется. Я замедляю шаг. Компания спрыгивает с плит и направляется в мою сторону. Бежать поздно.
Вдруг я слышу жуткий крик. Мальчишки разбегаются во все стороны, их лица белы от ужаса. Все происходит мгновенно. Я вижу лишь столб пыли, непонятно откуда взявшийся. Мое сознание парализовано, но ноги сами несут меня прочь отсюда, через пустырь, через столб пыли, мимо бетонных плит, забрызганных кровью, мимо главаря, лежащего в траве с распоротым горлом.

Я танцую в пульсирующих разноцветных отблесках цветомузыки, создаваемой тысячами зеркальных граней огромного светодиодного диско-шара. Красные, синие, золотые отблески. Они похожи на брызги. Я вспоминаю пятна крови на плитах. И слова трех напуганных мальчишек, которые обсуждала сегодня вся школа – кто-то крутил пальцем у виска, а кто-то списывал все на последствия сильнейшего шока. Ведь речь вернулась к ним далеко не сразу.
На мне золотистый топ, расшитый блестками. Его одолжила подружка, только на этот вечер. Он сияет, и я чувствую себя диско-шаром. Я преломляю свет, и все вокруг танцуют в моих отблесках. У меня никогда не будет такого прекрасного сверкающего топа – отчим убил бы, если б увидел. Но сейчас-то он у меня есть, и сейчас я танцую. Синий рюкзак с быком валяется в углу.
Мальчишки сказали, что все произошло слишком быстро, и они не успели ничего понять. Все, что они видели – это стадо оранжевых буйволов, из-под чьих копыт вздымались столбы пыли. Огненных буйволов, взмывающих вверх на прозрачных золотистых крыльях.
- Они просто улетели, - говорили мальчишки. – Они улетели.

На танцполе становится жарко. Внезапный порыв заставляет меня подняться на сцену. Я поворачиваюсь спиной к разноцветной толпе. Поднимаю руки вверх и падаю прямо на них. Толпа с ревом подхватывает меня. Множество рук не дают мне упасть. Закрыв глаза, я представляю, будто лечу над ними – несколько секунд, пока ноги снова не коснутся пола.
Рассказы | Просмотров: 171 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 07/04/21 15:08 | Комментариев: 4

В доме без устали говорили, круглые сутки напролёт: включали на полную громкость телевизор, радио, гремели кастрюлями.
В доме постоянно клокотал закипающий чайник, рычал пылесос, гнусаво орали коты, обсуждались проблемы мироздания, неизбежность очередной революции, цены на бензин.
В доме пианино играло вальс, инфернально хихикал из телевизора Петросян, двери хлопали сами собой, а душ включался, когда хотел.
В доме умирали и рождались, непременно с криками и стонами, а иногда со звериным рыком – если утром кто-то рождался, то к вечеру непременно кто-то умирал. В доме чавкали едой, хохотали, плакали в ванной и дымили сигаретами в три часа ночи.
В доме съезжали по перилам лестниц, скрипели половицами, стучали ложками. Каждый день, в семь утра, пели гугнивым голосом, мимо нот:
- Be my, be my, be my little Rock’n’Roll queen!

В этом доме вдруг остановилось сердце. И всё замолкло. Больше здесь не было слышно ни звука. Всю жизнь я мечтала, чтобы в доме стало тихо. Чтобы никто не мешал мне думать свои умные мысли, рефлексировать, читать книги и рисовать в мечтах другую, идеальную жизнь.
«Да когда же вы все заткнётесь?» - говорила я каждый день, зажимая уши и пряча голову под подушку.
Но в доме остановилось сердце, и дефибриллятор уже не сможет помочь.
Я сижу в абсолютной тишине. Кажется, слышно даже то, как медленно оседают на предметах частички пыли. Пыль – это отмершая жизнь. Здесь осталась только она. Теперь я без помех могу обдумать любую свою идею, но все мои мысли сливаются в прямую линию кардиограммы, чтобы в конце концов резко оборваться. Эта тишина лишена благости, она разрывает мышцы и дробит кости, как колеса невидимого дорожного катка. Это тишина, когда зовешь своих любимых, а их уже нет.
Хлопните дверью. Пожалуйста, хлопните дверью. Включайте чайник, шаркайте тапками, играйте на арфе, на нервах, читайте кошке стихи Рембо. Пожалуйста.
…Я иду по пустому полю ночью, держа в руках кровавый комок, замотанный в полотенце. Он слегка подрагивает в моих руках, потому что дрожит все мое тело. Я выкапываю в земле глубокую лунку, осторожно кладу туда сердце и зарываю. Это все, что осталось от того, что было домом.
Каждый вечер я прихожу сюда. Я поливаю землю, удобряю, пропалываю сорняки. Но в основном просто сижу и разговариваю с чем-то невидимым глазу, как чудак или псих с воображаемым другом. Я зачитываю последние новости из газет. Я играю на гитаре. Я сочиняю на ходу истории, я разыгрываю по ролям пьесы. Я включаю свой маленький радиоприемник. Вчера я принесла в рюкзаке уличного кота – он немедленно удрал, с шипением оцарапав мне руку.
Я сделала себе бусы из монет и завела привычку задумчиво их перебирать.
Дети тычут в меня пальцами, перешептываются и убегают, едва поймав мой взгляд.
Я прихожу сюда поговорить со старым другом, прижавшись щекой к земле.

Однажды дождь шел три дня. Я пришла, когда земля высохла, и снова вышло солнце. Привычно достала из рюкзака свежую газету, радиоприемник и термос с чаем. И тут я увидела.
Увидела, что сквозь землю пробился первый росток: маленький, высотой со спичечный коробок домик, жить в котором могла бы разве что Дюймовочка. Я наклонилась, бережно проведя по нему рукой. Он был совсем как настоящий: с резными ставнями, зеленой крышей, большими окнами, выходящими в палисадник – заросли крошечных деревьев, окруженных забором. Я видела и малюсенькую полянку одуванчиков перед домом. И пушистого серого кота размером с ноготь, дремавшего на крыльце, свернувшись клубком. Это был сказочный домик, совсем не похожий на тот, в котором остановилось сердце.
Я легла на бок, приложив ухо к земле, и услышала из домика тихое, едва пробивающееся:
- You are the sun,
You are the only one…
Be my, be my, be my little Rock’n’Roll queen!

И еще один звук: глухие, пульсирующие, ритмичные удары, доносящиеся из недр земли.
Тук. Тук. Тук.
Рассказы | Просмотров: 164 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 21/03/21 18:29 | Комментариев: 6

- А ты слышала про Страну Сказок? – спрашивал отец, уютно устраиваясь в кресле и закуривая сигарету.
- Нет, расскажи! – у меня загорались глаза.
И он рассказывал. Про волшебную Страну Сказок, где меня всегда будут ждать герои моих любимых книг. Там нет вражды и злобы. Там Винни Пух пьет чай с Питером Пэном, а Буратино вместе с Алисой Селезневой играет в прятки с Чеширским котом.
Попасть в Страну Сказок очень просто, уверял отец. Он и сам там бывал не раз. Стены его комнаты украшали фотообои – с дивным цветущим полем и дорожкой, уходящей вдаль. Большая оранжевая бабочка парила в небе. Это, говорил отец, вход в Страну Сказок. Днем это обычная стена, а в полночь ты можешь пройти сквозь нее, и огромная бабочка унесет тебя на своих крыльях туда, где оживает волшебство.
Каждый вечер отец рассказывал новые подробности про эту чудесную страну и ее жителей. Я безумно хотела попасть в Страну Сказок. Я грезила ей несколько лет. Но к двенадцати ночи я, как правило, засыпала. А когда однажды мне удалось не заснуть до полуночи, отец сказал, что сегодня в Стране Сказок санитарный день, и они не принимают гостей.
- Но там всегда тебе рады, - подчеркнул отец. – Всегда. Там наслышаны про тебя. Я бывал там много раз. Иначе откуда я знаю все эти истории?
Он, отвернувшись, делал большой глоток из граненого стакана и морщился. Под столом выстроились в ряд шесть пустых бутылок.
Мы жили в городе, где опасно было ходить вечером в безлюдных местах. Да и днем, в общем, тоже. Да и в людных местах, если честно. Да и дома оставаться тоже не стоило. Мы жили в городе, где мне, десятилетней девочке, пожилой незнакомец на улице предлагал свою любовь. Я ничего тогда не поняла. А годами позже, будучи студенткой и работая в небольшой газете, я возвращалась домой после очередного интервью, как ужаленная, и плакала, свернувшись на полу. Их сальные взгляды, унизительные шутки и неслучайные прикосновения оставляли в душе воспаленные язвы.
Мы жили в городе таком же, как большинство других городов.
Мне было девятнадцать, мы с лучшей подругой сидели на крыше заброшенного дома и пили дешевое вино, казавшееся божественной амброзией.
- Люди, пережившие клиническую смерть, видели тоннель, озаренный светом, - задумчиво говорит подруга, что-то черкая красным фломастером на руке. - Как ты думаешь, куда ведет этот тоннель? Есть ли там зеленые луга и холмы? И есть ли там собаки? Шотландские овчарки? Знаешь, как Лэсси в том старом сериале. Я думаю, что есть. И я знаю, чего там нет точно – там нет боли от ударов тонким проводом, которым тебя хлещет твоя полубезумная бабка, которой опять почудилось, что ты – антихрист.
Я хочу возразить ей. Сказать слова поддержки. Я вижу с крыши, как пялится на меня глазками-пуговками выброшенный в мусорный бак плюшевый медведь с распоротым брюхом. Я должна сказать что-то очень важное, но слова, звучавшие у меня в голове так убедительно, задыхаются в горле. Они рождаются на свет уже окаменевшими и пурпурно-синими.
Подруга протягивает мне тыльной стороной руку, исчерканную красными линиями, и спрашивает:
- Вдоль или поперек? Как правильно – вдоль или поперек?

Мне было двадцать пять, и другая моя подруга вышла замуж за иностранца, с которым познакомилась на отдыхе. Пока ее смуглый белозубый муж ждет в такси, она радостно рассказывает мне, держа за руку:
- Там апельсины растут прямо на деревьях! Здорово, да? И мандарины тоже. Там круглый год лето, и почти не бывает дождей. Идешь по улице: справа апельсины, слева мандарины, только успевай срывать… Ну чего ты смеешься?.. Перестань!..
Она улетела, и больше я ее не видела. Все мои письма остались без ответа.

Мне было двадцать семь, когда отец ослеп. Обои в его комнате, пожелтевшие со временем, прожженные сигаретами, никуда уже не годились. Я срывала со стен эти обои, с цветущим полем, дорожкой, уходящей вдаль, и янтарно-золотистой бабочкой. Я рвала их в ярости, обои сходили кусками. А под ними была обычная серая стена, с паутиной и пятнами плесени. И несколько мертвых мотыльков.
Я кричу и царапаю стену ногтями. Я кидаюсь на нее с кулаками и бью ее ногой. И ничего не происходит.

Сейчас мне тридцать три. Давно уже не стало отца, и живу я сейчас совсем в другой квартире. Я рисую пейзажи акварелью и сочиняю истории. Я рисую рисовые поля, принцев и принцесс, сиреневые облака и горные ручьи. И когда я горю какой-то идеей в три часа ночи, при свете настольной лампы, я на время забываю о тех, кто ушел. О тех, кого ждать бессмысленно.
В соседней комнате спит моя дочь. В розовой деревянной кровати, сделанной в форме кареты. Я подхожу к ней, поправляю сбившееся одеяло. И думаю о том, что когда-нибудь я расскажу ей сказку. О волшебной стране, где всегда ей рады. О стране, где вечное лето, и большая оранжевая бабочка ждет, чтобы унести ее с собой. О стране, в которой я сама бывала не раз.
Я расскажу ей сказку, которую каждый из нас рассказывает своим детям.
Которую все мы рассказываем друг другу.

Написано для конкурса "Фантазии по картине": http://litset.ru/publ/15-1-0-65375
Рассказы | Просмотров: 188 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 20/03/21 11:15 | Комментариев: 5

Вместо фотографий в рамках на стене – белые листы. Лица тех, кого я люблю, исчезли.

А может, никого я и не любил. Может, я специально вешал на стену фотографии родственников, чтобы не забыть, как они выглядят. Мне было настолько все равно, что я каждый день забывал лицо жены, пока она была на работе. Лица наших детей – кажется, девочки и мальчика – пока они были в детском саду. Если бы жена привела вместо них каких-то других детей, я обнаружил бы это, только сверившись с фотографиями на стене – причем только по одежде, потому что лица у всех маленьких детей подозрительно одинаковые. Когда мне звонили по скайпу родители, я кидал взгляд на стену, прежде чем ответить. Все старики тоже очень похожи друг на друга. Вообще все люди похожи – поэтому нет особой разницы, чьи фото висят в рамках на твоей стене.

Тем, кто одинок, я всегда советовал вешать на стены фотографии незнакомых людей – чьих-то мам, пап, жен, детей. Можно найти в интернете понравившиеся и распечатать. У тебя будет семья – пусть даже их никто не спрашивал, хотят ли они быть твоей семьей. Знакомые, приходя в гости, будут чувствовать себя спокойнее и испытывать к тебе доверие: семейный человек, любящий муж и отец. Надежный, как дубовый гроб.

Серьезно, это намного лучше, чем прибивать к стене гвоздями кружевные трусики бывших подружек, давать им унизительные клички вроде «жирная Нэнси» или «захлебнувшаяся спермой мышь», метать в них кухонные ножи. Поверь, твои коллеги-чистоплюи этого не оценили бы.

Ты можешь развесить в рамках фотографии рок-звезд, легендарных спортсменов или топ-моделей. Тогда они станут твоей семьей, и вся твоя жизнь будет проходить под их оценивающими взглядами. Только готов ли ты к этому? Потянешь ли ты такую семью – ты, дрыщавый кусок дерьма с козлиной бородкой?

Но теперь все стерлось. Обнулилось.

Я снова вижу перед собой белый лист, карандаши и краски.
Как тогда – на уроке рисования в шестом классе. «Нарисуйте вашу семью», - сказала учительница. Я просидел сорок минут и сдал ей пустой лист. Она повесила его в рамочку, в коридоре, среди лучших работ учеников. Чтобы я запомнил урок и никогда так больше не делал. Школьная выставка «Моя семья». Там было мое имя и фамилия. Все ходили мимо, смотрели, тыкали пальцами и смеялись.
Я смотрел на белые листы в рамках и вдруг понял, что теперь за мной некому следить. Лица исчезли со стен. Никто не видит мое небритое похмельное лицо по утрам. Никто не смотрит, как я дрочу под одеялом, когда жена засыпает. Я могу отрывать крылья мухам, смотреть немецкое порно на полную громкость, я могу съесть годовой запас мороженого, ведь никто теперь не смотрит. Никого нет.

Но я все еще должен заполнить тот лист. Белые прямоугольники в деревянных рамках давят на меня так, будто моя черепушка вот-вот взорвется. У меня есть карандаши и краски. Но я не могу вспомнить ни одного лица.

Никто не смотрит, как я распахиваю окно на девятом этаже и встаю на подоконник. Серое полотно асфальта внизу похоже на чистый лист. Я мысленно вставляю его в деревянную рамку.
Миниатюры | Просмотров: 143 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 06/02/21 14:41 | Комментариев: 12

А у меня десять пальцев на каждой руке, и на кончике каждого пальца - маленькая смерть нахохлилась пестрым волнистым попугайчиком.

Маленькая смерть хочет разделить со мной ложе, она ложится рядом в кровать, держит меня за руку, ее ноги ледяные, и она сует их в мои – погреться. Она тянется ко мне за поцелуем. "Нельзя, - говорю я ей, - ты еще маленькая. Я должен дорастить тебя до совершеннолетия. Ты будешь большой, красивой, настоящей Смертью, перед которой падают ниц короли и министры, перед которой преклоняют колени многотысячные войска. Никто не избежит тебя - будь то зверь или царь, отцеубийца или почетный донор. И даже свирепый великан будет ползать перед тобой на пузе и скулить, как паршивый щенок.
Никто не осмелится смотреть в твои глаза - видеть в них свое отражение, лишенное величия, славы, очищенное от всех регалий и внешнего лоска, рассыпавшееся на миллиарды песчинок, скрипящих под железными подошвами вечности. Вот тогда я поцелую тебя, моя родная. Вот тогда уже будет можно.»

А пока что мои грубые десятипалые ручищи жонглируют маленькими пестрыми попугайчиками, будто мячиками, и каждый юный зритель хочет забрать себе одну из экзотических птичек. Но я не смогу их ни продать, ни подарить - это не обсуждается. Мало кто знает, что за экзотическими птичками нужен особый уход. Мало кто знает, что каждый сам должен вырастить свою маленькую смерть. Воспитать ее, как своего ребенка, дорастить до себя и позволить расти дальше. Подпитывать ее витаминами, возить на море, рассказывать ей сказки, поить горячим молоком при простуде и обнимать, когда ей плохо. Она будет являться тебе маленьким зеленым попугайчиком, или странной девочкой с холодными ногами, или облезлой кошкой, ложащейся каждый день тебе на грудь.

И однажды попугай позовет тебя ночью по имени – настоящему имени, которое ты сам до этого момента не слышал - девочка станет выше тебя в два раза, и ты почувствуешь на губах поцелуй ее стальных губ; кошка обнимет тебя огромными мягкими лапами, как младенца, и будет укачивать, мурлыкая песни, пока ты не уснешь. И ты поймешь, что ты справился, ты смог, ты вырастил свою маленькую смерть, и теперь она совсем взрослая, красивая и самостоятельная, и ты за нее больше не в ответе.

Ты заглянешь в ее глаза и увидишь себя таким, каким и представлял, и вздохнешь с облегчением. Вот он ты - идешь по млечному пути и жонглируешь звездами, постепенно рассыпаясь, рассеиваясь, как туман. Последними исчезнут десятипалые твои ладони, на которых успеет отдохнуть несколько секунд маленькая звездная птичка, прежде чем и они растворятся тоже.
Миниатюры | Просмотров: 110 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 22/01/21 22:32 | Комментариев: 2

Меня зовут Клаус. Я раненое облако.
В меня стреляли дробью, в меня стреляли картечью, в меня кидали гранатой. Во мне застыли осколки и куски железа. Когда-то я беззаботно плыл по небу, танцевал с другими облаками, играл с ветром. Утром я здоровался с булочником: «Доброе утро, булочник!» - и плыл себе потихоньку в другой конец города, чтобы закутать и укрыть собой от солнца трех бездомных собак рядом с трамвайным депо.
Но теперь я раненое облако, и я слишком тяжелый, чтобы плыть. Во мне застыли куски металла. Когда я пытаюсь двинуться, они вгрызаются в меня острыми клыками, причиняя жуткую боль – словно я лиса, попавшая в капкан. Так я и застыл – тяжелое свинцовое облако над детской площадкой.
Мое тело отторгает металл. Мое тело стремится к легкости. Я хочу сбросить груз. Хочу парить над городом, играть, залечивать раны.
Дети в ярких костюмчиках играют в догонялки, делают куличики из песка, катаются на старых скрипучих качелях. Я так хотел бы просто быть одним из них.
Я наливаюсь кровью. Я больше не могу удерживать внутри себя сотни инородных тел. Простите меня.
Во дворе на мгновение темнеет. Оглушительные раскаты грома разрывают тишину. На детей в цветных костюмчиках обрушатся осколки и куски металла. Дети прикроют руками лица, прижмутся телами к земле. А мальчик в зеленой курточке ничего не поймет: он будет бегать, задрав голову вверх, хлопать в ладоши и смеяться.
«Это был просто дождь», - скажут им потом родители. И отругают за испачканную одежду.
Через много лет, во время сильной грозы, мальчик в зеленой курточке будет смотреть в окно. Затем обернется и скажет чужим, отрешенным голосом:
- Меня зовут Клаус. Я раненое облако.
И лязгнет затвором.
Миниатюры | Просмотров: 135 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 12/01/21 14:32 | Комментариев: 2

Посвящается Артуру Кулакову



Живущие во тьме танцуют на острых пиках, на оголенных проводах, на торчащих из-под земли кусках арматуры. Они танцуют на всем, на чем придется. Они каждый день едят пирожные, а черный ворон склевывает крошки с их рук.

Иногда у живущих во тьме болят желудки – тогда они возвращаются в подземелье и лежат, сплетаясь в один большой дышащий комок – так боль проходит быстрее. Никто не поит их горячим молоком с растопленным маслом, когда они простужены. Никто не заставляет их надевать шапку в мороз. Их отмороженные синие уши не дают им слышать выстрелы, крики, злые насмешки и свист. Зимой они жгут под землей костры, сплетаются над ними сморщенными синими пальцами – твердыми, как черствый пряник – и греют их, пока чувствительность и гибкость не начнет возвращаться.

Их глаза адаптированы под тьму. Ночью можно услышать, как они перешептываются и тихонько смеются – там, глубоко под землей. Вылезая днем, они щурятся от яркого света и ползут на четвереньках, пригибаясь к земле, беспомощные и тощие, в рваном тряпье. Их грязные длинные волосы липнут к лицу. Под волосами скрываются их глаза – голубые, как бывает у младенцев, пока концентрация цветового пигмента не увеличилась под действием света.

С наступлением ночи они становятся веселее и оживленнее. Они разрезают огромный торт с масляными розочками – по кусочку каждому. Они давно решили, что день рождения раз в году – это очень мало, и у каждого из них по двадцать, а то и по тридцать дней рождения в год. Поэтому каждый день есть повод для праздника. Их возраст был бы весьма скромен, но благодаря этой традиции он исчисляется тысячелетиями. Такое количество свечей не поместится на торт, поэтому свеча каждый раз всего одна. Они загадывают желания, сидя в кругу, а потом начинаются танцы.

Они никогда не включают музыку, ведь любимая музыка у всех своя. И каждый танцует сам по себе, в своем ритме, тихонько что-то напевая себе под нос. Они танцуют на пустырях, на металлических опорах линий электропередач, на выщербленных ступенях заросших бурьяном лестниц, уходящих в никуда. Они свисают вниз головой с турников на заброшенных детских площадках и корчат рожи. Они кидаются друг в друга сгустками электричества, смеясь и уворачиваясь, словно играя в снежки.

Они хватают именинника и несут его на вытянутых руках, как муравьи – маленькую веточку. Они начинают качать его – и рраз! – и два! - И трии!.. Они подбрасывают его в воздух и ловят. Они не помнят уже, кто из них именинник, но это неважно.

Что остается тем, кому нечего терять? Смерть? Нет. Праздник, и только праздник.
Миниатюры | Просмотров: 104 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 30/12/20 20:59 | Комментариев: 2

Я выберу тебя своим королем.

Я подарю тебе жука в спичечной коробке и светлячков в прозрачной банке. Я поймаю для тебя кота, проедусь на подножке трамвая, покажу тебе, где зарыт мой клад – три блестящих фантика, ракушка и звезды из фольги. Сплету тебе корону из листьев, украду зеленых яблок и банку тушенки, и мы съедим их внутри той огромной ржавой трубы недалеко от заброшенной электростанции. Я соберу червей в консервную банку и поймаю для тебя рыбу, и выпущу ее обратно в реку, если ты захочешь.

Я сниму для тебя всю одежду и закрою глаза, как тогда, на чердаке.

Но однажды ты все равно уйдешь. Рано утром, с перекошенной короной из листьев на голове, со спичечным коробком в кармане и банкой светлячков в рюкзаке. Ты выбросишь корону, разобьешь банку и выпустишь насекомых. Потому что ты взрослый, и над тобой будут смеяться, если ты скажешь, что тебя выбрали королем. Ты купишь пачку сигарет, бутылку водки, и выпьешь ее прямо на перроне.

Я лежу на чердаке, смотрю на небо сквозь щели в досках. Капли дождя попадают мне на лицо. Лето похоже на янтарно-оранжевое насекомое с прозрачными крыльями. У лета вкус кислых леденцов и слепых дождей.

Но даже если у меня завтра будет день рождения, и мне подарят велосипед, и все ребята с нашей улицы будут мне завидовать, я не смогу больше вспомнить цвет и запах лета. Моя память стремительно стирается.

Когда я забуду свое имя, начнется новое летоисчисление.
Миниатюры | Просмотров: 169 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 25/12/20 15:08 | Комментариев: 8

Я иду вдоль замерзшей реки. Беспощадный ветер терзает какую-то бумажку, то подкидывая высоко вверх, то снова впечатывая в лёд. Я слышу звуки вальса. Я хочу поднять эту бумажку.

Вдруг я вижу, как сквозь лед под моими ногами смутно просвечивают лица людей. Дрожь идет по моему телу. Я одна, ни души кругом, только мертвые лица под непрочным слоем льда. Одно, второе, третье… Белые и жуткие. Легион вросших в лёд людей.

Мертвецы открывают глаза, они шевелятся, их лица то отдаляются, то приближаются, некоторые я вижу смутно, издали, некоторые – очень четко. Они что-то говорят. Они смотрят на меня. Но я ничего не слышу, я вижу лишь шевеление губ.

Внезапно у меня кружится голова, я падаю на колени, опираюсь руками об лед. Мертвые лица прямо передо мной, под слоем льда. Теперь я слышу их голоса.
- Боже мой. Это она?
- Похоже. Она вмерзла в лёд…

Ветер подбрасывает то вверх, то вниз бумажку с объявлением : «Пропала девушка. Двадцать лет, волосы светлые…»
Я все отчетливее слышу музыку. Я узнала ее. Фредерик Шопен, «Весенний Вальс».
До весны осталось три дня.
Миниатюры | Просмотров: 111 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 23/12/20 10:04 | Комментариев: 2

Вереница странников в цветных шапочках тащится в гору. У каждого в руках большой сачок, будто для ловли огромных бабочек-мутантов.

- Ты помнишь наши гонки на гигантских гусеницах? – обращается верзила в желтых ботинках к рыжему коротышке.
- Помню… Такие упитанные, пушистые зеленые гусеницы!.. Мне было щекотно и весело.
- А помнишь, как мы забрались внутрь последнего желтого одуванчика и лежали там, свернувшись улиточками?
- Еще бы!.. Еще бы. Нас тогда целый час по всей поляне искали. Ганс даже предложил пытать муравьеда: мол, он явно что-то недоговаривает.
- Да… А мы сквозь дырочки в стебле наблюдали, как муравьед гоняет наших по всей поляне. Он был страшно зол и очень голоден.
- У него еще вроде как был брачный период…
- А помнишь ту ночь в лесу, когда мы запекали на костре дырявый башмак, начиненный тыквой?
- Ну конечно. Это ведь тогда мы подрались из-за степени прожарки? «До хрустящей корочки, до хрустящей корочки!..» Да кто же, голова твоя дубовая, башмак жарит до корочки? Из него же все соки уйдут!
- А в итоге пришли наши и все съели. Оставили нам только шнурок и пару тыквенных семечек…

Солнце постепенно спускалось. Казалось, еще чуть-чуть – и можно будет поймать его в сачок. Странники остановились на ночлег на склоне горы. Поставили палатку, развели костер.
- Смотрите! – закричал вдруг здоровяк с кудрявыми волосами, выбивающимися из-под вишневой шапочки. – Деревья чихают!

Деревья действительно дрожали от холода. Отовсюду слышалось громогласное «Апп-чхи-и!» Странники достали из рюкзаков шерстяные клетчатые пледы и поспешно завернули в них корни деревьев. Кто-то решил, что нужно отпоить их горячим молоком.

У костра, на котором грелся котелок, долго еще слышались ожесточенные споры.
- В нашей семье, если кто простужался, всегда добавляли в молоко помет ящерицы! Этот рецепт моему деду рассказал его дед перед смертью… И никакая хворь нас не брала! И это вкусно, в конце концов…
- Кыш! Кыш от молока! В вашей семье, - ухмыльнулся рыжий коротышка. – Да вы же варвары. Вы при несварении желудка мясо ежей едите! А вы не задумывались, что именно от этого у вас несварение желудка?.. Ведь всем известно, что ежей не едят, ими натираются на ночь, так болезнь быстрее отступит.

Вдруг один из сидящих у костра вскочил, испуганно озираясь по сторонам.
- Слышишь? Ты слышишь? Вот, опять!
- Ничего я не слышу. Даже малейшего ветерка.
- Вот именно! Это-то самое страшное. Это оно, клянусь!
- Какое еще «оно»?
- Безветрие. Зови скорей наших. Хватай сачок. Выходим на охоту!
Миниатюры | Просмотров: 173 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 21/12/20 11:19 | Комментариев: 11

1. Я соткал для тебя прекрасное платье из живых цветов, жуков и бабочек. Из снопов пшеницы и огромных стрекоз. Я ткал так долго, что из глаз моих идет кровь. Теперь ты вся окутана этим живым, дышащим, непрерывно движущимся полотном. В этом платье тебя и похоронят. Это саван – сказали они.

2. Каждую ночь я прибиваю гвоздями к стене пряничных человечков. За месяц я распял столько человечков, что на стене почти не осталось места. Это большое искусство – вогнать гвоздь так, чтобы не раскрошить пряник. Я ненавижу пряники. И людей. Приходи, кстати, завтра в гости. Будем пить чай.

3. Вчера на чердаке мы долго лежали и притворялись мертвыми. Потом у нас затекли ноги, и нам надоела эта игра. А ты сказала: «Смотри, все эти вещи – они ведь тоже просто лежат и играют.»
И мы улетели через окно.

4. Прозрачные балерины рассыпаются на множество песчинок, стоит мне легонько задеть их пальцем. Песчинки оседают на моих волосах, губах, на кончиках моих пальцев, словно хрустальная пыльца. Я поднимаюсь на цыпочки и танцую все ближе к краю крыши. Скоро я стану прозрачной балериной.

5. Птицеголовые люди сидят на моей кровати в ожидании первых рассветных лучей. Я притворяюсь спящим, забившись с головой под одеяло. Как только появляются первые лучи солнца, птицеголовые люди открывают клювы и жадно заглатывают их. Утро не может наступить уже третьи сутки. Кругом темнота, и только птицеголовые люди, сидящие на кровати, слегка светятся. Солнечный свет гудит в их жилах, как статическое электричество в проводах.
Миниатюры | Просмотров: 130 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 19/12/20 14:01 | Комментариев: 4

Ночью в старинных часах с кукушкой распахивается потайная дверь. На пол высыпаются картонные яблоки. Деревянные бабочки, громко хлопая крыльями, кружат по комнате вокруг лампы с ярко-красным абажуром. Они ждут огненного дождя. И он всегда случается.

Деревянные бабочки искрят в воздухе, полыхая безумным огнём. Ни одной живой бабочке не снилась такая красота, такая экспрессия полёта.

Картонные яблоки шипящими огненными шарами катятся по полу. На секунду – клянусь! – комната наполняется ароматом печёных яблок.

Чёрный пепел вальсирует по комнате, когда все заканчивается. Медленно оседает на полу, на шторах, на красном абажуре. Пепел оседает внутри старинных часов, и потайные двери захлопываются.

Пепел оседает на лице молодой женщины, лежащей в кровати рядом со своим мужем. Она не спит. Пепел попадает ей в глаза.

Крепко обхватив себя руками, она удерживает свои потайные двери закрытыми, хотя натиск все сильнее и сильнее. Она чувствует глухие удары, разрывающие ее изнутри. Ей больно.

Утром она встанет на час раньше мужа, чтобы сделать макияж и завить волосы. Она утянет талию корректирующим бельём, наденет красивое платье и каблуки. Она приготовит завтрак для всей семьи. По дому разольется аромат свежесваренного кофе. Она разбудит детей, поцелует мужа, проводит его на работу, пообещав приготовить на ужин его любимый ростбиф. Сегодня весь день будет солнечно – так скажут по радио.

Она достанет хорошо припрятанную бутылку огненной воды. Глядя в окно, она сделает большой глоток. И еще один. И еще.
Она закроет глаза и улыбнется.
Искры и запах печеных яблок. Мы в огне. Мы парим.
Миниатюры | Просмотров: 135 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 17/12/20 19:22 | Комментариев: 2

Ветер шуршит обрывками газет, фантиками, стаканчиками из-под кофе, сухими листьями. Ветер раскачивает пустые качели на детской площадке. Ветер кусает кабинки с облупившейся краской на колесе обозрения, заставляя их скрипеть и пошатываться. Ветер набрасывается на случайного прохожего, сбивает его с ног, играет волосами, треплет воротник куртки.

Падает первый снег. Скоро из парка аттракционов исчезнут последние посетители. Только ветер останется зимовать здесь, в тлеющих искрах последних солнечных дней.

Как пес, брошенный хозяевами на пустой холодной даче в октябре.

Он еще лает на соломенное пугало в дырявом платье, слегка припорошенное снежной пылью. Он еще роет ямки в земле, закапывая последние вкусные косточки. Он еще рычит на пролетающих птиц, ожидая, когда же на крыльцо дома выйдет тот смешной кудрявый мальчишка, и они вместе побегут запускать воздушного змея.
Только что-то уже медленно сжимается и остывает в его душе, словно чья-то огромная ледяная лапа накрыла деревянный домик, двор, соломенное пугало, самого пса – и давит все сильнее и сильнее, пока не раздастся хруст.

Ветер яростно срывает плакат «Добро пожаловать!» рядом с центральным входом в парк.
Когда-то он помогал срывать груши и яблоки с деревьев на радость мальчишкам. Когда-то он швырял на землю рыжие листья, заставляя их плясать в воздухе, и все были счастливы.

Ветер бросает на землю забытую кем-то на скамейке фуражку и смотрит, как она катится, подпрыгивая, по центральной аллее.
Пес спит на крыльце деревянного дома. Ему снится, как он бежит по парковой аллее впереди ветра, пытаясь поймать круглую синюю фуражку. Он вот-вот ее догонит. Сейчас, еще чуть-чуть. Осталось немножко.

А снег продолжает падать.
Миниатюры | Просмотров: 165 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 16/12/20 19:08 | Комментариев: 8

Поэт написал стихотворение,
А после шагнул из окна.
Я прочла и не могу понять:
Почему оно обо мне?
Сорокалетний рок-музыкант умер от передоза
В обшарпанном номере неуютной гостиницы,
Оставив ту самую, последнюю песню.
Я ее слушаю, и – какого чёрта?
Почему это опять обо мне?

Останься наедине с собой, - говорили мне.
Мессенджеры все отключи, оборви диалоги.
Не избегай напряжения. Нет больше хлеба и зрелищ,
Только люди ослепшие крошками последними давятся.
Внутрь себя загляни,
И просто смотри.
И смотри, как посреди улицы бледно-безликой,
Через снежную грязную кашу, противно чавкающую в ботинках,
Приближается к тебе расплывшаяся, словно студень,
Желеобразная
Женщина средних лет,
С изможденным и тусклым лицом,
Грязными слипшимися патлами,
В лохмотьях из грубой мешковины.
Смотри, как тело ее аморфно, как будто
Нет у него границ, ни конца, ни начала.
Смотри, как трясется ее тройной подбородок.
Как она вспухла, словно утопленник.
Как пусты глаза ее.
И ты уже готов все, что угодно, отдать ей,
Лишь бы больше не видеть.
Все, что она хочет, готов отдать ей.
Вот только она ничего, совсем ничего не хочет.
Только молчит и идет к тебе.
Насколько близко ты способен ее подпустить,
Чтобы не вышибить себе мозги в собственной квартире?
Чтобы рассудок свой не утратить?
Не бойся встречи с собой, - уверенно говорили они.
А вы знаете, кто я, чтобы такое советовать?
В серой липкой жиже
Серые мыши придут, чтобы стать ее плотью,
Пока идет мокрый снег.
Прячься от нее в серых подъездах,
Плюйся оранжевой краской в тусклые стены,
Сны цветные себе выпрашивай.
Мы так боимся безвременья, бесцветья, беззвучья.
Взгляда собственных глаз,
Очищенных от пигмента.
Смотри, там, под слоем твоей краски,
Стоит только ногтем поскрести,
Что-то до жути серое, постылое,
Инертное и мертвое.
Что-то, о чем поэт написал стихотворение,
Прежде чем из окна шагнуть,
Что-то, о чем музыкант уставший в бреду бормотал,
На грязном полу, безвольно обмякнув,
Сон оборвавшийся дорисовать пытаясь.
Ты не находишь странным,
Что они все тебя знают?
Не находишь странным,
Что они все тебя видели?
Говорят, глазницы ее пусты: глаза ее съели крысы.
Говорят, те, кто беседовал с ней,
Полночи смеялись потом,
А после бесследно исчезли.
Говорят, у тех, кто целовал ее,
Языки отсохли.
Говорят, младенец, которого она держит на руках –
Лишь ворох пустых тряпок.
Так насколько близко ты ее подпустишь?..

Я в очередной раз крашу волосы
В красный.
И сколько их потом не промывай,
Вода никогда не станет прозрачной.
Багровые брызги на моем лице, на кафеле,
Багровые реки стекают вниз по шее.
Покрасить волосы в красный –
Это так же эффектно, как вскрыть вены.
Это тоже самое почти.
Только не больно и не насмерть.
И ванную самому потом оттирать придется.
Краска твоя яркая, золотистая, кусками отваливается,
Серое нутро оголяя,
Как та блестящая ёлочная игрушка из детства, помнишь?
Тот маленький глянцевый домик, присыпанный блестками.
Пигмент скатывается у тебя в складках под глазами,
Когда ты смеешься,
Вымывается и течет по лицу, когда ты купаешься.
Воде никогда не стать прозрачной.
Не бойся. Я никому не расскажу,
Что у тебя на шее сзади, под волосами,
Где краска давно облупилась,
Отчётливо видно мишень.

Беги, как все пытаются бежать.
С кислотно-зелеными веками, в золотистой пыльце,
В свете неоновых огней,
Корчась от боли на земле мерзлой,
Желтые зубы с алыми следами помады
В улыбке кривой обнажив,
Хрипя и захлебываясь сиреневыми блестками,
Закрой глаза, и тверди себе,
Какой ты веселый и дерзкий,
Сумасшедший и злой,
Молодой и горячий,
Пока кровь остывает неспешно.
Все лучше, чем стоять в пустом сером городе,
В гнусную мартовскую оттепель,
И ждать, пока она подойдет к тебе.
Нема и мертва природа,
И все, к чему прикасаешься ты.
Грязное крошево из воды, химических реагентов,
Талого снега, затекает внутрь твоих дырявых ботинок.
Посмотри, как прекрасен мир без наркотиков –
Ну не чудо ли?

Эй ты, подойди поближе, если не боишься.
Я шепну тебе по секрету,
Насколько близко я ее подпустила.
Верлибры | Просмотров: 166 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 16/12/20 12:44 | Комментариев: 8

Каменный великан стоит здесь много тысяч лет. Внутри пустых глазниц его птицы вьют свои гнезда и высиживают яйца. Его гигантское каменное тело обвито плющом, дикими травами и цветами. Его грудь раздроблена, и в темных каменоломнях его живота сворачиваются кольцами змеи, наблюдая за птицами. На его раскаленных ступнях греются дикие коты и лисы. Еловые шишки и желуди у него под ногами щекочут ступни.

Великан отчаянно хочет выкурить сигарету. До того, как стать каменным великаном, я курил по двенадцать сигарет в день. Великан должен был стать домом для растений и тварей. Великан должен был стать их лесом, когда лес перестал существовать. Великан был обелиском на пепелище их леса. Я безумно хочу курить, но моя последняя непотушенная сигарета породила буйное пламя, уничтожившее их дом.

И теперь я – каменный великан, я – черное надгробие. Я – приют последних выживших, я храню в себе тепло их дома. Каждый апрель происходит чудо: сквозь мою каменную плоть прорастают набухшие почки, раскрываясь вскоре зелеными листьями. В период цветения великан обрастает белыми и розовыми бутонами. Осенью листья опадают, шурша, мне щекотно и немного зябко. Зимой меня заметает снег, и я становлюсь похож на застывшего йети. Розовые ондатры и сиреневые зайцы, смешные белки и лесные коты устраиваются на зимовку внутри моего свирепого каменного чрева. Им тепло и уютно. Они закрывают глаза и видят лес.

Я вижу только пепел и хлопья черного снега.
Миниатюры | Просмотров: 119 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 15/12/20 15:48 | Комментариев: 2

Широко раскинув руки, я кружусь по двору, задрав голову к небу. На улице влажно и сыро, падает мелкий снег. На мне небрежно распахнутое, съехавшее с плеча клетчатое пальто.

Мои движения становятся более пьяными, в стиле slow-mo. Я похожа на балерину, которую пырнули ножом во время выступления. Я пытаюсь закончить свой танец, но предательски подгибаются ноги, становится ватным тело – еще минута, и я потяжелею, обмякну, и упаду на асфальт с застывшей глупой улыбкой на лице. У меня температура тридцать восемь. Во рту горький лекарственный привкус. Все вокруг меня замедляется, и плывет, и кружится. Мое платье задралось, на чулке поползла стрелка.

Кто-то выронил пакет с апельсинами, и оранжевые шары высыпались прямо мне под ноги. Я балансирую среди них, пытаясь не наступить, но спотыкаюсь, и с грохотом падаю на асфальт. Никто не обращает на меня внимания. И я просто засыпаю – в неестественной позе, с причудливо вывернутыми в локтях руками, с широко раскинутыми ногами –как шарнирная кукла. Засыпаю посреди ароматных оранжевых шаров. Мне на лицо падают хлопья снега. Это не самое шикарное в мире ложе. Зато пахнет Новым Годом.

Ко мне приближается пушистый рыжий соседский кот. Он осторожно обнюхивает меня и трогает лапкой: мол, живое ли оно? Затем рычит на апельсины, и, не дожидаясь их ответного нападения, скрывается в подъезде.

Утром я проснусь, а перед глазами будет темно. На мгновение я решу, что умерла. Но это всего лишь подол моего синего платья, наброшенный на лицо. Мое тело болит, чулки порваны, бедра в синяках, ноги раскинуты так широко, будто я пыталась обнять ими весь мир. Надо же, я будто совсем гуттаперчевая. И кругом эти апельсины. Раздавленная, сочащаяся мякоть апельсинов. Я приподнимаюсь на локтях.

Толпа людей разглядывает меня, перешептываясь и снимая на телефон. Человек с микрофоном, повернувшись к камере, рассказывает:
- История этой инсталляции очень необычна…

Я хочу крикнуть, что это ошибка, что я не арт-объект, что я живая, что я просто…

Но камера наезжает на меня, берет крупный план, и я вдруг вижу себя глазами камеры. Вижу со стороны себя, раздавленные апельсины, снег в волосах, лиловые синяки и кровоподтеки на бедрах, призывно раскинутые ноги.

И я накидываю себе на лицо подол синего платья и старательно выворачиваю в локтях руки, чувствуя, как похрустывают суставы.
Потому что…

Как красиво.
Как красиво.
Боже, как красиво.

Температура держится уже третий день.
Миниатюры | Просмотров: 134 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 14/12/20 15:01 | Комментариев: 2

Я раскрашиваю гуашью гипсовые маски. Руки не слушаются, краска ложится плохо, цвета смешиваются в грязную кашу, от масок отваливаются кусочки гипса. Наконец, я устало вздыхаю, вытирая заляпанные руки о джинсы.

Я разложил все маски на полу: их было много, они покрыли весь пол в пустой комнате. Остался лишь небольшой островок в центре, на котором стоял я. Какое невероятное множество масок для одного-единственного лица.

Каким ты хочешь быть сегодня? Багровым уродцем с раздробленным носом и синими бровями? Одноухим красавцем с красным носом-картошкой и трещиной через все лицо? Болотного цвета существом с перекошенным ртом? А может, сегодня ты – желтый, в крапинку, с большой вмятиной на лбу? Выбирай, не стесняйся. Ты можешь быть кем угодно.

С юности я работал в морге, хоть мне и прочили блестящую карьеру финансиста. «Ты можешь стать кем захочешь, знаешь? – говорили мне. – Ведь ты такой умный и перспективный». «Знаю, - отвечал я. – Я хочу работать в морге». «Ты можешь быть кем угодно! – говорили, когда мне было тридцать. – Ты молод! Ты можешь путешествовать, ты можешь объехать весь мир!». Я продолжал работать в морге. «Ты можешь быть кем угодно! – говорили мне десять лет спустя. – Ты все еще молод! Ты можешь жениться на милой девушке, завести детей!». «Да вы что, вот здорово». Я продолжал работать в морге.

Каждый день, пока никто не видит, я делал гипсовые слепки с лиц покойников. Очень часто это были лица людей, погибших не своей смертью. Лица с нарушенной геометрией. С неполным комплектом глаз и ушей. Если бы кто-то узнал, чем я занимаюсь – меня бы уволили или засудили. Или и то, и другое.

Я не знал, зачем делаю это, до вчерашнего дня. Вчера у меня был юбилей. Шестьдесят лет. Я закрылся в квартире и не отвечал на звонки. Я достал все эти гипсовые слепки, все лики смерти, и раскрасил их гуашевыми красками: так, как хотел бы их видеть. Работал весь день и всю ночь. Они были цветные и странные: красные, желтые, в крапинку, в цветочек, с аляповатыми цветными пятнами и улыбкой до ушей. Потом я встал в центре пустой комнаты – от мебели я избавился за два дня до этого – и разложил их вокруг себя так, что не осталось пустого места.

Я смотрел на них, а они пялились на меня. Ты можешь быть кем угодно. Какой ты сегодня? Выбирай! Так много масок на одно лицо, а что-то не выбирается. Вот незадача.
И почему-то я совершенно счастлив. Совершенно неприлично счастлив.

«Старик спятил», - скажут потом.
«Не может быть! Почему? Ведь он мог стать кем угодно…»
Миниатюры | Просмотров: 156 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 13/12/20 13:37 | Комментариев: 7

Скитающиеся бездны трепещут в районе твоего живота. Когда я раздеваю тебя, меньше всего я ожидаю наткнуться на кипящие, клокочущие бездны. Они трепещут, словно пойманные на месте преступления. От них исходит пар. Если я дотронусь до них, они прожгут мне руку насквозь. Но я глажу их кончиками пальцев и не обжигаюсь. Кочующие бездны дрожат под моими пальцами, я чувствую их доверчивое тепло.

В прошлый раз я обнаружил их между твоими лопатками, сняв с тебя блузку. Месяц назад я видел их около твоих ключиц. Они были маленькими, колючими и кусачими.

Сегодня я вернулся домой, расстегнул рубашку – блуждающие бездны пульсировали на моей груди. До них невозможно было дотронуться. Они были обжигающе ледяными.
Доктор в районной поликлинике грустно развел руками.
– Все кончено, мой друг.

А дальше все будет просто: на последние деньги мы снимем с тобой на пару месяцев домик за городом. Мы заколотим все окна и двери, мы купим ящик виски и два пистолета, мы будем лежать на диване, курить, выпуская колечки дыма, гладить друг друга под одеялом, нащупывая бездны.

В прошлый раз я видел ее под левым ребром. Дай угадаю, где я обнаружу ее сейчас.

И мы будем смеяться. Очень много смеяться. Словно кто-то невидимый в самой глубине, на далеком дне блуждающих бездн услышит нас и тихонько засмеется в ответ.
Миниатюры | Просмотров: 136 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 12/12/20 17:41 | Комментариев: 4

Мы рассматриваем абстрактные узоры на прозрачных золотистых занавесках.
- Я вижу осенние листья, ореховое дерево и динозавра.
- А я вижу райских птиц, Медузу Горгону и Афродиту, выходящую из морской пены.
- А я вижу каменную розу в лапах пушистого кота, которого несет высоко над городом огромный дракон!
- А я вижу короля, у которого вместо головы – чайник, а вместо короны – половинка желудя, и его придворных шутов – скелетов, танцующих польку!
Мы замолкаем. За окном густеют сумерки. Занавески из золотистых становятся пепельными, нарисованные нами миры тлеют и теряют волшебство.
- Она опять не придет, да? – говоришь ты.
- Думаю, уже нет. Давай спать.
Мы забираемся с головой под одеяло, каждый на своей койке. В опустевшем интернате совсем тихо. Слышно лишь, как сторож во дворе сгребает в кучу сухие листья и переругивается с местным псом.
- Смотри, - слышу я твой приглушенный голос, - пятна от чая на моем одеяле похожи на дыры в истлевших парусах Летучего Голландца, обвитого щупальцами гигантского осьминога. Все-таки я выиграл.
Миниатюры | Просмотров: 132 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 12/12/20 17:36 | Комментариев: 2

Я вырастил внутри себя тысячелетнее дерево. С раскидистой кроной и толстой, потрескавшейся корой. Но никто не поверит, что внутри меня тысячелетнее дерево - ведь мне всего тридцать. Поэтому я всем говорю, что дерева во мне нет. А по ночам отплевываюсь от древесных жуков, термитов, короедов и прочих насекомых, лезущих у меня из ушей, изо рта, из глаз. Танцую, босой, под тысячелетним дождем, питающим корни моего тысячелетнего дерева.

На прошлой неделе я почувствовал огненную боль в груди и потерял сознание. У тебя был инфаркт - сказали мне, когда я очнулся в больнице. А я так и не смог объяснить им, что это молния ударила в мое дерево. И теперь внутри меня – изувеченное тысячелетнее дерево. И все древесные насекомые ползут сейчас по моей коже, покидая его. Мне очень щекотно, но я не могу пошевелиться. Я пытаюсь что-то сказать, но вместо слов выходят звуки, похожие на шелест.
- А ты знал, что ты тоже – тысячелетнее дерево внутри человека? – сказали мне древесные жуки. – Через час ему сделают лоботомию.
Насекомые ползут к окну на больничном потолке. Хотя откуда на больничном потолке – окно? И тут я понимаю, что это огромный глаз.

- Это конец, - сказали они. – Прощай.
Миниатюры | Просмотров: 147 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 11/12/20 19:42 | Комментариев: 2

Я открываю все двери, и все форточки,
И все балконы,
И пожарные выходы, и окна, и подвалы,
Чтобы создать сквозняк.
Пусть колышутся и взлетают твои шторы,
Пусть трещат и рвутся твои малиновые скатерти.
Я распахиваю душу на максимально возможное проветривание.
Когда выветрит плотный слой многолетней пыли,
Гарь, трупы насекомых, паутину, накипь предрассудков,
Мусор, личинки моли,
Что же останется?
Кто-то в моей голове хлопает дверью,
Звук бьющегося стекла, истошный крик.
В моем теле, как в многоэтажке,
На каждом этаже хлопают двери и бьются окна,
И воет пожарная сигнализация,
И кричат люди, и тянут порезанные осколками руки,
Пытаясь поймать улетающие с балкона простыни.
Это я открыла все двери.
Это я стала злым сквозняком.
Ветер спустится до самого подвала моей многоэтажки.
Я храню там город детства,
Наглухо забитый и заколоченный.
Маленький душный город с резными окнами,
Малиновыми скатертями и цветами на подоконнике,
И врезающимися в тело духовными скрепами.
Здесь никогда не открывались окна.
Здесь я царапала ногтями стены и задыхалась.
И ни одного дуновения ветра, только дым, дым,
Вечный дым дешевых сигарет,
Беспрерывная интоксикация.
Я надеваю свое любимое красное платье,
Но оно все пропахло дымом.
Это традиции города – травить своих детей,
Чтобы они забыли, как это – дышать самостоятельно.
Этот город сделает вам всем трахеотомию,
Город детей с трубками из вспоротого горла.
Это твоя неизбежная инициация – быть изуродованным.
Я кашляю и задыхаюсь
От вечных сигарет и лжи,
Сигарет и лицемерия,
Вонючего дыма и правил этикета.
Где-то за стенкой хмурый подросток
С серым некрасивым лицом
Не может заснуть, не нащупав лезвие ножа под подушкой,
И все бормочет про какую-то там весну.
Мы устроим вам сквозняк.
Ветер без остатка выдует все запахи,
Весь сигаретный дым, пепел,
Все, что в тебя запихали,
Что проросло и дало ядовитые плоды -
Гроздья причудливых токсичных фруктов странного цвета и формы,
Плоды, которые страшно собирать
Из-за их отчаянного шепота.
И страшно открывать рот,
Потому что они любят свет, и однажды они вырвутся наружу.
Все, что застряло в твоем горле,
Уничтожит ветер.
Он вернет тебе голос и дыхание.
Ветер разорвет все ваше барахло,
Вдребезги разобьет горшки с цветами,
И ваши малиновые скатерти будут кружить над городом,
Удивляя прохожих.
Я громко хлопаю дверью
В свой внутренний город детства,
- Раз!
Ветер разнесет на щепки дома,
Выдует весь прах и кости из-под земли,
- Два!
Ветер оборвет все провода,
В городе станет темно,
Резко замрут поезда на рельсах
- Три!
За секунду того, как их разнесет тоже.
Это будет величайший сквозняк.
Это будет отличный праздник.
Слышишь, скрепы трещат и разваливаются?
…В городе моего детства
Нас уже нет.
И только девочка в пропахшем сигаретами красном платье
И хмурый подросток, потерявший свой нож,
Останутся в пустом городе
На ржавых заброшенных железнодорожных путях,
Заросших сорняками,
Посреди ветра и холода.
Останутся ждать весну
Со сжатыми в карманах кулаками.
Верлибры | Просмотров: 125 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 11/12/20 18:10 | Комментариев: 2

- Ася, я хочу, чтобы у меня был маленький-маленький хвостик.
- Зачем?
- Ну чтобы им вилять...
Полька вцепилась в мою руку потными ладошками и привлекала внимание к своей персоне писком голодного птенца. Неужели все пятилетние девочки такие вредные и глупые?! Никогда не буду заводить детей... Лучше сразу топить в ведре, как котят... Фу, Ася, что за мысли!!!
- Если будешь хорошо себя вести, я подумаю насчет хвостика, - пообещала я.
Утро, но солнце уже безжалостно печет. Ноги волочатся по асфальту каменной глыбой. Полька вдыхает воздух открытым ртом, как собака, и недовольно сопит. По улице идет девушка, одетая в японское кимоно. В руках у нее шикарный, расшитый золотом веер. Только бы Полька не заметила...
- Веер! Веер ха-ачу!!
Увы. Из уст ангельского создания вырвался пронзительный крик, достойный пожарной сирены. Я несильно шлепнула девочку пониже спины и решительно потащила за собой, невзирая на протестующие вопли, укусы и лягание.
Впереди - жуткий день. Город-печка, тяжелые рюкзаки за спиной и много-много километров... Куда мы идем? Я не знаю. Я только знаю, что деньги почти кончились, знаю, что болит голова, знаю, что в горле пересохло и до безумия хочется холодненького кваску... Стоп. Опять раскиселилась, да? Ты взрослая, Ася, ты отвечаешь за себя и за эту плаксивую кикимору
рядом. Кому вообще интересно, чего ты хочешь, а чего - нет?!
Мы шли несколько часов. Я решила устроить “привал”, поскольку Полька замучила меня своим нытьем. Ребенок-бедствие: то у нее слезы с соплями, то рюкзак рвется, то пчела в нос укусит... Мы дошли до ближайшего сквера и сели на свободную скамейку. Окурки, банки из-под пива, обертки от мороженого, шприцы - вот своеобразный пейзаж этой местности. Полька весело копается в этом мусоре. Хочет найти клад. Дура.
Я жевала полузасохший кусок хлеба и рассеянно лепила шарики из мякиша. Ну конечно, Асе - объедки, Полечке - кусочек пожирнее и послаще. Сдобная булочка, шоколадка, сок... Большое красное яблоко - я стащила его утром у пожилой торговки... “...Ася, положи йогурт на место - это Поленьке...” “...Ася, как не стыдно, пусть ребенок кушает свое пирожное, а ты большая, потерпишь...”
- Ася, где наша мама? Куда они ее увезли?
Огромные голубые глаза требовательно уставились на меня.
- Далековато, Полька. Нам туда нельзя.
- Она скоро вернется?
- Скоро, скоро... Ешь и не задавай глупых вопросов.
- Когда мама вернется, я ей все расскажу, как ты меня обижала! - мстительно заявила девочка, вгрызаясь в яблоко.
Пока Полька лакомилась всякими вкусностями, на скамейку рядом со мной сел мужчина. Молодой, лет тридцать, одежда дорогая, лицо интеллигентное. Несколько минут он сидел молча. Потом вежливо кашлянул и обратился ко мне.
- Простите, вы с рюкзаками... Путешествуете?
- Да, - сухо ответила я, наблюдая за Полькой.
- Понятно... А в какой гостинице вы остановились?
- Не ваше дело.
- Какая сердитая, подумать только!.. - он засмеялся. Правда - очень забавно. - Я часто видел людей, попавших в трудную ситуацию. У меня глаз наметанный. Вот я чую, что вам негде ночевать. Могу помочь - предлагаю место для ночлега, и практически бесплатно. За символическую плату...
Мне показалось, что его темные глаза похотливо блеснули. Ага, ясно, какая плата ему требуется... Перетопчешься, добрый самаритянин. Хотя, мне ведь только показалось. Может, он действительно хочет помочь... Но верить нельзя. Никому. Только себе, и то - раз в год, по обещанию.
Я вспомнила добродушное лицо женщины из поезда.
Когда мы с Полькой ввалились в вагон, усталые, голодные, напуганные, она встретила нас таким ласковым взглядом, наша соседка по купе... Меня будто окатило теплой волной. В ее глазах было что-то родное, знакомое, хотелось прижаться к ней... А она ворковала над нами, как птица над птенчиками. Полька растаяла первая - как же, ее обласкали, словно принцессу, угостили шоколадными конфетами, погладили по головке... Она заснула на коленях у нашей попутчицы, держа во рту большой палец. Иногда грустно, не по-детски, стонала во сне. Ей снились кошмары, моей Польке. “ Почему же вы, такие маленькие, едете одни? Где ваша мама?” - грустно спросила женщина. Тут не выдержала и я. Громко заплакала, опустив голову ей на плечо. Пятнадцатилетняя акселератка, еще не отучившаяся быть ребенком.
... Трогательная сцена. А наутро, проснувшись, я обнаружила, что наша добрая попутчица исчезла. И большая часть наших денег - тоже. С первым апреля тебя, Асенька.
Я резко встала со скамейки и направилась к Полине.

Третий час дня. Наматывать километры уже невмоготу. Если мне удастся найти работу, мы останемся в этом городе. И будет так хорошо... Но это - далекое будущее, а передо мной стоит совершенно конкретный вопрос: где нам сегодня ночевать?
Полька еле поспевает за мной, быстро перебирая толстенькими ножками в белых носочках. Откормленная, как поросенок. Ненавижу поросят. Ненавижу маленьких девочек с косичками. Вдруг - тоненький голосок:
- Ася, почему мы ушли из дома?
- Ты помолчать можешь минутку?
- Нам не надо было уходить, - заявило рассудительное дитя. - Тетя Ада так вкусно готовит. И у нее такой хорошенький песик... Помнишь, Ася, весь в складочках?
- Помню... - конечно, я помнила и милейшую тетю Аду, и ее противного мопса, с маниакальным упорством гадившего мне на постель...Хрупкая тетя Ада с кукольным личиком... Чудесная тетушка Ада, называвшая меня “деточкой”!.. Она приехала в наш дом сразу же после смерти матери ( отца не было, он погиб еще год назад ). Ада Михайловна тут же решила отдать Польку в приют - маленький ребенок для нее помеха - а меня оставить. “...Ведь ты уже большая, ты должна помогать взрослым...”
Польку - в приют! Польку!!! Эту крошечную капризную пигалицу, с которой родители всегда сдували пылинки! Полька - в сером казенном платье,в приютской столовой, тихая, забитая, среди сотен таких же... Не дождетесь! Фига вам, дорогая тетя Ада, с маслом!
- Ася... - тихо и виновато прошептала Полька, крепко сжимая мою руку.
- Прости меня, пожалуйста...
- За что?
- Я так злилась на тебя, так злилась... Ася, помнишь, в твоей комнате висит постер с твоим любимым актером? Так я пририсовала ему усы. Черным фломастером. Ты меня, конечно, не простишь, но что я теперь могу сделать?.. - тяжело вздохнула девочка. - Они не стираются - я пыталась...
- Ладно уж... - пробормотала я, чувствуя комок в горле. Полька, дурочка... Ничего-то ты не знаешь...
Помолчала немного. Потом - жалостливым голосом:
- Ася, ты меня совсем-совсем не любишь?
- Конечно, не люблю.
- Я тебя тоже не люблю, - удовлетворенно кивнула девочка.
Эх, Полька - Полька... Золотистые кудряшки, ротик-вишенка, голубые глаза... Принцесса, что с нее возьмешь. Не то что я - тощая дылда в спортивной майке, старых-престарых джинсах и дырявых кроссовках. Ощутимая разница. Как между фирменной вещью и китайской подделкой. Да, не удалась Ася, что поделаешь - первый ребенок, черновик. Вот Полина - другое дело, к этой стоит присмотреться...
- Устала! - проверещала она, сбрасывая рюкзак на асфальт. - Ну А-ася, давай отдохне-ем...
Какая-то мрачная забегаловка. Полька, довольная, пьет апельсиновый сок через трубочку - прощай, остатки денег. Официантка мило сюсюкает с ней и угощает ее печеньем. А я звоню по телефону, стоящему на барной стойке. Передо мной газета с отмеченным жирной галочкой объявлением.
- Я по поводу работы...
- Да, мы ищем домработницу. Что вы умеете делать?
Тихий, интеллигентный женский голос. Я воспряла духом.
- Абсолютно все! Гладить белье, мыть полы, готовить... Белить потолки,
забивать гвозди, чинить телевизоры!
- Достаточно, - засмеялась женщина. - А сколько вам лет?
- Восемнадцать, - привычно соврала я. - С половиной...
- Приходите, мы на вас посмотрим. Кстати, если вы будете у нас работать, вам придется жить в нашем доме.
- Да, я знаю. Но со мной ребенок, девочка пяти лет...
Голос женщины стал строгим.
- Нет, ни в коем случае! Исключено.
Щелчок.
Я с раздражением посмотрела на симпатичную Полькину мордашку,
вымазанную в соке. Все из-за тебя!..
Все из-за тебя. Эти слова я повторяла бесконечно. Из года в год... Я тебя ненавидела. Глупое, упрямое создание. Избалована и заласкана, как дорогая персидская кошка. Я “нечаянно” оставляла на столе колюще-режущие предметы, разбрасывала по дому коробки со спичками - а вдруг...
Но я перегрызу горло тому, кто посмеет тебя обидеть. Я убью любого, Полька, и ты это знаешь.

Снова пыль, жара, асфальт. Полька пыхтит, старается изо всех сил, тащит свой рюкзачок. Но нижняя губа подрагивает - того и гляди заревет. Или сядет на асфальт, объявив забастовку.
Красивый город. Я хотела бы здесь остаться. Аккуратно подстриженные газоны, дети в бантиках и оборочках... Мы проходили мимо магазинов с яркими вывесками, мимо ресторанов и салонов красоты. Очень удобно - с утра пришел в магазин, купил журнал, увидел в нем остромодную прическу а-ля “я у мамы вместо швабры”, отправился в салон красоты. А потом, с новой прической - в ресторан, покушать...
При мысли о ресторане желудок требовательно заурчал. Кушать ему, видите ли, хочется... Он у меня такая скотина, не хуже Польки.
Посреди площади искрился и переливался дьявольски красивый фонтан.
- Хочешь немного передохнуть? - предложила я Польке.
- Хочу, - мрачно ответила она, шмыгая носом. Эта маленькая садистка
умудрилась где-то подхватить насморк. Теперь вытирает сопли рукавом на-рядного платьица и дуется на меня. Само собой, во всем виновата Ася. И то, что жара собачья - так это я назло устроила. Такая вот подлая.
Мы подходим к фонтану. Я, расслабившись, наблюдаю за прозрачными струйками воды, переливающимися на солнце. Брызги похожи на мамины бусы из жемчуга - их мне пришлось продать, как и многое другое.
Замечаю рядом самозабвенно целующуюся юную парочку. Быстро от-вожу глаза. Через секунду бросаю в их сторону осторожный взгляд. Отвожу глаза. Все целуются и целуются, делать им больше нечего! Не могу удержаться и бесстыдно пожираю их завистливым взглядом. Да...
... “Верь мне, ты всегда можешь на меня рассчитывать...” Ласковые, черничного цвета глаза, волосы торчком, вечно кривоватая ухмылка. Он курил дорогие сигареты и считал себя крутым парнем. С другими вел себя невыносимо, но меня он любил... Юра, Юрочка... Мы гуляли по ночному городу и слушали плеер, а по воскресеньям ездили на велосипедах за город. Пекли картошку на костре, я хватала ее, обжигалась и с криками бросала обрат- но... Вкус печеной картошки пополам с золой, смех, верещание каких-то птиц и вечернее небо... Юра... Мы курили на двоих одну сигарету и поклялись бросить курить одновременно. Это должно было случиться третьего июля, я помню... Мы тоже целовались у фонтанов и ловили завистливые взгляды прохожих. Юра... Он был хороший, правда. Очень хороший - добрый, честный, веселый... Вот только он отказал мне, когда я сбежала с Поль-кой из дома и попросила приютить нас на время. “Я бы рад, Ася, но что скажет мама?..” Он будто был Золушкой на балу, мой Юра, но стоило о чем-то его попросить, как Золушка превращалась в тыкву. Один ответ: “А что же скажет мама ( папа, президент страны, собака соседа - нужное подчеркнуть )?” Но он правда был хороший. Очень хороший...
Облако, плывущее по небу, имело очертания седого старика с бородой.
Старик, попыхивая трубкой, смотрел на меня строго и нелюбезно.
Чего, дескать, мечтаешь? Посмотри на себя - прическа дикобраза, мешки под глазами, спекшиеся губы... А откуда взялось пятно на майке?.. Вот потому сиди и не высовывайся. Размечталась тут.
Полька! Куда подевалась моя Полька?!
Я бешено завертела головой во все стороны. Девочки нигде не было. Что
за наказание! Я быстрым шагом прошла по площади, всматриваясь в каждый миллиметр пространства. Заглянула в ближайшие магазины. Ни следа. Найду - придушу, ей-богу!
Может, ей в туалет приспичило, писает себе где-нибудь за кустиком? А вдруг... добралась до перекрестка, а там машины гоняют, как безумные... Я бессильно опустилась на свою сумку. Полька, она же еще такая маленькая...
И вдруг я ее увидела. Девочка сидела на корточках у какой-то лужи и спокойненько кормила сизых голубей хлебными крошками.
Я направилась в ее сторону с твердым намерением всыпать ей горячих. Но Полька подняла ко мне задумчивое личико и спросила, указывая на птиц:
- Ася, это не странствующие голуби?
- Нет.
- А вдруг?..
- Я же тебе говорила - странствующие голуби вымерли много лет назад. Люди отстреливали их, а птенцов скармливали свиньям. И на земле не осталось ни одного странствующего голубя.
- Жалко... - вздохнула Полька. - Ну зачем они убивали голубей?
- А просто так. Хотели, чтобы их не стало. А потом, когда погиб последний странствующий голубь, некоторые люди раскаялись.
- И что? - затаив дыхание, спросила Полька. Она все надеялась, что голуби волшебным образом ожили и вернулись к людям.
- Ничего. А что тут сделаешь?.. Мне самой жалко - может, единственное, что было в жизни хорошего, и - уничтожить, скормить свиньям... Ладно... Птичек жалко, а нам с тобой надо идти, - я потянула Польку за руку. - Пойдем... странствующий голубь...

Когда мы снова добрались до какой-то забегаловки, я позвонила еще по нескольким объявлениям. Без толку. Никто не хотел домработницу с ребенком. Действительно - зачем?
Я стащила кошелек у какого-то вдрызг пьяного мужчины, храпящего за столиком. Теперь я - воровка, преступница. Но мне ни капельки не стыдно. Голодных детей всегда жалели, жертвовали ради них собственными нужда-ми. Ну вот и мужчина за столиком пожертвовал. Только он об этом еще не знает.
Полька ела бутерброд с сыром. Вид у нее был такой серьезный, будто она
изобретала вечный двигатель. Сегодня она на удивление задумчива. Видно, что-то замышляет.
Смеркалось, как сказал бы сатирик Задорнов. Вечер, а проблема ночлега
не решена. Денег в кошельке того типа совсем мало, не то что на гостиницу - на собачью конуру не хватит. Пропил, гад, наши денежки, пусть его совесть замучает...

Мысли кружились в голове пьяными бабочками. Не хотелось уже ничего.
Холодный душ, мягкая постель, кассета с любимой группой... Все чепуха! Вот броситься бы сейчас прямо на асфальт и уснуть. Но на мне висят большая дорожная сумка и маленькая девочка. Их-то куда девать?..
- Ася, зверь вылез из норы... - захныкала Полька, уткнувшись лицом в мою майку. Она считала, что ночь - это страшный черный зверь. Когда его нет, люди гуляют по улицам, а когда он вылезает из норы, все прячутся по домам, в страхе залезают под одеяло.
- Он непременно тебя слопает, - поддразнила я, отдирая от себя плачущую девочку.
Да. Уже здесь, уже близко, уже тянется к нам лапами страшный черный зверь... Мы набрели на какой-то заброшенный парк и уселись на скамейку. Спать было жестко - я-то стерплю, а вот Полька... К нам подсели два бомжа, у одного в руке бутылка, у другого - банка кильки в томате. Меня обдало противным запахом перегара, грязных тел и гнилых зубов. Я схватила Польку, сумку и пересела на другую скамейку. Девочка, ворча, улеглась вдоль лавки, положив голову мне на колени. Видела бы нас сейчас мама, она бы накостыляла мне будь здоров... Поленька, ангел небесный, на грязной скамейке...
- Это чего? - Полька дотронулась до своей ладошки, на которую упала горячая капля. - Ты зачем ревешь?
- Спи! - я прижала ее голову к своим коленям. - Не видишь, насморк у меня! От тебя заразилась...
Рядом со мной на скамейку опустилась женщина. Молодая цыганка, одетая в разноцветные тряпки и ожерелье из золотых монет. Меня обдало тяжелым, сладким ароматом духов.
- Эй, милая, - прищурилась цыганка, - чего тоскуешь?
- Спать хочу, отстаньте, - пробормотала я.
- Э-э-э, да разве на скамейке уснешь! - она схватила меня за руку длинными смуглыми пальцами. - Пойдем, отведу тебя и девочку туда, где постель мягкая, перина пуховая, как королева будешь спать...
“Верь мне, ты всегда можешь на меня рассчитывать...”
- Нет, спасибо, - сказала я, высвобождая руку. - Мне и здесь хорошо...
Она исчезла незаметно, будто растворилась в воздухе. Только терпкий за-пах духов все еще щекотал нос. Вдруг Полька села, посмотрела на меня зло и крикнула:
- Я хочу домой, в свою кровать! Верни меня домой, а сама уходи. Мы с мамой без тебя обойдемся, ты противная, - она с упорством колотила меня в грудь крепкими кулачками. - Я к маме хочу, ясно?!
Я с ненавистью выплюнула ей в лицо несколько слов. Полька захлебнулась
слезами.
- Ты врешь! Это ты можешь умереть, а мама не может, я ей запретила...
Впервые в жизни я дотронулась рукой до Полькиной щеки и неумело по-гладила ее. Девочка оттолкнула меня.
- Она жива, ведь правда? Правда, Ася?

Скоро рассвет. Я не сплю, просто сижу с закрытыми глазами и прислушиваюсь к Полькиному дыханию. Дышит ровно, только сердечко быстро колотится: тук-тук, тук-тук...
Я машинально провела рукой по скамейке и вдруг наткнулась на что-то холодное, металлическое. Подняла. Это было ожерелье цыганки. Россыпь таинственно мерцающих золотых монет.
Зачем она это сделала?..
Я крепко сжала ожерелье в руке, хватаясь за последнюю ниточку, связывающую меня с миром.
Рядом со скамейкой расхаживал по асфальту голубь. Неуверенно, испуганно приближался все ближе и ближе к тому месту, где я насыпала ему хлебных крошек. Да, несмело. Но все-таки - ближе.
Полька открыла глаза.
- Ася, а вдруг это - странствующий голубь?
- Возможно... - задумчиво ответила я.
Да... Все еще возможно.
Рассказы | Просмотров: 121 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 10/12/20 19:02 | Комментариев: 2

Четыре крепких парня несут золоченый трон, увитый оранжевыми цветами и мандариновыми ветками. Ты сидишь на троне и пытаешься держать спину прямо. Толпа рукоплещет тебе. Твое платье переливается всеми цветами радуги, будто на фестивале индийских красок холи. Скоро тебя должны короновать. Ты ненавязчиво уточняешь, входит ли в процедуру коронации гильотинирование.

- Разумеется, нет, - отвечают тебе.

Тогда ты вежливо просишь ознакомиться с регламентом коронации еще раз, перечитать весь сценарий – вдруг все-таки гильотинирование приберегли под конец, на сладкое.

Тебе терпеливо отвечают, что этого точно нет в сценарии, потому что в процессе гильотинирования человек чаще всего лишается головы. А на что же надевать корону, если головы нет?

Ты соглашаешься, что это разумно.

Сегодня жарко и душно. Ты давишь пальцами жуков и сжимаешь пойманных бабочек до хруста. Оранжевые герберы, вплетенные в волосы, придают твоему лицу нежный теплый оттенок.

Во время коронации ты смотришь сквозь восторженную толпу, на стенки ветхого деревянного сарая в отдалении. Там свисают с потолка высушенные коровьи внутренности, облепленные мухами. Ты не можешь оторвать от них взгляда. Рядом с сараем большая выгребная яма. Ее вонь смешивается со сладковатыми запахами цветов. Ты громко смеешься, чтобы никто не заметил твои рвотные позывы.

Тебе подносят фарфоровую чашку с ароматным напитком.

«Фарфор делают из коровьих костей», - всплывает вдруг в твоей голове чья-то фраза.

Перед глазами пестрят смазанные цветные пятна, будто ты катаешься на карусели: люди пляшут вокруг тебя. Грандиозный карнавал над зловонной ямой.
Танцуй с нами, королева! Танцуй с нами, королева! Танцуй с нами, королева!
Ты шепотом уточняешь у советника, за какие преступления в их королевстве все же полагается гильотина.
- За призывы к революции, - отвечает он, - за попытки свержения монархического строя.
- Простите за назойливость, - говоришь ты, - но чисто теоретически: если монарх попытается свергнуть сам себя, его казнят? У вас были прецеденты?
Советник закрывает глаза, считает до десяти, и очень спокойно отвечает, что, кажется, гильотинирует себя прямо сейчас. Вот только чай допьет.

Карнавал продолжается. Он будет идти два дня подряд.

А потом небо затянет серым, начнется ливень, ты спрячешься ото всех в ветхом сарае, и начнешь сочинять призывы к революции, отмахиваясь от связок коровьих внутренностей, лезущих в лицо. Это будет лучшим моментом последних дней.

До тех пор, пока оранжевые герберы, вплетенные в волосы, не начнут неистово хохотать.
- Дурочка, - прошепчут они тебе в ухо. – ты все еще думаешь, что что-то в твоей власти. Но у королев ее нет. Есть идея получше. Знаешь, что?

Танцуй, королева. Танцуй. Танцуй.
Миниатюры | Просмотров: 145 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 10/12/20 12:17 | Комментариев: 2

Седые лисы вздуваются изнутри, как просроченные консервы. Они не пролезают больше в норы. Седые лисы просто лежат на солнышке пузами кверху, как выброшенные на берег киты, смотрят на облака и вспоминают, что в их юности колобки были сочнее и слаще. Иногда рядом с ними лежат раздувшиеся рыжие лисы. Это седые лисы, покрасившие шерстку, но они слишком пузатые, и их отправляют лежать к старикам.
Миниатюры | Просмотров: 160 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 09/12/20 15:13 | Комментариев: 2

Моя восемнадцатая весна скользит по карнизу, переливается радугой, пахнет теплым дождем. В выдуманной стране, в выдуманном городе, с выдуманным именем, она хохочет, выдувая мыльные пузыри, прыгает с крыши на крышу, гоняет на роликах, разбивает колени и красит волосы в красный.

Моя восемнадцатая весна шлет редкие письма с пометкой «после прочтения – сжечь».

Она давно уже живет от меня отдельно, и, если случайно встретит на улице – ни за что не узнает. Наши пути расходятся все сильнее.

А я мысленно прохожу по карте выдуманных мною стран и городов, и не могу вспомнить, где именно я ее оставила. В какую из открытых дверей я ее подбросила.

Иногда я попадаю туда случайно – во сне. Дверь приоткрывается, и моя восемнадцатая весна, коротко стриженная, в татуировках, с дерзкой улыбкой протягивает мне зажигалку.

Поэтому я очень много сплю. Сон – лучшее время моей жизни.

А иногда мне делают уколы, от которых я сразу попадаю в ту самую страну, в тот самый город, в ту самую дверь. Уколы, от которых я вижу ее ближе и чаще.

Все соседи по палате завидуют мне.

И мы сидим с ней на карнизе, курим. На мне белая больничная сорочка, на голове – короткий ёжик остриженных волос. «Смотри, - говорю я, - у меня прическа теперь, как у тебя…»

Мы запускаем в небо бумажные самолётики, на которых пишем свои сокровенные желания.
Самолётики падают на асфальт, там их смоет дождем в грязный водосток, где они сгниют, прежде чем действие таблеток закончится.

Она говорит мне: «Пообещай, что всё это сбудется».

И я обещаю.
Миниатюры | Просмотров: 152 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 09/12/20 09:25 | Комментариев: 4

Твое лицо оплывает, как огарок свечи, плавится, теряет четкость, медленно растекается кипящим воском. Твоя голова в огне. Сейчас ты прекраснее, чем когда-либо. Затем горячий воск твоей кожи теряет гибкость и пластичность, твои очертания снова приобретают четкость и безупречную форму. Ты охлаждаешься, затвердевая.
- Доброе утро, - улыбаешься ты, не подозревая, что спросонья я принял тебя за свечу. Как быстро ты закричишь, если я тайком подожгу твои волосы? Дрожать, плавиться и гореть – самое прекрасное, что ты могла бы делать. Нет ничего уродливее застывшего, холодного совершенства.
Миниатюры | Просмотров: 154 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 08/12/20 22:45 | Комментариев: 2

Я снова принял пакет за кота. Иногда я думаю, что пакеты – это души умерших котов. Иначе почему вокруг моего дома столько белых целлофановых пакетов и ни одного кота? Раньше было много котов. Постепенно становилось все меньше котов и все больше пакетов. Все это неспроста, нет. Возможно, после смерти коты становятся тем, чем больше всего любили играть в этой жизни? Чудесным шуршащим пакетом, таким манящим и притягательным. Я иду, а пакет путается у меня в ногах, прилипает к ботинкам.
- Пошуршим, хозяин?..
- Пошуршим, - и я ласково треплю его рукой.
Миниатюры | Просмотров: 143 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 07/12/20 23:33 | Комментариев: 2

У меня есть минута, чтобы поцеловать тебя, пока мы не накроем своими телами этот лес, пока верхушки деревьев не проткнут нас, пока сосны, дубы и клены не прорастут сквозь наши зияющие раны, а в застилающей глаза кровавой пене мы не увидим сереброкрылых птиц, вьющих на Луне свои гнезда. Пока мы становимся холодным северным мхом, я буду петь тебе песни, а потом кроны сомкнутся над нами, и мы полностью перейдем на язык деревьев. Мы станем поющим лесом. Как ты всегда и мечтала.
Миниатюры | Просмотров: 130 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 07/12/20 23:30 | Комментариев: 1

Трещины на асфальте напоминают мне карту сокровищ, которую никто не смог расшифровать. Трещины тянутся через весь город, опутывая его сетью тайны.

Когда я постарею, я тоже стану картой сокровищ. Морщины расползутся по мне, как трещины на асфальте. Я буду рассматривать свои ноги, покрытые сетью фиолетовых вен. Выпуклые и извилистые, уходящие в никуда. О чем мне хочет рассказать этот узор? Ведь я это знаю. Я пытаюсь вспомнить…

Я буду задумчиво гладить их и постукивать, пытаясь нащупать то самое место, где зарыт сундук с золотом. Самое обидное, что я никому его не смогу завещать, потому что за целую жизнь не сумел найти. Даже теперь, когда карта сама проступила у меня под кожей, стала выпуклой, как шрифт Брайля.

Города стираются в пыль, трещины становятся глубже, здания рушатся, а сокровища остаются ненайденными. Моя кожа истончилась и просвечивает, теперь нельзя не заметить хитросплетений этих пульсирующих дорог, по которым уже не пройти. Ветер шумит у меня внутри, я живая карта, зеркало каждый день напоминает о том, что меня всю жизнь ждал где-то сундук с сокровищами. Я не знаю, зачем он мне теперь.

В соседней комнате перешептываются: «Не говорите ему, пожалуйста, что никаких сокровищ нет и никогда не было».

Я всегда это знал.

Я сижу на кресле, закрыв глаза, и продолжаю постукивать скрюченными пальцами по венам.
Миниатюры | Просмотров: 141 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 07/12/20 23:26 | Комментариев: 2

Разум – это серая полоса асфальта, это – твердыня, сквозь которую прорастает нечто. Лечебные и ядовитые растения, приворотные травы, алые маки, сон-трава, одуванчики и цветки папоротника. И нечто, не имеющее еще названия.

Стоит лишь приложить ухо к асфальту и задержать дыхание – и ты услышишь, как в недрах твоей потаенной жизни невидимые глазу ростки набухают, напитываются соками, раздвигают серую толщу, неумолимо набирая силу.

Этот сборник – литературно-психологический эксперимент . В нем я исследую свое растущее-сквозь-разум, не оценивая его на предмет морали, целебных или ядовитых свойств, уместности или соответствия какому-либо жанру. Это не препарированные образцы для гербария – это, скорее, мгновенный срез, смешавший запах горькой полыни с соком одуванчика.

Это короткие тексты, каждый из которых родился стихийно, будто бы ниоткуда. Это попытка автора найти и распознать свое «Я», рассеянное в дурманящем разноцветье.

Это – растущие сквозь разум.

Они появились потому, что хотели появиться.
Миниатюры | Просмотров: 168 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 07/12/20 23:23 | Комментариев: 2

... Дети, вы любите кукол?.. А вы, взрослые?.. Тогда – слушайте. Сказка – ложь, да в ней намек. Добрым девицам урок…

В игрушечном царстве-государстве жила-была кукла. Заурядная, статусом ниже самого замученного плюшевого мишки. Кукла училась на (прости, Боже!) педагога, пописывала стишки в розовую тетрадь, пила черничный морс и зажигала по вечерам аромалампу. Кукла любила мягкие игрушки, кружевные сорочки и простыни в цветочек.

Продавцы умилялись, преподаватели завышали оценки. «У-у, пре-лесть, крошечка!..» - хотелось сказать каждому. И потрепать по щечке. Только б не задеть, не дунуть, не плюнуть…

Куклу звали Мила. Милочка, Милонька, Милашка… Но чаще всего ее величали Пуговка S. От английского «small». Именно такой размер кукла искала в магазинах одежды. И не находила… Ох уж эти полтора метра. Однажды над куклой подшутили – закрыли ее, спящую, в коробке от телеви-
зора. Очень веселые друзья у Пуговки…

Она была вполне симпатична, наша кукла. Бледное личико, розовые щечки, ротик вишенкой, глаза – незрелые крыжовины… ресницы клацают…завершающим штрихом – несколько веснушек. Да кудряшки каштановые – будто пожизненная «химия». Все чин-чинарем. Одобрено ГОСТом, рекомендовано к потреблению.

День в сказочном государстве шел своим чередом: кукла порхала по институту, мило щебетала с подружками, откусывала крошечные кусочки от пирожков в буфете… Юбочка в горошек, туфельки, бантики. Кукла знала, что ей всегда уступят место в очереди и перенесут через лужу. Подружки обсуждали с куклой новые румяна и покрой модных платьев, юноши заводили песни про звездное небо, дарили шоколадки. А о чем еще – с крошкой?..

Иногда кукла впускала гостей в свою сказочную жизнь. Уютная квартира, пушистые ковры, аромат жасмина. Гости пили зеленый чай из игрушечных чашек и рассказывали Пуговке S свои взрослые, серьезные проблемы. Кукла печально качала головой. Каждая клеточка на ее домашнем фартуке излучала легкость бытия. Идеальный хрупкий сказочный мирок…

…придуманный на радость окружающим.

Пуговка S говорила всем, что занимается балетом. На самом деле дома, по вечерам, она тягала пятикилограммовые гантели и отжималась. Пот катился градом. Кукла хотела стать сильной и накачанной. Она вставала перед зеркалом и искала признаки мускулистости. Но тело оставалось кукольно-идеальным.

Просто Пуговка S хотела стать мужчиной. Непременно большим и сильным. Или хотя бы перевоплощаться в него в определенные моменты… Кукла знала, как должен выглядеть настоящий мужчина: рост два метра, косая сажень в плечах, голубые глаза, трехдневная щетина… А еще – круглая упитанная попа. Знатный такой попец.

Сей идеал – предмет грез соседки Пуговки, Лили. Лилю в компании величали просто L. (От «large» - большая). Все знали: Эль одинока, Эль ищет мужчину. Такого, для которого будет «small». Потому что она – женщина. Она хрупка и нежна. Ну и пусть рост метр восемьдесят, ну и пусть семьдесят кило. Ведь женщина… Эль излучала чувственность: в глазах, губах – сплошные крючки и ловушки. Не вырвешься. Изгибы тела обтянуты тканью без единой пуговицы. Вот придет двухметровый богатырь, и разорвет эту ткань в клочки, и правильно – чего красоту прятать…

Пуговка S хотела прийти к Эль и увести ее за собой. И стать не просто Пуговкой, а пуговкой с одежды Эль. Проще говоря, кукла влюбилась – чувство к Эль постучало в ее сердце два года назад да и осталось там на ПМЖ. Тепло, уютно, мухи не кусают.

Частенько, по вечерам, кукла спускалась из сказочного царства в подземелье. Она накидывала спортивный костюм, зашнуровывала кеды, ерошила волосы – и присоединялась к одной компании в переходе. Молодые люди поручали Пуговке S гитару и пение. Кукла давно научилась тренькать любимые мелодии, поддерживая сильными ручками тяжелую гитару. Пуговка S пела популярные хиты. Иногда – любимое: Земфира, «Синоптики»:
…Что мне косые эти взгляды?
Я вне закона, я синоптик…
В это время косматые парни бегали с шапками, собирая дань с прохожих. Прохожие умилялись. После «сеанса» парни хлопали Пуговку S по плечу: «Молодчина, реальный пацан!..» И сердце куклы переполнялось гордостью. Она даже пила с ними пиво из одной бутылки. Давилась, но пила.

А внешне, для всех – то же сказочно хрупкое бытие куклы. Потому что о куклах заботятся, ими восхищаются, их лелеют. Это только жизнь живых грешных людей полна страданий. Так им и надо.

Иногда у Пуговки S дико болел живот. Она сгибалась пополам и скулила в голос. Иногда она думала про Эль и сердце сочилось тоской. Ночь сотрясала тело куклы в конвульсиях, а утром подушку можно было вешать на веревочку, сушиться. А в феврале Пуговка S обычно простужалась. Температура и бессилие. Забраться в кровать, укутаться и реветь. Ничего не надо. Вот только бы Эль держала ее за руку и успокаивала – тогда нестрашно.

Но никто не приходил и не успокаивал – ни друзья, ни Эль. Пуговка S отключала свет, телефон и запиралась на три замка. Пережидала. Чтобы вскоре опять надеть юбочку в горох и выпорхнуть наружу, источая сладкую беззаботность. «А давай мы никому не скажем…» - договаривалась Пуговка S с самой собой. Ведь куклы не болеют, не ревут и не сморкаются в замызганный платок.


Пуговка S подходила к зеркалу в коротенькой ночнушке – и видела кукольное тельце. Ровненькие ножки, тоненькие ручки. Ничего лишнего. Может, где-то там, внутри, живет двухметровый богатырь. Вот он выберется наружу, и тогда… Но как Эль разглядит его внутри крошечной куклы? Ей живой мужчина нужен. Теплый. А у Пуговки S холодные ноги и руки.
Глупое, глупое зеркало…


Через сорок лет.

Уютная квартира, шелковые подушки, аромат пачули и иланг-иланга. Гитара валяется где-то в кладовке, спортивный костюм истлел. Пуговке S шестьдесят. Она – маленькая, бодрая, ухоженная. Печет вкусные пирожные. Живет одна. Пуговка S очень плохо видит и не может читать мелкий шрифт. А ей иногда приходят письма от друзей. Тогда Пуговка S выходит на лестничную площадку, стучится в квартиру Эль и просит подругу прочесть ей текст.
«Нашей маленькой, веселой, солнечной Пуговке… Оставайся такой же молодой и никогда, никогда не меняйся…»

Эль читает вслух, а за ее спиной слышится зычный бас мужа. Не два метра, не богатырь – но все же, все же…
Рассказы | Просмотров: 153 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 07/12/20 22:13 | Комментариев: 4

1. - Да, юрист она грамотный, только редко практикует в последние лет пять. Может, и примет вас… Любопытнейшая тетка! Уж я-то про нее все знаю. Могу поделиться…
- !!!
- Присаживайтесь. Сигару?.. Кофе?.. Минут через двадцать она будет. Знаете, внешне она чем-то Цветаеву напоминает. Вся немножечко угловато-резкая, тяжеловатый взгляд, каре, челочка… Между нами говоря, ни вкуса, ни женской манкости, ничего… Юбка с кружевами, сапоги – «казаки», сумища а-ля «я ограбила Кировский рынок»… Мхм... Кстати, стишками тоже балуется. Даже сборник выпустила. «Подснежник». Захожу как-то к ней в кабинет: сочиняет… Одухотворенная, шарфик на ветру колышется, губы что-то вышептывают… Я ей: «Алевтина…» Она – с тем же выражением лица: «Явился, сучий потрох…»

2. Я устала пытаться их помирить.
Вчера провела день в салоне красоты. «Фифочка, - презрительно… - ты должна быть выше всяких глупостей…»
Срезала волосы под корень. Откромсала ногти тупым ножом. Прыгнула с парашютом. Работала на стройке. «В зеркало взгляни. Да кто позарится?..»
Научилась вышивать крестиком. Научилась курить. Купила шелковое платье. Купила боксерскую грушу. Вышла замуж. Построила дом, посадила дерево, вырастила сына…
Я должна была их помирить…

3. Мама и папа были профессиональные ссорщики. Ругались много, изысканно и не очень, с битьем тарелок и без. Когда мне было пять лет, мама читала мне на ночь «Дюймовочку». Через час приходил папа, будил меня и читал главы из «Нестора Махно»…
Любила их страшно. На грани развода, но так и не развелись. В семнадцать лет я ушла сама.

4. …потом она замуж вышла. Она мне рассказывала, как первое свидание прошло. Он у ней спрашивает: «Алевтина, а о чем вы в детстве мечтали?..» «Мечтала быть грузчиком, но суровая реальность растоптала чистую девичью грезу…» Это была любовь с первого взгляда.
Вот и все. Еще кофе?
- !???
- Сын… А что сын?.. В шоу-бизнес спрятался. Пародирует известных певиц. Говорят, сама Алла Борисовна смеялась. Талантливый, стервец! Творческое расщепление личности…

5. Стойка «смирно».
6. Подобострастная улыбка.
- Здравствуйте, Алевтина Александровна!..
Миниатюры | Просмотров: 300 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 23/11/20 10:25 | Комментариев: 4

Мечтаю

Быть разорванной надвое

(Но не строго надвое).

И одной половиной – прочь,

Легко, вальсирующе –

Обе ноги подарю.

Пустоглазое сердце

Подарю я другой

Половине –

Той, что останется

На одно лишь мгновение,

Понаблюдать,

Как в твоих зрачках

Засыпает

Умерщвленным осьминогом

Солнце
Верлибры | Просмотров: 194 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 14/11/20 14:31 | Комментариев: 11

Нежности во мне отродясь не было. Вакуум; будто при всеобщей раздаче промахнулись. Ладно; я не трепетная первокурсница, я – Павел Сергеевич Воронов. Муж, отец, гражданин, психотерапевт. При таком послужном списке можно жить даже без ушей, не то что без… этой самой.
Целуя первый раз свою будущую жену, я воспринимал это, как необходимое зло. Вроде как приходишь в гости и вежливо гладишь хозяйскую кошечку. Хозяйка довольна, кошка довольна, а ты… Животных любишь, но покрытый волосками новый костюм, однако, жалко.
Родилась моя дочь, Наташа. Увидев вопящий розовый комочек, я нервно сглотнул и приказал жене: «Заверни ее. По улице понесем – что люди подумают?..» В общем, повел себя, как нормальный отец.
Нет, никакой нежности! Мне сорок. Я приземист, блекл, в меру плешив. Я очень хотел в армию, но чертова близорукость увела в институт. «Белый билет» перетек в красный диплом и увенчался должностью психотерапевта.
В небесной канцелярии моя фамилия последняя. И в списке на тюремные нары, и в списке на Нобелевскую премию.
Их было четыре. Только четыре удара нежности за всю жизнь.

1. Пять раз Земля обошла Солнце. На пятом круге я (случайно!..)_ стал убийцей.
Поселок близ Чапаевска. Голос бабушки, отчитывающей меня, дополняется мычанием коров. Кругление моих щек пропорционально созреванию арбузов на бахче старика Егора. Мальчишки повзрослее таскают эти арбузы, я стою на стреме…
И вдруг я раздавил белого мыша. Толстой, тяжелой сандалией. Мыш («мыш» - мужик, «мышь» - баба, - считал я…) – тепленький комочек, подрагивающей красными бусинками глаз. Мыш был домашний, непуганый. Что-то хрустнуло, земля под сандалией подозрительно заалела. Я совершил убийство и упал в крапиву. На шум прибежали…
Мы хоронили мыша впятером. В сдержанной мужской компании. Мальчишки притащили коробку, сколотили деревянный крест. Закопали на окраине. Положили на холмик две ромашки. Костя стащил из дома бабушкино лекарство на спирту. Выпили. Помянули. Я держал речь. Мне дали вторую кружку настойки…
«Так умирают достойные…» - выкопал я в памяти фразу, услышанную по радио.
Жалобно булькнул настойкой и отключился. Отравление.
Это были самые искренние и нежные слова в моей жизни. Убийцы сентиментальны.

2. Тринадцать раз Земля обошла Солнце. Я нашел у отца на полке драную книжку: на красном фоне черные тени танков и мужчин в касках. «Публицистика и очерки военных лет. 1941-1945» - скромная загогулина в углу…
Глаза мои прилепились к этой книге на три месяца. Невыносимые зверства войны учащали сердцебиение. Я читал на огороде, во дворе, в туалете, ночью (под одеялом, с фонариком). Особенно завораживала фраза «груды окровавленного мяса». Я любил подробности. Эту фразу и другие понравившиеся места я старательно подчеркивал ручкой.
Но отец не поддержал мои модернистские взгляды на литературу. Книга была конфискована и разорвана на листки. На этих листочках сушили яблоки, в эти листочки заворачивали рыбу. Глядя за обедом на эти промасленные обертки, я вздыхал. И рыба не вдохновляла. Я сурово пил компот и уходил. Нежность стояла комком у горла.

3. Восемнадцать раз чертова планета обошла вокруг горящего шара.
Я стоял на перроне. Уезжал в Самару, поступать в университет. Снарядили меня знатно. Провожали, как солдата в «горячую точку» («А пишите мне, мамо, сразу у плен…»). На голове – кепка и очечки, в руках – билет, паспорт и деньги «на первое время».
Это была НЕ цыганка. Девчушка лет шестнадцати. Светленькая, босая, в сарафане и соломенной шляпе.
- Привет, - сказала она.
- Привет.
- Ты едешь в Самару?
- Да…
- Я тоже хочу уехать отсюда. Но черпачок пронесли мимо…
- ???
- Когда Боженька раздавал всякие благости, он отмерил нам, - пояснила девушка, - черпачок – тебе, черпачок – мне. Но он зевнул и пронес мимо меня. И тебе досталось два раза: за меня и за тебя.
- Досадно, - посочувствовал я.
- У тебя есть билет, у меня нету, - синий цветок на шляпе девушки укоризненно подрагивал.
Я безропотно протянул ей билет. Девушка порвала его и кинула в лужу.
- У тебя есть паспорт, а я – никто и звать никак.
Я отдал паспорт. Вскоре обрывков в луже прибавилось.
- У тебя есть деньги, а я питаюсь травой, - укоряла незнакомка.
Я отдал деньги. И их – тоже – порвала.
- Зачем? – спросил я. – Ради справедливости?..
- Да нет. Так. Скучный день… - девушка зашагала дальше по краю платформы. На левой ноге поблескивал золотой браслет. В сочетании с грязными пятками – трогательно.
Я послал ей воздушный поцелуй.
Эта девушка, увы, не стала моей женой. Я уехал и поступил.

4.Голубая планета, скрипя и подвывая, завершила тридцать седьмой круг.
На курортах – бархатный сезон, в моем кабинете – бархатные занавески. «Отклоняющиеся» и «недовольные» сотрудники выплывают из моего кабинета обновленными. Результаты скупой жесткой беседы. Лет пятнадцать я смотрю в это окно с синей бархатной занавеской.
Лет пятнадцать прихожу домой, снимаю ботинки, и моя Лена кормит меня варениками.
В этот вечер никто меня дома не встретил. Дочь была в бассейне. Жена… характерные звуки из спальни не оставляли простора воображению. Скрипела кровать: скрип-скрип…
Я надел ботинки и ушел. К другу Коле. Через два дня Лена пришла ко мне: я лежал на полу, в винно-водочных ароматах.
- Привет, - весело сказала она (красивая. Бодрая. И выше меня на два сантиметра). – Да, я тебе изменила. Изменяла и буду изменять. Извини, но ведь ты – ничтожество.
- Знаешь, что? – веско сказал я. – Сделай мне вареников. Жрать охота… - Нежность впервые проклюнулась в нашей семье. Можно было жить дальше.
Рассказы | Просмотров: 155 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 14/11/20 14:28 | Комментариев: 7

Десять тридцать вечера.
Косте семь лет. Он сидит на диване, насупившись, вяло обрезает ножницами бахрому со скатерти. Иногда смачно давит пальцами пробегающих тараканов. Ему скучно.
- А когда придет Леррра? – спрашивает мальчик. Он произносит твое имя именно так: Леррра. Он любит все рычащее.
- Через часок, - безмятежно отвечаю я, отбирая у Кости ножницы.
- Она обещала склеить мне космический корабль. Я тогда полечу в космос, и Леррру возьму с собой… Одному скучно.
Нет, поглядите. Маленький белобрысый паршивец в круглых очках. Он ковыряется в носу и смотрит сквозь меня. Я ведь не Леррра. Я всего лишь Лара, без роскошно рычащей начинки. Я – так, приставка. Закуска перед основным блюдом.
- Ты так обожаешь Леррру?
- Угу. – Костя оживляется, подбирает под себя тощие ноги и неловко сталкивает со стола лампу. Обормот. – Она апельсинами пахнет, очень сладко, и волосы у нее оранжевые. Она ругается так смешно – моя мама оторвала бы ей башку. Леррра умеет дым колечками пускать, и она такие истории рассказывает…
Да, милая… Костина мама точно оторвет тебе башку. И мне заодно…
- Ну, ты тоже ничего, - снисходительно добавляет мальчик и треплет меня по голове, будто я – большая лохматая собака. Я сижу на полу, рядом с диваном, и тупо разглядываю табло электронных часов.
Мне тридцать пять лет, я – в меру упитанное чудовище с вздыбленными волосами и длинным носом. Близорукая сова в мятом свитере. Я десять лет свято верна тебе, как та шизоидка Пенелопа, и я даже научилась сносно готовить. Вечерами я сижу с чужим ребенком – я уже выучила наизусть сказку про Карлсона, но не умею клеить космические корабли. А ты ласково зовешь меня Уродинкой. Жизнь прекрасна…

Час тридцать.
Ты забегаешь в квартиру, сбрасываешь босоножки на шпильках и со стоном падаешь на пол.
- Ни одного такси! Что за… Пришлось пешком. По темноте. У меня две мозоли! – ты вытягиваешь ногу и с возмущением демонстрируешь свои мозоли. Дескать, полюбуйся…
Я молча сажусь на пол рядом с тобой. Протягиваю тебе сигарету. Ты куришь, пуская дым мне в лицо. Эгоистка. Я хочу напомнить про пассивное курение, но молчу.
- Там было здорово, - вздыхаешь ты. – Красивая безмозглая вечеринка. Все безмозглые и пьяные в хлам… Это стильно. А при моей профессии – noblesse oblige – нельзя сидеть дома… - Ты очень богемно взмахиваешь сигаретой, строя из себя светскую львицу.
- Странно, что никто не подвез тебя до дома, - ехидно замечаю я.
Ты жмуришься и кладешь голову мне на плечо. От тебя пахнет терпкими духами, шоколадом, и – слегка – коньяком. – Не подвез? Ха! Да они предлагали наперебой! Даже деньги за это обещали! Но я люблю гулять…
- Не прислоняться! - резко бросаю я и поднимаюсь с пола. Дурацкая надпись в электричках – обычно от нее остается только «Не слон я»…
- Я трезвая! – ты возмущенно вскидываешь на меня честные глаза. Обнимаешь мою ногу.
- Дело не в этом. Будешь рис с курицей?
- Конечно…

Два часа ночи.
Тесная кухня. Стол, плита, холодильник «Минск» и пара сантиметров свободного пространства. Ты сидишь за столом – босая, в призрачной комбинации. Пьешь чай с лимоном, заедая конфетами «Рафаэлло». Пустая трата денег. Ну и ладно – деньги не мои.
- А мне вставать в шесть… - вспоминаю я. – Ехать на другой конец города, чтобы выслушивать жалобы на вселенскую несправедливость.
- А у меня свободный график.
- Мерзавка. Опять до полудня будешь спать?
- Да, если не разбудишь меня поцелуем.
- Может, тебе и кофе в постель?..
- Да. Две ложки сахара.
Я смотрю на твои изящные руки с тонкими пальцами, перевожу взгляд на свои ладони. Крупные. Неженственные… Пальцы словно связка сосисок. А как я ненавижу свои плечи – предмет зависти любой пловчихи… Какое наслаждение – жалеть себя.
Ты берешь мою руку и начинаешь облизывать каждый палец, по очереди. Очень медленно. Ты любишь сосать их, словно леденцы. Я покоряюсь.
- Чего ты хочешь, Уродинка? – вдруг спрашиваешь ты.
- Хочу спать. Хочу принять душ. Теплый. Хочу похудеть на пять килограмм…
- А просто – по жизни?
- Я детей люблю, - вырвалось у меня. – Очень… Они такие разные все. Подумаешь, сперматозоид плюс яйцеклетка – а получается новая галактика. Но лучше все-таки близняшки. Им не так одиноко. Из меня правильная мамаша вышла бы – я же закончила психологический…
- Зачем тебе дети? У тебя есть я.
- Тебе через два года тридцатник.
- Я сожгу свой паспорт, а пепел проглочу.
Ты начинаешь что-то вытворять с моими волосами. Я вздрагиваю, чувствуя твои пальцы на шее и плечах. Это самая сильная из моих эрогенных зон. Я закрываю глаза и исчезаю.

…И какого дьявола меня понесло в тот парк?
Лариса, 25 лет, красный диплом, престижная работа… Большие карие глаза, наконец. Ну полновата, ну на грузинку похожа – и что? Зато – изюминка… Мою фотку можно было выставлять в музей «Гордость Козлодрючинска», если такой музей существует.
Сашка только что защитил кандидатскую, и мы буянили на сто катушек – десять человек набились в крошечную «хрущевку». Я тогда выпила лишнего. Прижалась к Сашке и прошептала, что хочу замуж, и хочу детей. Близняшек. Он не ответил.
Мне стало скучно. Я просто ушла – никто и не слышал. Пошататься по улицам… Пустынный парк, полнолуние… Я легко могла бы встретить местного маньяка-убийцу, о котором в то время было слышно из каждой табуретки. Но мне не повезло – я встретила тебя.

Ты как раз ушла из дома. Мне не было тебя жалко: я видела тебя насквозь, в серых глазах было столько нахальства, и агрессии, и одиночества… Но мне не было жалко. Просто моя квартира была для меня слишком большой.
Единственное, о чем я тебя попросила – оплачивать свою половину счета за газ и электричество. Спать со мной я тебя не просила. Потому что просить об этом не пришлось.
Какое же все-таки свинство: звать человека Уродинкой из-за родинки на бедре.


Мой взгляд случайно падает на твою шею. Так, пустяки – несколько свежих засосов. Я отталкиваю тебя, подхожу к окну. Чернильная ночь – под цвет моего свитера и настроения.
- Что, хотелка еще не отсохла? – дружелюбно спрашиваю.
- Не бери в голову. Это всего лишь мужчины. Мужчинки. Мужичонки… Это все равно что съесть пирожное или сходить на массаж.
- А я из окна выпрыгну, - так же дружелюбно говорю я.
- Ну, давай…
Я распахиваю окно – опять заржавели шпингалеты – и прыгаю вниз. Благо, наша квартира на первом этаже, и мы обе это знаем.

Два тридцать.
Я сижу на скамейке у подъезда. Вокруг – темень. Я ежусь под своим свитером, но не спешу возвращаться домой. А ты – там, в тепле… Уже полчаса как спишь.
Мне не страшно. Обман зрения, кажется – будто не ночь, а утро. Я хорошо представляю, как все было бы утром.
Сначала выбегут Стрельниковы из пятой квартиры. Впереди, вприпрыжку, Крыса – их ужасная дворняжка. Она облает меня собачьим матом. За Крысой – Костя, он приветливо махнет мне рукой, и важно прошепчет: «Передай Леррре – экипаж готов к полету…» Его родители слегка развлекут меня беседой. «Как вам эти прекрасные кучевые облака? Во сколько прием сегодня? Голубушка, а как-нибудь подешевле к вам можно записаться? А то моя тетя из Астрахани…» Минут десять – легкая разминка.
Затем вальяжно выплывет тетя Глаша – сплетница старой закалки. «Что, Ларочка, как здоровье?» «Спасибо, теть Глаш, не жалуюсь» «А замуж не собираешься?» «Да нет, теть Глаш, чего с ним торопиться, с этим замужем…» «А сколько тебе?..» «Тридцать пять» «А этой твоей родственнице… как ее… племяннице двоюродной?» «Лере двадцать восемь» « А она, случайно…» «Нет, замуж не собирается» «Тьфу на вас, черти…»
После выбежит Гришка из девятнадцатой – он вечно опаздывает на работу, вылетает встрепанный и помятый.
«А что ты сидишь?» - удивится он. «Вот, сижу…» «А пойдем вечером на выставку кактусов…» «Гришечка, я слишком старая для тебя и слишком молодая для кактусов…» «А заходи в гости вечером – просто так… Посмотришь, какой я пылесос купил…» «Спасибо, Гришечка… Когда купишь «Бентли» – позови обязательно»…
А может, не так?.. Может, я раз и навсегда объясню тете Глаше, почему я все еще не замужем… Может, я скажу соседям, что Леррра – никакая не родственница, а просто мы вместе спим… А может… Может, я пошлю все к черту, и приму Гришино приглашение, и прижмусь к нему, скажу, что хочу детей, близняшек… А может…
Может быть.

Три двадцать.
Возвращаюсь без всяких понтов, через дверь. Ты все так же сидишь за столом, делаешь вид, что стоически ждешь меня. На самом деле – зеваешь и клюешь носом. Пепельница переполнена окурками.
- Свет выключить? – спрашиваю я.
- Ага…
На кухне воцаряется темнота. Эта темнота обнимает меня за талию, забирается руками под свитер, дышит в лицо табачным дымом… Я слегка отстраняюсь. Мы стоим так в темноте и молчим. Твое лицо в миллиметре от моего.
- У тебя, наверное, кризис среднего возраста, - произносит темнота твоим голосом. – Это пройдет…
- Хочу простудиться и лежать в постели, и чтобы за мной ухаживали, поили теплым молоком, читали вслух книжки…Хочу плакать. И чтобы не смеялись, а утешали…
– А чего хочешь больше всего?
- Больше всего – вот так вот стоять с тобой на этой кухне. Давай не пойдем спать…
- Давай…

Три пятьдесят.
- А мне вставать в шесть… - вспоминаю я.
- А у меня ноги заледенели… - вспоминаешь ты.
Ты садишься на табуретку, а я глажу твои ноги, отогреваю их своими руками и дыханием.
За десять лет ничего не меняется. Те же раскладушки, тот же холодильник. Та же дневная жизнь, ее заботы и соблазны. И те же вечера. Никто не знает нашу тайну. Никто не видел, как я пересчитываю седые волосы в волосах и как ты сутулишься, когда надеваешь каблуки. Вечером мы – темные бесплотные тени, одинокие и переплетающиеся в своем одиночестве. Одинаковые в своей музыке и в своем молчании. Наше молчание – это не безмолвие, это танец теней: иногда танго, иногда румба, иногда – фламенко. Луч солнца на снегу, апельсины, глинтвейн, дрожащие тонкие пальцы. Мы редко обнимаемся. Напряжение оголенных проводов. Близость в расстоянии. И это вечное балансирование на грани, над всеми чудовищными мирами, новый, прекрасный мир…


Четыре часа.
Ты держишь меня за руку, лежа на своей раскладушке. Я наклоняюсь и целую тебя в лоб. Мы обе устали, и больше ничего не хочется.
- Хочешь, я расскажу тебе сказку? – говоришь ты тоненьким голоском. – Как я рассказываю Косте, когда мы клеим макет космического корабля.
- Нет. Я хочу спать.
- Лет через десять, в старости, - начинаешь ты, - мы совсем обветшаем. Мы будем толстыми, ленивыми бабами. Мы даже перестанем работать, потому что у нас будут огромные сундуки золота… Посреди квартиры вырастет финиковое дерево, а готовить завтрак нам будут роботы… - твой голос становится все тише, и, наконец, Морфей забирает тебя в свое царство.
Я сплю, и мне снится огромный, сияющий космический корабль. Он улетает без меня. Я провожаю его взглядом, пока он не становится похож на точку в конце предложения.
Рассказы | Просмотров: 179 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 11/11/20 15:08 | Комментариев: 2

С ним? Вот с этим? Вместе?.. Эта мысль была настолько абсурдна, что даже понравилась Тоне.
Они могли бы стать хорошими друзьями, но стали всего лишь любовниками. Они работали над совместным проектом – писали сценарий для детской сказки. Тоня придумывала свою версию, Тимур – свою. Потом планировалось слепить из этих наработок нечто общее.
- Ты мне будешь помогать, - она проскочила, не здороваясь, в задымленную область холостяцкой лачужки. Потеряла студенческий билет, дырка на колготках, устала после лекций… Нет, чай не буду, не кури при мне, расскажи, в каком виде это писать? Ты-то десять лет этим занимаешься. Спасибо, провожать не надо, какие мерзкие обои в горошек…
- Мутант, - сказала она, стоя под дождем на остановке. Улыбнулась.
Так продолжалось еще три дня. На четвертый день Тоня засиделась до ночи. Автобусы не ходят, звонок родителям…
Нет, - сказала она уже под одеялом. – Мы не будем этого делать. Сейчас я отвернусь и засну. Мы, конечно, не будем – я знаю, что ты меня не любишь, что время страшное – СПИД и сифилис… Я решила – не надо. Иди ко мне…
- Мутант, - решила она, когда увидела Тимура через месяц пьяным, в окружении каких-то девиц. Решила отрезать косу и перейти, наконец, на филфак.
От них целый год дожидались оригинального сюжета.
Тоня приходила сама, но уходила теперь через полчаса. Тимур завел другую. Тоня завалила сессию. Через полгода кто-то из них сделал аборт, а кто-то – запил.
На филфаке Тоню выделили как «умничку». Родители ожидали наград, грамот, и свадьбы лет эдак через пять (сейчас надо учиться). Тонина лучшая подруга сохла по Тимуру еще с детства, хранила его публикации и фотографии.
Тоня звонила по пятницам. Работа продвигалась. Он хвалил. Тимуру дали отпуск, он уехал в байдарочный поход и взял с собой не ее.
В сентябре Тоня вылечилась от анорексии и сдала хвосты. Звонила раз в месяц. Работа над сказкой шла к концу.
Она поблагодарила его за помощь изысканными ругательствами, подслушанными в университете. «Мутант» было среди них самым лестным. Глухая баба Нюра из 70-ой квартиры узнала все подробности неразборчивой интимной жизни высокомерного щегла из семьдесят второй.
Работа была завершена. Расставание было неизбежным, спасительным, логичным выходом. Они поженились.
Тонина сказка получилась похожей на «Спящую красавицу», только героиня в финале увидела дом и семейку своего принца, забралась в хрустальный гроб и заснула теперь уже навсегда.
Сказка Тимура смутно напоминала «Робинзона Крузо», только герой в конце сошел с ума, истребил весь мир и закайфовал на своем острове.
Рассказы | Просмотров: 136 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 09/11/20 00:12 | Комментариев: 3

Я бы убила тебя

Шутя, легким щелчком,

Но ты слишком ждешь этого,

Как ждет удара

Ударивший.

Я бы ненавидела

Твои мысли-корни,

Твои слова-ветви,

Твои руки-листья,

Но я прощаю

Единственно для того,

Чтобы жить.

…Просто дерево,

Вдруг выросшее

Посреди комнаты.
Верлибры | Просмотров: 165 | Автор: Дина_Меньшикова | Дата: 09/11/20 00:10 | Комментариев: 3
1-50 51-55